Хрупко$ть

      Tom Odell - Black Friday

      Он безжалостен к себе.       Как и всегда глаза его полны тяжести и гнетущей пустоты, когда он выходит из автомобиля перед зданием компании в центре города, что он так ненавидит и чьим добровольным пленником он является.       Его знают все, но не знает никто.       Улыбаться на камеру его научила не мать, а коммерция.       Чудовище уже наступает на пятки, а потом отжирает по кусочку от измотанной плоти. В мире в котором твоя жизнь — товар, иногда очень хочется выйти на улицу и исчезнуть. Сесть в автомобиль и уехать вникуда, жать педаль в пол до тех самых пор пока не закончится топливо в баке.       Иногда Хосок понимает тех, кто вышел из дома и не вернулся. И тех, кто никогда не выходит из дома — он понимает тоже.       Сегодня по расписанию у него физическая подготовка, встреча с продюсерами, очередная десятичасовая репетиция, а вечером встреча с продюсерами на открытии нового модного заведения.        «Спаси меня», — фраза, что давно не течет по венам артиста, не отражается на его цвете кожи и в пустых глазницах... Там теперь всегда горит профессионально выставленное освещение. Там всегда пахнет кровью, слезами и потом.       Только запах этот слышен лишь ему самому.       Ему уже все равно и больше не одиноко. Его верные друзья — снотворное, кофеин и работа.       Он всего лишь мешок с костями, выполняющий программу максимум изо дня в день. Вся жизнь — витая лестница, вымощенная костями тех, кто не справился, сдался. Тысячи никому не известных имен и он ступает по ним каждый день, каждый час, минуту, секунду, лишь иногда опираясь о перила и высвобождая своё нутро, выплёскивая наружу нечистоты — продукты жизнедеятельности жестокой, пластмассовой, никчемной эпохи.       Среди этих раздавленных лиц он всё еще видит Ёнджуна. Прошло два года с тех пор как он покинул Корею, а образ друга всё еще встаёт перед ним по ночам, когда он пытается уснуть в своей роскошно обставленной Манхэттенской квартире.             Хосок знает: в этом бизнесе выживает сильнейший. Только что делать, когда тот, кто оказался слабее был твоим единственным в мире другом...       Тело его теперь кормит земляных червей на кладбище в окрестностях Сеула, как и тела десятков других, чей позвоночник чудовище прокусило напополам... Он всё еще слышит как земля сыплется на крышку гроба, как отбивает по дереву последний марш.       Нет, этого не должно было произойти. Он не должен был уйти так рано. Говорят, суицид — это выбор.       И Хосок ненавидит этот выбор друга, а порой, он ненавидит Ёнджуна. За то, что бросил. За то, что оказался слабее...       За то, что оказался таким хрупким.       После ряда изматывающих физических упражнений, Хосок, уставший и вялый плюхается в салон авто исполинских размеров, которое как кабинка аттракциона повезёт его к следующему крутому, но такому предсказуемому повороту.        Авто глохнет на светофоре — сбой в матрице этого идеального дня. Хосок делает выдох и видит как стекло покрывается мутной дымкой.       Он проводит пальцем по ней и вблизи замечает мужчину, который стоит за за стеклом.       Тоже азиат. На нем нет ничего кроме боксеров цвета асфальта. Кожа его бледна, где-то с покраснениями, с полосами, что образуются от пережатия тканей одеждой. Руки — длинные, исполосованные бирюзовыми венами лежат вдоль тела — честно, открыто и уязвимо.        Тела, в конечном итоге — единственное что у нас есть. Этот человек, видимо, готов принести и его в жертву зубастому изуверу-городу.       Бесстрастный взгляд обращен на него из окна индустриального здания напротив. Над «витриной» название неизвестного ему бренда «F». Хосок опускает глаза и замечает ценник у ног человека.       Мужчина за стеклом продаётся?       Глаза того встречаются со взглядом Хосока. Ясный, спокойный взгляд, выражающий священное ничего.        Хосок слышит собственный вдох, и погружается под воду. Недостижимая бездна, вечное спокойствие, облегчение от того, что больше некуда бежать, некуда стремиться, ведь монстр уже ухватил тебя за хвост и утащил в своё теплое брюхо. Вот что чувствует Хосок, утопая в бездонных недрах этого взгляда.        Сбой устранён. Жизнь идет дальше.       Ещё быстрее начинает крутиться колесо в его клетке. Хосок все еще держит палец на стекле, пытается зацепить облик человека за ним кончиком ногтя, но тот ускользает — пропадает среди тысячи других — таких же витрин.       В лице мужчины не было ни узнавания, ни интереса, ни отвращения.        Ничего — это то, что Хосок видит уже давно, когда смотрит в зеркало каждое утро. Но видеть это в другом — откровенно, волнующе, странно.       Будто кто-то знает его секрет. Знает, что он хочет раствориться в воздухе, стать атмосферой по пять раз на дню.        Он знает: это очередная уловка. Наверняка это шутка, показуха, неумелая бутафория. И мужчина стоит там всего лишь с десяток минут, а потом заливается смехом, одевается в свои дорогущие шмотки и движется в сторону ближайшего фастфуда.        То, что нужно миру — не искусство, а контент. Прикормка ненасытному монстру.       И все же картина эта преследуют Хосока до самого конца дня. И даже сквозь бокал шампанского, конденсат которого стремиться разбиться о барную стойку, он всё ещё видит эти глаза.       Когда вечер подходит к концу, что-то внутри шепчет ему спуститься по лестнице к заднему выходу бара и скрыться во тьме полной огней мегаполиса. Он заплатит таксисту немалую сумму, но доберётся до нижнего города, до странного окна, до странного человека, который, он в глубине души знает: всё ещё там.       Он знает: это и есть его шанс на побег от своей гниющей реальности.

***

Tom Odell — True colors

      На часах десять вечера. В помещении «магазина» горит бледный свет. Мужчина всё ещё там: обнажен, неподвижен и безразличен.        Хосок заходит внутрь и видит белокурую девушку, которая сидит за «прилавком». Только вдоль стен не стоят стеллажи с каким бы то ни было «иным» товаром. Он будто оказался посреди вакуума, где нету никаких признаков жизни. Эта комната могла бы быть такой же пять десятков лет назад. И впервые за долгие месяцы на таком молодом, но уже осунувшемся лице Хосока появляется еле заметная эмоция — коктейль из недоумения, досады, и исступления.        — Добрый день! — говорит девушка, улыбаясь. Это проступает веной колючего раздражения на его лбу. Она замолкает и протягивает Хосоку простенькую брошюру.       «Только что вы стали частью проекта авторства отца современном перформанса — Мин Юнги. Интерпретация остаётся за вами. Правила перформанса: «Нет никаких правил». После окончания перформанса у вас будет возможность получить личный портрет от самого художника. Картина, с вашего разрешения, будет выставляться на домашней странице проекта. Если вы согласны продолжить экспириенс, на стойке регистрации вам выдадут договор для подписания».       — Занятно… — холодно хмыкает Хосок в сторону девушки и оглядывается на макушку мужчины в окне.        Он подходит к тому так близко, что может разглядеть все неровности на его теле. Черные волосы уложены за ушами. Только одна непослушная прядь ниспадает на лоб, касаясь небольших морщинок на бледной коже. Ни одна черта не ускользает из под цепкого взгляда Хосока. Он не святой — смотрит нагло на тонкую линию волос, что с живота опускается к самому низу под резинку боксеров.       Когда-то влечение значило для него много, но только не сейчас. Он сам не заметил, как впервые за пару лет чувствует что-то внизу, и сглатывает слюну.       В зрелище этом нет эротики. Мужчина не похож на инстаграмных фитнес моделей. Но в нём есть что-то другое, чему Хосок еще не нашел определение.       На сгибах локтей мужчины он замечает пару «дорожек».       Такие-же отметины видны и на ступнях. Хосок знает, что это значит. Ёнджун делал так же, когда не хотел чтобы менеджеры раскрыли его секрет.       Глаза человека в витрине всё еще обращены наружу, к улице, где спешащие автомобили обдают брызгами стекла кофеен, а люди кутаются в пальто, поднимают к лицу острые воротники плащей и прячут руки в карманы до упора.       Хосок думает о том, почему он не останавливал друга. Должно быть он, и в самом деле, молодой, наглый, жестокий — ребёнок этой проклятой эпохи. Болты в его висках закручены надёжно и крепко.       И ему не сбежать...       Он смотрит на ценник. Достаёт из сумки пластиковую карту и бросает на стол «продавщицы». Та округляет невинные глаза, хлопает слипшимися от туши ресницами.        — Беру, — произносит Хосок с расширенными зрачками.       Женщина достаёт из ящика стола лист бумаги с договором. Хосок подписывает не глядя, не думая. Ему всё равно. Он просто цепляется за эту соломинку — за возможность решить что-то в этой жизни самому.       И возможно — исчезнуть.       — Я останусь. Хочу проверить, действительно ли он это… совсем не шевелится… А какать куда ходит? Ах, ну да, он же ещё и не жрёт ничего наверное…       Девушка смотрит на часы и достаёт из другого ящика бутылку, наливает из неё воду в стакан и с трубочкой подходит к витрине. Хосок следует за ней. Она подносит трубочку к губам «экспоната» и тот делает пару неспешных глотков. Хосок видит как двигается вверх-вниз кадык мужчины и ощущает как кровь приливает к собственным щекам.       Ему хочется дать себе пощечину. Как же он мерзок...       Ночь окунает цепкие лапы в трепыхающееся нутро города. Хосок сидит на полу рядом с витриной, молча, рассматривая меняющуюся каждые пару секунд мизансцену, что освещается светом из множества окон офисных зданий.       Он не знает: зачем он здесь и почему его кредитка всё ещё лежит на глянцевой столешнице в конце помещения.       «Продавщица» уже покинула здание и закрыла их вместе. Она поверила Чон Хосоку... А он поверил двум неизвестным. Она наверняка знала кто он. Знала, что он самая большая гайка в коммерческой машине этого города, самый крупный рекламный плакат на Таймс сквер.        В темноте, кажется, что он может услышать дыхание «F»…        «Fuck society…» — проноситься в голове, когда та наливается свинцом и падает прямо под босые ноги отца современного перформанса.        Он засыпает впервые за эти пол года — в скрюченной позе, в жестких и смятых джинсах, свисающих с костлявых бедер, подставляя ночной прохладе свою поясницу.        Непоколебимое лицо отца перформанса трогает еле заметная улыбка. 

***

Tom Odell — Best day of my life

      Глаза Хосок открывает когда полуденное солнце бросает свои лучи за блестящие от капель дождя тротуары в окне. Он всё ещё тут — на полу в витрине. Он сам стал экспонатом этой, бессмысленной на его взгляд, выставки.       Рядом с ним пусто.        — Эй, парень... Голоден? — слышит он за своей спиной низкий и хриплый голос. Носа касается горький аромат свежесваренного кофе. Хосок оборачивается и выглядит наивно и нелепо, как нашкодивший щенок, который смотрит на своего хозяина. Голос мужчины застал его врасплох. Он не знал что творил вчера и надеялся что это было лишь минутным помутнением, лишь сном. И он просто выпил снотворного и завалился спать в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде.        Одетый в синий спортивный костюм, мужчина сидит за тем самым «магазинным прилавком», листает свежий выпуск «Таймс» , потягивая губами кофе из миниатюрной чашки и смотрит на Хосока с ухмылкой.        — Мин Юнги, — представляется тот, — А тебя как зовут?        Хосок в недоумении — как этот мужик может не знать его имя... Почему он обращается к нему на ты, и почему его никто не разбудил раньше. Сегодня у него репетиция. В груди снова ноет это безрассудное желание — сбежать. Он молчит, но замечает свою кредитку, которая все еще валяется на столе перед странным мужчиной.       — А ты неразговорчив… — бормочет тот, — и, кстати, какать я хожу наверху — там квартира, где я остановился.       Хосок краснеет, отчего выглядит школьником, которого отчитывает учитель.       Да — он звезда, он богат и влиятелен. Но, по сути, он всё еще мальчишка.       Хосок не подаёт вида и выдаёт гордо и невозмутимо :       — Я готов заплатить. Это же ценник, так?        Юнги смеётся:       — И чего же хочешь?        — Я нанимаю вас чтобы вы... Чтобы вы похитили меня…       — Такого запроса я ещё ни разу не получал, — улыбается художник, — а риски оправданы?        — Вы… я дам тебе нарисовать меня. Портрет. Так, наверное, было сказано в договоре?       — Хочу заметить, что это на добровольной основе, но если ты и правда не против, — Юнги становиться серьёзным, — обычно я следую за людьми, изучая их обыденность, но похищать никого еще не приходилось.       На лице Хосока появляется усмешка. Он чувствует себя главным. Он чувствует себя особенным. Он пользуется кем-то, так как когда-то пользовались им самим.       Он согласен.       Хосока наверняка уже ищут в компании. Но это уже неважно. Он уже давно не верит никому, но готов поверить безумной, преступной пустоте которую видел в глазах странного мужчины вчерашней ночью.       — Тогда я похищу тебя вечером. Сейчас мне нужно поспать, — Мин Юнги зевает и потягивается. Синяя толстовка приподнимается и оголяет полоску кожи живота, — Если у тебя нет дел, можешь остаться здесь.       Он разговаривает с Хосоком почти как с назойливым ребенком, которому пообещали конфету или игрушку. Это злит и Хосок хочет уйти, показать что у него полно дел. Но живот начинает урчать, а выходит на улицу без маски и очков — социальное самоубийство.        — Наверху есть лапша, — кидает Юнги.       И Хосок покорно двигает задубевшие от сна ноги наверх за мужчиной.        — Не понимаю я вас — художников, к чему было всё это, — он наглеет обращаясь к кому-то старше его на «ты». Он уплетает лапшу быстрого приготовления за обе щеки, которые начинают наливаться розовым цветом. На его столе давно не было такой еды. И когда предоставлялась возможность, он по привычке засовывал в себя побольше.       Расстройство пищевого поведения — второе имя Хосока.       — А что ты увидел в этом?       — Я? По-моему, это полный бред. Стоять голым с ценником на витрине как какая-то блядь.       — А тебе не кажется, что все мы в этом мире немного бляди?       Лапша застревает у Хосока в горле.       Он прав. В этом мире всё покупается и всё продаётся.        — Есть ли хоть что-то, что не стоит денег, Хосок?        Откуда он знает его имя...        — Имя было написано на карте, — поясняет мужчина.         — Время, — отвечает Хосок.       — Ты прав, пока это так...       Хосок понимает что и тут Юнги может оказаться правым. Возможно, когда-нибудь склизкие лапы чудовища доберутся и до времени. Богатые смогут жить дольше, бедные будут уходить рано — больные, забытые, ненужные...       — Поговорим вечером. А сейчас — я спать, — Мин Юнги произносит это так, будто знает Хосока много лет и они хорошие друзья, а потом закрывает за собой дверь в спальню.        Только сейчас Хосок осматривает скромную обитель художника. Это кирпичное здание на отшибе. Почему-то он выбрал именно его. На улице шумно, грязно и воняет кебабом из тележки на колесах, которая припаркована в конце квартала.       Хосок видит на диване «Таймс», поднимает и разворачивает газету на первой странице.       Заголовок гласит:

      «Солист Парижской оперы найден мертвым». 

      Ещё одна измождённая душа...       Хосок находит старый CD-проигрыватель. Он уже понял, что Мин Юнги старше. Но, неужели, настолько... Он надевает наушники и нажимает кнопку «play».       Диск начинает вращаться:

«Сегодня — лучший день в моей жизни,

Всё, чего я желал вчера — это умереть,

А сегодня я рад тому, что живу...»

— Пошлятина... — выдыхает Хосок.

***

JVKE - golden hour

      

      Когда на город опускаются бордовые сумерки, они стоят у выхода из «галереи». Юнги одет как обычный работник какой-то IT-компании: голубые джинсы, черная битловка и большая кожаная куртка.        — Теперь ты часть «F». Ты можешь повернуть назад в любой момент.       Хосок усмехается. Неужели художник думает, что сможет затянуть его в свои странные игры.       — Да не вопрос, — кидает он с безразличием и затягивает шнурки на кроссовках. Надевает маску и тёмные очки. Они ступают в темноту заднего двора, где бездомные коты лакомятся объедками, что вынесли из соседнего ресторана-бистро.        Юнги берёт тонкую кисть Хосока в свою, заставляя того оторопеть от такой фамильярности. Художник тянет его к улице, шаги становятся всё быстрее, пока они не срываются на бег.       Они проносятся мимо кафе и баров, между телами бездомных, что расположились прямо на тротуарах.                   Манхэттен — смурной и тёмный, давит на них стенами небоскрёбов-титанов, повисает грузной дымкой топливных испарений в воздухе. Хосок еле дышит, как только они останавливаются у входа в метро. Он не понимает, где он и что происходит.       Он чувствует как его хватают за голову, поворачивая к себе.       — А сейчас посмотри наверх и вдохни, — сквозь пелену он слышит голос Мин Юнги.              Он слаб, сейчас он почувствовал себя таким слабым…       Или может… Он впервые почувствовал себя самим собой.              Он делает то, что велели — тянет вниз с лица маску, снимает очки, запрокидывает голову и видит, как шпили царапают собой черное беззвёздное небо, вдыхает воздух — ядовитый, но такой сладкий сейчас — полный тысячами надежд.       Запах каменных джунглей.       Как опиум он разливается по сосудам. И в Хосоке просыпается тысяча и одно чувство, когда его тянут по лестнице вниз — в недра городского метро. У билетных автоматов пожилой мужчина играет на саксофоне и Юнги подходит к тому, кидая доллар в открытый чехол инструмента. Мужчина улыбается открыто и ярко, снимая твидовую шляпу.              Как мало нужно для счастья.       Они заходят в вагон, заполненный людьми до упора. Толпы тел толкают их собственные ближе друг к другу.       И плевать они хотели на Чон Хосока.       Они с Юнги практически одного роста, потому голова Хосока лежит на плече художника. От него пахнет кофе, табаком и каким-то сладким шампунем. Толчок следует в спину Хосока и он чувствует на своей талии руку Юнги.       — Мы едем до конца, — шепчет он в покрасневшее ухо парня.        Они наконец отдаляются друг от друга по мере того, как смурные пассажиры сходят на своих станциях.       Хосок успел понять, что они едут на Кони Айленд.       На часах ровно час ночи. Они сидят друг напротив друга в пустом вагоне метро, щедро продуваемого кондиционером. Хосок начинает зябнуть в своей ветровке.       — Замёрз? — спрашивает Юнги, — Иди сюда, — он похлопывает по сиденью рядом с собой.        Хосок серьёзный, обескураженный и красный от смущения, садиться рядом с мужчиной, который берет его ладони в свои. Трёт их, а потом засовывает себе под куртку.       Хосок давно не сопротивляется по жизни. Он давно уже просто кукла в руках незнакомых людей. Но не сейчас.       В тихом возмущении, он вырывает руки из под куртки Юнги.       Не потому что не хочет. Он хочет. Но не знает, что это за чувство.       Этот странный день взбудоражил в нём больше, чем всё произошедшее за последние месяцы.       С тех пор как Ёнджун ушел, он не мог смеяться или плакать. Он не мог себе этого позволить. Вина выжившего отъедала по кусочку от его желания жить изо дня в день, пока от него ничего не осталось... Он мог только ждать когда шоу-бизнес разотрёт и его хрупкие кости в прах.        Они были всего лишь мальчишками с, когда-то горящими желанием, глазами. Они стремились к «мечте», которой как надкусанной однажды морковью, перед их носами трясли толстосумы.        Поэтому некто, кто смог принять свою ничтожность в этом мире, и просто быть — голым и уязвимым на потеху или на суд остальным, вызвал в нём столько недоумения, раздражения и...       Уважения…       Наглый и, судя по всему, социально неадаптированный мужчина, что сидел напротив него сейчас, показал, что можно просто быть.       — Fuck… — слетает с озябших губ Чон Хосока.       Он хватается за куртку Юнги как за спасательный круг в этом море из разочарования и разбитых надежд. На секунду он замирает будто спрашивая разрешение на это безумие в районе Бруклина.       Хосок приходит в себя , когда ощущает тёплые и влажные губы, вдыхающие жизнь ему прямо в глотку.       Большие руки, в которых идеально умещаются его тонкие бедра легко проникают за пояс мешковатых штанов; пальцы оставляют свои невидимые следы на мраморной коже. Хосок чувствует себя скульптурой в этих руках.       «Я видел ангела в куске мрамора…» — проносится у него в голове, когда кисть руки уже тянется в ширинке Юнги.       — Постой… не сейчас… — с хрипом выдыхает художник ему в раздраженные губы.              Лишь захолустные районы Нью-Йорка — свидетели их маленького безрассудства.

***

      Морской воздух ночного, оживлённого Кони заставляет Хосока взбодриться, схватить Юнги за руку и броситься прямо к пляжу.        — Ёнджун-а! — кричит он в давно ушедший горизонт, — Смотри! Я всё ещё жив! Я жив, Ёнджун-а!        Колесо обозрения напоминает ему колесо в хомячиной клетке и на секунду ему становится не по себе.       Ну вот опять — блевать за перила...       Он сгибается напополам, как только чувствует тошноту. Он не имеет понятия — стресс ли это, гастрит или что-то пострашнее, разъедающее его нутро изнутри.       Юнги подбегает к Хосоку и гладит того по спине, зачесывает волосы, спадающие к лицу, назад.       — Ты что же, ничего не поел? И когда я спросил тебя перед выходом — соврал?        Он не врал. Он давно не знает что такое физический голод.       Ему протягивают бутылку воды. А потом ведут к круглосуточным палаткам с едой.        Пока Хосок, измазавшись в кетчупе, уплетает жирный бургер, Юнги успевает купить ему байку с надписью «I love NY» в сувенирной палатке напротив.        — Это что? Отец современного перформанса — теперь и мой папочка? — Хосок не был пьян. А может и был — от ударной дозы кислорода и смешанных чувств...       Юнги садится рядом с ним, протягивает большой палец к губам парня и вытирает с них кетчуп.        — Всё, что мы делаем — перформанс, Хосок, — и прямо сейчас ты — мой.       — Я свой. Сейчас во мне так много меня, — причмокивая, выдаёт Хосок, а потом смеётся от своих собственных мыслей.       Он думает о том, как хотел бы оставаться таким безумным до самого конца — навсегда.       И о том, что хотел бы видеть перед собой эти глаза... Тоже — всегда.        Что-то в воздухе дикого острова, полного людей с низкой социальной ответственностью, заставляет его перегнуться через стол и чмокнуть Юнги в губы, оставив на них следы от кетчупа. А потом, увидев строгий взгляд в ответ, стать кротким и тихим.        Стать хрупким в городе, полном чудовищ.       Они катаются на «Циклоне», на колесе обозрения, бьются носами, сидя в крохотных детских машинках.       Хосок откусывает сладкую вату и зубами протягивает кусочек Юнги.       Он кричит снова в небесную даль — истошно, наплевав на то, что к утру у него сядет голос.       Он кружиться безрассудно, спотыкается и падает не на загаженный туристами песок, а в сильные руки Юнги.        Хосок говорит, что опять хочет пить. И Юнги уходит к палаткам снова.       Хосок врёт.       Он останавливается, смотрит во мрак океанской пучины, шепчет тихо своё: «Спасибо». Он делает несмелые, но нацеленные шаги в ледяной воде. Она вонзается в тонкие голени тысячей игл.       Он давно сдался под гнётом вины и ненависти к себе. Пришло его время сгинуть и стать еще одним раздробленным на фрагменты лицом под лестницей в небо.       Он опускает голову под воду и выдыхает, испытывает как глотка и трахея наполняются такой желанной анестезией. Он больше не ощущает своего тела. Тела — которое он так ненавидит.       И ему впервые — никак. Он видит перед собой глаза Юнги, и кажется утопает в них.       На мгновение, перед тем как сознание покидает его, он ощущает сильные руки, что обнимают его.

***

Tom Odell - Just Another Thing We Don’t Talk About

      

      Он открывает глаза и чувствует себя как открытая рана, которую нанесли калёным железом. Боль охватывает его с головой. И кто-то давит ему на шею, говорит что-то резко и раздраженно. Он, кажется, что-то слышит.       Юнги.       — Послушай! «Fragility» — это мой способ сказать миру, чтобы он катился к чертям! Найди свой! Но не такой банальный как самовыпилиться, — Юнги трясёт его за грудь как тряпичную куклу, — я создал всё это для того чтобы, возможно, это помогло кому-то, спасло кого-то… Но я не думал, что всё будет так буквально... — он выдыхает и падает на песок рядом с Хосоком.       Глаза Хосока полнятся слезами. Он чувствует, как исповедуется.       — Прости... прости меня... — он твердит это слово снова и снова.       И Юнги знает: это «прости» адресовано не ему.

***

JVKE - moon and back

      Утро они встречают в одном из дешевых мотелей на берегу.        Руки Хосока тревожно скользят по бледному торсу Юнги. Стараются запомнить все неровности, все старые раны на тонкой коже. Он хочет запечатлеть их в памяти как некую карту.       Карту — что будет приводить его к самому себе снова и снова.       Он не знает, есть ли у них будущее... Он просто берёт всё, что может от своего побега.       Перед тем как вернуться в клетку...       Юнги заставляет Хосока привстать над ним на коленях, притягивает к себе рукой его бёдра, оглаживает аккуратные ягодицы, мягко снимает с него бельё. Хосок стонет тихо и глухо, кусает себя за руку, оставляя на тонкой коже следы, когда Юнги плавно двигается туда и обратно с губами на его члене — медленно и тягуче. А потом целует нежно в районе пупка, как только Хосок изливается ему в горло.        Юнги укладывает тонкое тело — легкое как перо, на шершавые полосатые простыни, на которых танцуют утренние солнечные лучи. Звуки мягких движений и стоны такого желанного высвобождения наполняют собой комнату с низкими потолками и старыми настольными лампами.       «И резал камень пока не освободил его…»       Мокрые от пота волосы Юнги обрамляют скулы и темные, налитые страстью, глаза.       Его жажда и жадность поедают боль Хосока, оставляя за собой лишь хрупкость.       Он прикладывается губами к тонкой лодыжке. А Хосок не находит себя больше в пространстве.        Он растворяется в воздухе, распадается на тысячи частиц в атмосфере.        Перед глазами его проносится тысяча репетиций, встреч с фанатами, званых ужинов, интернет-трансляций, миллион комментариев, чарты, записи в студии... А потом они исчезают, оставляя ему лишь сильные руки, исполосованные шрамами от инъекций.       Он чувствует как снова становиться самим собой.       — Замри, — тихо шепчет Юнги ему на ухо, — на секунду…. я сейчас, — он целует Хосока в лоб легко и нежно.       Юнги достаёт из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо листок бумаги и кусок угля.        — Могу я? — говорит он осторожно и Хосок впервые видит в глазах художника надежду.        — Нарисуй меня как одну из тех француженок, — заливается смехом изнеженный Хосок.       Он и не помнит себя таким.       Юнги проводит по его лбу своими длинными пальцами, поправляя спавшую челку.        Глаза его меняются и он становится похожим на исследователя дикой природы — природы души Чон Хосока, когда уголёк в пальцах скользит по мятому бумажному листу, увековечивая на нём эту хрупкость…       То, чего не купишь за деньги...       То, что всё ещё делает нас живыми... Не труд, не желание и не мечта, которые давно уже продались за доллар на ярмарке тщеславия.              Заспанные глаза, пот на висках, кетчуп на потрескавшихся губах, уязвимость в подрагивающих глазах, когда слышишь, что лучшего друга больше нет на земле…       Это шрамы на нашей душе. ***         Картина не будет нигде выставляться.        Она будет висеть над кроватью, в новой Бруклинской спальне отца современного перформанса, пока каждую ночь тот будет изучать каждую линию заживающей души Чон Хосока.       Хосока, который однажды встретил странного человека, продающего случайным прохожим свою хрупко$ть.