Love me, hit me

      — Ещё!              Удар по скуле.               — Сильнее!              Удар в нос.               — Слабак!              Удар в челюсть.               — Давай же!              Удар в глаз.               — Бьёшь как девчонка!               Феликс, закипая до предела, перевёл дыхание и проехался по лицу Минхо снова. Он увеличивал силу удар за ударом. Уровень его ярости повышался с каждой намеренно брошенной в него, как плевок, фразой. Феликс отбивал от себя эти неприятные слова, задевающие, порочащие достоинство.              — Заткнись! — прорычал блондин и, оттянув ворот свитера на парне под собой, поднял за него вверх, с размахом вдавливая обессиленное тело в пыльный асфальт.              У Феликса скопились в уголках глаз слёзы, подступившие внезапно то ли от унижения, то ли от того, что ему трудно было смотреть на Минхо в таком состоянии. Они оба на грани. Но вопреки всем нормам морали, нравственности и адекватности делали то, что должны, без чего не могли существовать.               — Только языком чесать и умеешь, мелкий! — сплёвывая на пол рядом с собой вязкую смесь из крови и слюны, хриплым задыхающимся голосом произёс Минхо.              У парня уже разможжённое в мясо лицо. Но ему этого мало. Нужно снова повышать ставки.              — Правильно отец говорил, что ни хуя ты не стоишь в этой жизни. Даже бить нормально не можешь. Ещё зареви давай, тряпка, — издёвка подкрепилась окровавленной жуткой улыбкой, застывшей на лице Минхо.              Несколько, словно дробью, посыпавшихся ударов и финальный, прилетающий прямо в висок, вырубили лежачего окончательно.              Феликс, совсем не удивившись исходу, лишь напоследок слегка потряс парня, проверил дыхание и пульс, после чего, вызвав скорую и дождавшись её появления, поскорее скрылся, чтобы остаться незамеченным.

***

      Через три дня наконец разрешили посещение палаты, в которую положили Минхо на лечение и реабилитацию.              — Врачи сказали, что меня нашёл какой-то случайный прохожий и вызвал скорую. Неизвестно, что со мной было бы, пролежи я в таком состоянии на холодной земле ещё несколько часов… В этот раз ты превзошёл все мои ожидания, братец! — с искренней счастливой улыбкой сказал старший Ли.              — Рад, что ты быстро восстанавливаешься, Минхо. Но тебе не кажется, что уровень насилия постоянно возрастает? Тебе всё мало, и каждый раз ты хочешь больше. Я же однажды и убить тебя так могу. А я не хочу этого, — с грустью в голосе заявил Феликс.              — Эй, малыш, Ликси. Тебе ведь тоже мало… Ты же понимаешь, что без меня не получишь необходимого, как и я без тебя? Мы с тобой, очевидно, были созданы друг для друга.              — Да, нас породил один монстр. Жестоко…              — Я прекрасно понимаю, что ты потом сразу пришёл домой и подрочил на случившееся. Так всегда происходит. Любимый Ликси… Такой порочный, а строит из себя саму невинность.              — Я и не спорю. Просто у меня потребности более безобидные. А вот за тебя я очень боюсь. Ты своими желаниями сам себя в могилу сведёшь моими же руками…              — Успокойся, мы что-нибудь придумаем. Люблю тебя, солнышко, — Минхо протянул Феликсу ладонь, которую тот сразу вложил в свою и слегка прикоснулся к ней губами.              — И я тебя, брат.

***

      Минхо и Феликс выросли в семье, где поколение за поколением одно чудовище создаёт нового. У парней с детства формировалось неправильное представление о любви. Старшего сына отец постоянно бил, на младшего руку не поднимал, но уничтожал словесно, доводя до слёз унизительными оскорблениями. После того, как физическое и моральное насилие прекращалось, каждый слышал в свой адрес пустое, но казалось, что искреннее: “Люблю тебя, сынок”. Зачастую после стойко вынесенных страданий мальчики получали дорогие подарки, будто отец пытался загладить вину, когда осознавал, что творил с родными сыновьями. В этой семье любовь приравнивалась к унижению, к боли.              В период пубертата мальчиков отец умер. С ним умерла и любовь. Больная, неправильная, извращённая. Другой они не знали.              Минхо однажды попросил младшего врезать ему. Феликс долго сопротивлялся, но тут же осуществил желание брата, услышав из его уст: “Какой же ты трус! Ничтожный!”              Минхо был старше, от того смышлёнее и хитрее. Он понял весь расклад гораздо раньше, чем его младший брат.              Так любовь вернулась в их жизнь. Парни дарили её друг другу, больше никто не мог. Проблема для них была лишь в том, что каждый раз хотелось зайти ещё дальше. Но и это решаемо, пока они вместе.