По кому вздыхают историки

      Изверги.       Те, кто предложил ввести дополнительные часы обществознания для всех без исключения, стоило бы отправить за школьную скамью обратно, хотя бы на недельку, вот тогда бы они точно осознали, каково это — сидеть в пятницу на первом уроке, в 8:30 утра, вместо того, чтобы уютно лежать в кровати после веселой ночи, проведенной в решении задач по физике и математике, и записывать определение семьи.       — Итак, семья — основанная на браке или кровном родстве малая группа, члены которой связаны общностью быта, взаимной помощью, моральной и правовой ответственностью, — делая акцент на каждом слове произносил неспешно Михаил Юрьевич, степенно прохаживаясь перед доской. — Однако не стоит забывать, что это всего лишь одно из определений, которое, естественно, не считается главным.       Сделав небольшую паузу, чтобы все успели записать, он продолжил:       — С психологической точки зрения, семью можно понимать как некую совокупность индивидов, удовлетворяющую четырем критериям: психическая, духовная и эмоциональная близость ее членов; пространственная и временная ограниченность; закрытость, межличностная интимность; длительность отношений, ответственность друг за друга, обязанность друг перед другом, — произнеся все это, он вдруг улыбнулся.       Кажется, почти каждый из присутствующих уже знал, куда сейчас зайдет его речь и что значит эта его мечтательная улыбка и взгляд вдаль; не этот раз был первым, и навряд ли будет он и последним. Каждый раз, когда Михаил Юрьевич рассказывал материал, который хоть как-то можно было привязать к его любимой теме, он обязательно съезжал на нее, полностью забываясь.       А с материалом сегодняшним все они были обречены.       — Лично я считаю второе определение куда более всеобъемлющим и соответствующим действительности. Вы-то, конечно, еще в это не верите, но встреча с правильным именно для вас человеком делит жизнь на до и после, — по классу прошелся коллективный знающий вздох; нужно было начинать делать ставки на такие завороты Михаила Юрьевича. — Мне так повезло еще в школьные годы, и, я надеюсь, так повезет и вам. Это такое большое счастье — знать, что тебя поддержат, несмотря ни на что, и даже отдадут второй бутерброд за завтраком, несмотря на то, что делали его для себя…       Сережа с радостью отложил ручку и сладко потянулся.       Если уж старший Московский начинал говорить о своем партнере, это было надолго — и уж тем более покроет оставшиеся до звонка пять минут. Он решил ненадолго подремать, и действительно, когда раздался звонок, Михаил Юрьевич все так же говорил на старую тему; теперь он был в середине рассказа об их последнем походе в музей.       — …Пока они там дискутировали на тему того, насколько можно доверять записанным через тридцать лет после извержения воспоминаниям Плиния-младшего, я стоял рядом и делал умное выражение лица — это моя обязанность, как хорошего семьянина, поддерживать мою вторую половину в увлечениях. Этим примером мы и завершим сегодняшний урок; не забудьте, пожалуйста, что в следующий раз будет контрольная, — напомнил он собирающим вещи ученикам.       — Кстати, ты планируешь учить? Смогу у тебя списать? — уточнил Сережа скучающе у складывающего ручки в пенал Дениса.       — Не знаю, как о семье, как о ячейке общества, — закатил глаза в ответ тот, застегивая рюкзак. — Но вот по семейным историям от Михаила Юрьевича я точно могу не контрольную, а монографию написать.       — Слушай, это я всегда болтовню его мимо ушей пропускаю, — решил все-таки поинтересоваться Татищев. — А ты, вроде как, зачем-то слушаешь. Кто же эта его счастливая “вторая половинка”?       Его сосед по парте замер вдруг, все еще смотря в свой рюкзак; наверное, пытался вспомнить. Денис глянул вперед, на закрывающего журнал учителя, затем — на Сергея и снова вернулся к сбору портфеля, как ни в чем не бывало.       — Не знаю, — буркнул, наконец, Романов, следуя за Сережей в коридор. — Он, вроде, не говорил никогда.       — Серьезно? — встрял в их разговор Леня Амурский.       — Серьезно, — подтвердил их местный заучка, Сибиряков, уже листающий тетрадь по информатике, которая была следующим уроком. — Я даже спрашивал однажды; но он не ответил.       Сейчас спрашивать тоже было поздно; их учитель скрылся где-то в направлении учительской и теперь навряд ли покинет ее до следующего своего урока.       — Так мы сейчас выясним. Хей, Московская? — крикнул через рекреацию Амурский. — Кто же у тебя в семье весь такой добрый, ангельский и бутербродами делится?       — А вот не твое дело, — огрызнулась в ответ дочь учителя, не отрывая взгляда от телефона.       — Как скажешь, я все равно узнаю, — ядовито процедил в ответ Леня.       К счастью, ее отказ решающим в этом деле не был; по удачному стечению обстоятельств, детей Московского в их параллели училось сразу двое. И мир будто бы хотел, чтобы они узнали правду как можно скорее; мимо них по коридору, направляясь к своей сестре, шел младший Московский, известный всей школе своим нахальством, вызовами к директору и острым языком.       — Что за шум, что за гам? — весело спросил тот, подходя к ним.       — Папаша твой снова начал заливаться о том, какая прекрасная у него семейная жизнь, — сразу же наябедничал Леня. — И сестрица твоя отказывается сдавать, кто это у вас в семье весь из себя такой образцовый и в древней истории разбирается. Этот человек же тоже работает в школе, да? Скажи!       Сперва Даня не понял, о чем у него спрашивают, и почему на него направлено столько глаз.       Но, едва он понял, на его лице расцвела опасная, хулиганская улыбочка, не сулившая ничего хорошего. Встав так, чтобы всем было его видно — внимание он любил, а сейчас его так беззаветно в нем купали, что было бы грехом им не насладиться, — он начал, театрально прокашливаясь:       — Конечно же, я расскажу. Это Юшенг, — не задумываясь, ответил Московский. — Видели бы вы его коллекцию ваз, в сторону которых даже чихнуть нельзя! Каждый раз, как прихожу домой, приходится снимать рюкзак и идти почти весь путь до комнаты на носочках, чтобы…       — Врешь, — парировала Катя Татищева. — Да, они приятели, но долго друг рядом с другом не задерживаются, и только слепой не может не заметить, как Михаил Юрьевич морщится, стоит тому проявить свою знаменитую тактильность!       Данила улыбнулся еще шире, словно был рад, что его ложь так быстро была раскрыта.       — Ой, простите, я оговорился; конечно же, это наш мистер Анакост, — тут же продолжил он, не давая остальным и секунды на продых. — Его коллекция окаменелостей выше всех похвал.       — Брешешь, как дышишь, — воскликнула Иделия Зилант, ради такого даже отрываясь от игры в своем планшете. — Мы когда последний раз вместе с ними, как сопровождающими, на олимпиаду ездили, Михаил Юрьевич с ним даже стоять рядом не стал, а после рукопожатия вообще руку о штаны вытер!       Начался гул; кажется, о неоднозначных взаимодействиях этих двоих действительно слышал каждый.       Их преподаватель английского, Джеймс Анакост, был родом из Штатов — администрация школы долго не могла перестать кичиться тем, что у них преподает носитель языка, и, кажется, кичилась до сих пор. Вот только с Михаилом Юрьевичем их отношения сразу как-то не сложились; кажется, однажды зайдя на чай, американец и русский преподаватель обществознания сцепились в многочасовой дискуссии о том, капитализм лучше, или коммунизм, и дошло почти до драки.       В тот раз, к счастью, их расцепил зашедший случайно преподаватель русского и литературы; но стычки такие все равно были довольно регулярными, стоило тем двоим столкнуться лбами в учительской, столовой или коридоре.       Так что это тоже был не вариант.       — Хорошо, хорошо, — с драматичным выдохом того, из кого выбивают чистосердечное признание, произнес Даня. — Я скажу правду. Это…       Он оглянулся на тех, кто, придерживая дыхание, чтобы ничего не упустить, слушал его; казалось, вся рекреация стала вдруг тихой, что для перемены было впечатляюще.       Впитав в себя еще пару секунд своей минутной славы, он, наконец, шепнул одними губами:       — Это Оксана Яковна.       Пока все пытались разобраться, кто что расслышал и что именно было сказано, он побежал дальше в сторону столовой, не оборачиваясь и громко смеясь.       — Не верьте ему, — тихо произнес Вова Приморский. — Все мы, кто был на новогодней дискотеке в этом году, видели, что случилось. У нее платье было с декольте раза в два больше, чем обычно, и она очень активно пыталась на Михаиле Юрьевиче повиснуть. Все бы ничего, но он очень громко, так, что даже мне в коридоре было слышно, кричал, что он в браке. Лично мне кажется…       Но тут его резко перебил звонок. Все всполошились и, похватав рюкзаки, побежали на информатику — Камалия Мухаммадовна не любила опозданий, особенно целого класса.

***

      Уроки информатики были хороши тем, что, по большому счету, на них можно было сделать все заданное минут за десять, а потом беспечно рисовать что-то в Paint и негромко беседовать обо всем подряд.       Уроки информатики с Камалией Мухаммадовной были замечательны тем, что, в довершении ко всему вышесказанному, она и сама начинала скучать где-то к середине занятия со старшими классами и обсуждать с ними все на свете. От дурацких IT курсов в интернете до поступления в университеты и сплетен преподавательского состава об учениках — все это ею говорилось и выслушивалось в ответ, и, в отличие от Михаила Юрьевича с его бесконечными монологами о своей бессмертной любви, она была рада их участию в обсуждении.       — …И, представьте себе; захожу я в учительскую и вижу, как Анакост с Хэйхэ прикрепили фотографию Московского со школьной доски к мишени и бросают в нее дротики! — закончила она свою очередную историю, наслаждаясь заливистым смехом давно закончившего задание на сегодня класса. — И прямо сразу за мной зашел и сам Мишенька! Вы бы видели, он почти трясся от злости; почти как чихуахуа, но я вам этого не говорила, идет?       Обычно то, как она называет некоторых преподавателей по уменьшительно-ласкательным, никого не смущало; просто ее милая особенность, ничего сверхъестественного. Прохладный и величественный Александр Петрович на ее устах становился “очкариком” и “Сашенькой”, Московский обычно отделывался каламбурами про свои светлые волосы и богатство родителей, а угрюмый Святослав Юрьевич и вовсе становился “светлячком”.       Но после сегодняшних вопросов и так и не найденных пока ответов, слово “Мишенька” из ее уст звучало немного подозрительно.       — Камалия Мухаммадовна, — начал, когда смех от прошлой истории учительницы утих, Сережа. — А Вы хорошо общаетесь с Михаилом Юрьевичем?       — Замечательно; так на его рожу за эти годы насмотрелась, что век бы не видела, — фыркнула она, но по-доброму, как ворчат только по поводу самых давних и верных друзей. — А что ты хотел, Татищев? Подкупить его не получится; он сам кого хочешь подкупит. Историю и обществознание учить придется честно.       Ее колкости были обычными и нравились всем; потому весь класс, прекрасно зная проблемы Сережи с гуманитарными предметами, прыснул смехом снова. Он даже не обиделся на нее — все прекрасно знали, что злобы в ее шутках не бывает.       — Вы — его жена? — напрямую спросил он, не зная, как подойти деликатнее.       В классе воцарилась тишина.       В ужасе на него обернулась Иделия, дочь учительницы; потом со спины ему начали прилетать несильные тычки и шепот о том, что нельзя вот так вот сразу. Казалось, все равно было лишь Денису: он увлеченно печатал что-то в своем телефоне, не обращая на происходящее никакого внимания. Зная его, навряд ли он вообще слышал, о чем идет речь.       — Простите его, Камалия Мухаммадовна, — попытался исправить положение Сибиряков, вставая с места и звуча так виновато, словно это он задал вопрос.       Внезапно вместо возмущения, вместо гнева или вообще хоть каких-то слов о том, что такие вопросы учителю недопустимы, учительница…       Рассмеялась?       — Жена? Мишкина-то? — кажется, от смеха она почти зарыдала, падая на свой стол и задевая головой клавиатуру компьютера. — Расскажу — не поверят, черт возьми. Нужно попросить у охраны запись с камеры в классе, хоть покажу им…       — Опять байки травишь в учебное время? — от хаоса ситуации никто и не заметил, как в класс зашел их неразговорчивый учитель биологии. — Камалия!       — Светлячок мой, да я тебе такое… Расскажу… — учительница информатики задыхалась от своего хохота. — Скажи им!       — Что сказать? — недоуменно спросил у нее Святослав Юрьевич.       — Скажи им, чья я жена!       Подойдя к учительскому столу, Пожарский резко обернулся на класс, и, прищурившись, обвел присутствующих взглядом. Этот взгляд пугал их каждую контрольную, каждый устный опрос; казалось, что то, что кто-то рассек их учителю когда-то глаз, сделало его лишь прозорливее и внимательнее, и сам он может сделать с ними то же самое, что сделали с ним, стоит заметить под партой телефон.       Однако на этот раз он ограничился тем, что, положив ладонь на плечо все еще содрогающейся от смеха Камалии, сказал серьезно:       — Камалия Мухаммадовна — моя жена.       Иделия закатила глаза, включая телефон, чтобы не видеть того, как позорится ее класс перед родителями, уже предвкушая шутки матери дома следующую неделю.       Татищев же, как главный сыщик по делу загадочного партнера Михаила Юрьевича — что теперь было делом чести, чтобы насолить осточертевшему ему Даниле Московскому, — решил спросить, пока тема все еще была жива:       — А Вы не знаете, кто пара Михаила Юрьевича? — спросил он в надежде, что несклонный к интригам Пожарский просто выдаст ему на блюдечке искомый ответ, не моргнув.       — Свет мой, не смей. Это уморительно, — схватила биолога за руку Камалия, едва тот успел открыть свой рот.       Святослав Юрьевич посмотрел на жену, на класс перед собой и поморщился, взяв со стола Камалии флешку, за которой, видимо, и заходил, показывая всем своим видом то, как не любит подобных авантюр.       Более полезного на этом уроке ничего выведать не удалось; Камалия Мухаммадовна молчала, как партизан, иногда срываясь в неконтролируемый смех.

***

      По-настоящему большие надежды у Сережи были на своего собственного отца, подрабатывавшего в школе два дня в неделю трудовиком.       Не то, чтобы им не хватало денег, работа отца на заводе одевала и кормила их исправно; просто тот очень любил работать.       А еще — прекрасно обращался с детьми.       Поэтому, когда сын, подрастая, не стал изъявлять желания пропадать с ним в его выходные в гараже, а дочери такое предлагать было как-то странновато (особенно учитывая, что дочь у него была убежденным теоретиком и уже критиковала за отсутствие средств индивидуальной защиты и точных расчетов), он пошел преподавать любимое дело в школе.       В общем, Юрий Иванович вел труды и самозабвенно стругал табуретки, покрикивая на особо нерадивых пацанят и давая несильные подзатыльники тем, кто лодырничал.       — Па, — крикнул он из дальнего угла класса, устав работать лобзиком.       Тот не услышал его из-за гула, стука и жужжания, которые разносились по всему помещению. Не помогало и то, что он, не обращая внимания ни на что, объяснял Денису, что нет, пилу держать надо одной рукой, а не обеими, а доску держать крепче, чтобы не соскочила под удар.       — Пап! — крикнул он снова, но безуспешно.       Ладно. Спросить можно было и после урока.       — Ай! — болезненно крикнул кто-то совсем рядом.       Моментально разогнувшись, его отец быстро нашел взглядом источник звука и с беспокойством в пару шагов рассек кабинет, оказываясь рядом:       Это был Сибиряков.       Хоть где-то он не был лучшим.       — Срочно нужно в медпункт! — посмотрел он на трудовика большими паникующими глазами. — У меня будет заражение крови, я умру!       — Это простая заноза! — гаркнул учитель ему в ответ, осмотрев руку. — Дуйте все сюда, сейчас будет мастер-класс, что делать, если вы — идиот!       Все столпились вокруг, отложив свои изделия, и воцарилась почти полная тишина.       Заноза была вообще невпечатляющей; практически вся она была снаружи и едва-едва заходила под кожу подушечки пальца. Даже крови не было, но вид у их отличника был настолько напуганный, а кожа — настолько бледной, словно он и впрямь готовился отбывать на тот свет.       Юрий Иванович времени терять не стал; одно движение пинцета, одно сдавленное шипение Коли, и вот уже его палец казался девственно чистым, будто бы никакой занозы в нем никогда и не было.       — Всё; возвращаемся к работе, Сибиряков, не отлыниваем; ты еще даже не начал, — сказал преподаватель, в последний раз оценивающе глянув на ученика.       Сейчас все разойдутся и снова начнут шуметь; самое время спросить.       — Пап, а ты не знаешь, с кем в браке Михаил Юрьевич? — задал Сережа вопрос.       — Во-первых, я сейчас Юрий Иванович, ну, или, в крайнем случае, “Извините пожалуйста”, — начал его отец, разминая спину. — А во-вторых, это тот, белобрысый со второго этажа?       — Он, — кивнули все.       — Не знаю. Бесит меня. Вечно выглаженный такой, чистенький, в новом, в богатом; так и хочется… — потеряв интерес к разговору, трудовик побрел обратно к своему месту.       — Хочется что, Юрий Иванович? — начал бесстрашный Леня Амурский, терять которому по этому предмету было все равно нечего. — Откуда мы знаем; вдруг его тайная пассия — Вы?       Это было ошибкой.       Ошибкой, которую в этом классе осознавали, кажется, только младшие Татищевы, что, переглянувшись с разных концов кабинета, начали отходить к стенке.       Так шутить с их отцом было нельзя.       — Что ты сказал? — медленно повернулся на Леонида трудовик, кажется, пока сдерживаясь.       Сережа потянул Дениса за одежду назад, к стенке; сосед по парте и союзник ему еще пока был нужен живым.       Вот был бы тут мелкий Московский, он пихнул бы его своему отцу прямо в лапы, на съедение, но увы; учился он все еще в параллельном классе.       — Я спросил, откуда мы можем знать, что все эти дифирамбы Михаил Юрьевич поет не о Вас? — у Амурского, кажется, напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения.       Лицо трудовика потемнело, и он закатал рукава до локтей.       Кажется, наконец свою ошибку понял и Леня, да только вот поздно; отодвигая на своем пути парты и стулья не глядя, Юрий Иванович двигался прямо к нему. Врезать-то он ему, наверное, не врежет — хотя после такого его сын не мог исключать и подобный сценарий, — но вот накричать как следует, выставить перед всем классом и отправить к директору он мог однозначно, и, скорее всего, сделает это.       Если честно, Серега даже хотел самолично найти Амурского после уроков и проучить, он-то не учитель; но для этого однокласснику сперва придется пережить то, что будет сейчас.       — Юрий Иванович, у меня кровь, — раздалось совсем рядом с Татищевым-младшим снова. — Отведите меня в медпункт, пожалуйста.       Учитель остановился в метре от провинившегося, не сводя с него яростного взгляда. Тот, кажется, готов был падать на колени и молить о прощении.       Тем же, кто остановил это дело, был Сибиряков, стоящий посреди класса с вытянутой рукой, на которой действительно просматривалась капля крови.       — Родителей в школу, Амурский. Берега попутал, — плюнул трудовик спустя минуту этой сцены, хватая пострадавшего отличника за здоровую руку и быстро покидая класс.       Леня сполз по стене, благодаря Колю за его сообразительность.       У Сережи же заканчивались варианты того, у кого можно спросить; оставался лишь один.

***

      И, на удачу, последний урок был именно с ним. Географию, несмотря на то, что предмет это был вполне себе гуманитарный, Сережа любил — не в последнюю очередь благодаря личности преподавателя. Константин Петрович свой предмет знал, и, невзирая на то, что явным фаворитом среди всех субъектов Федерации был его родной Урал, никогда не задерживался на нем больше необходимого. Не то, что некоторые историки…       Сегодня темой их занятия была Италия, и заданием их было заполнить рельеф и полезные ископаемые этой страны на контурной карте Европы.       — Таким образом, в Италии находятся более двадцати вулканов, самыми известными из них являются Этна и Везувий. Везувий особенно должен быть вам известен благодаря тому, что во время его извержения в 79 году были в некотором роде законсервированы во времени несколько находящихся на его склоне городов, в том числе Геркуланум и Помпеи…       Серёже вдруг показалось, что сегодня он уже про это где-то слышал.       — Хей, — тихо спросил он у Дениса, — а это случайно не та тема, в которой Михаил Юрьевич поддерживал свою половинку в дискуссии во время их последнего музейного похода?       — Да, кажется, — прошептал в ответ Романов.       — Сергей, Денис, если у вас есть вопросы, лучше спросите у меня, чем друг у друга, — раздался голос учителя от доски.       Была не была.       — Да, у меня есть вопрос, Константин Петрович, — нервно сглотнув, произнес Татищев. — Скажите, Вы… доверяете свидетельствам Плиния-младшего?       — В каком смысле? — недоуменно произнес Уралов.       — Нам Михаил Юрьевич сегодня рассказал, что его вторая половина очень… недоверчиво относится к нему, — поддержала Серёжу сестра. — Вот мы и подумали, не разделяете ли Вы это мнение.       — И не являетесь ли Вы этой второй половиной, — быстро оттарабанил Сережа, разрываемой любопытством и желанием залезть под парту и больше никогда не показываться на белый свет.       Константин Петрович задумчиво стоял, и, по всей видимости, пытался переварить сваленную на него информацию.       — Отвечая на первый вопрос, могу сказать, что я доверяю ему частично, хотя бы в описании характера извержения, если не дате, — произнес учитель затаившему дыхание классу. — Про второй вопрос… нет, не являюсь. Но я задам встречный вопрос — и часто он про свою… Вторую половинку рассказывает?       В кабинете раздался утвердительный гомон.       — Как… Интересно, — с усмешкой ответил Константин Петрович, доставая из кармана телефон. — Позвольте, я отвлекусь на пару секунд.       Он быстро разблокировал свой смартфон, и, что-то напечатав и отправив, положил снова в карман.       — Но вернемся все-таки к Италии и ее рельефу. В пределы Италии входят две крупные горные системы — Апеннины и Альпы…       Сережа, все еще немного красный от стыда, поспешно достал карандаш и начал чирикать на контурной карте.       Последний вариант провалился.

***

      В кои-то веки их класс сразу после конца уроков в пятницу не летел, очертя голову, на свободу, а собрался перед гардеробом, обсуждая произошедшее за день.       — Коль, ты это, спасибо… — нерешительно произнес Леня, неловко приобнимая Сибирякова за плечо.       — Не стоит благодарности, — отрезал Николай, сбрасывая его руку с плеча. — У меня действительно пошла кровь, и обязанностью Юрия Ивановича было меня проводить в медпункт.       — Да ладно тебе, трагедия, — произнес Сережа, считая что-то на пальцах. — Мне кажется, что мы сегодня все варианты перебрали. Или я кого-то опять забыл…       — Так я же не успел договорить, — подал голос Приморский. — У нас же ещё один преподаватель есть, и какой! Он русский с литературой преподает! Вот он уж наверняка…       — Александр Петрович-то? — перебила его Татищева. — Да вряд ли. Он вообще никогда о своей личной жизни ничего не рассказывает.       — И что? Это ещё ни о чем не говорит! У него, например, на пальце… — воодушевленно продолжил Приморский.       — Тссс, — громко зашипел Коля.       Спорщики успели оглянуться как раз вовремя, чтобы успеть увидеть спускающегося по лестнице Романова-старшего с пальто в руках. Несмотря на усталость в глазах, видную даже из-за стекол его круглых очков, шел он с идеально прямой спиной и ни одним своим движением или деталью своего облика не подавал вида, что за его спиной семь тяжелых уроков и дежурство на этаже.       Вот у кого действительно спрашивать что-то вне его предметов было бесполезно. Они не то, что не знали, женат ли он или носит кольцо так, для эстетики образа; первые дни его у преподавания, пока кто-то не добрался до доски с преподавателями и их именами, класс не знал даже его фамилии.       Но где наша не пропадала?       — Александр Петрович, — вперед был отправлен Сибиряков, как самый адекватный. — Разрешите задать Вам вопрос?       — Что-то по поводу Помпей? Константин Петрович говорил о необычной заинтересованности Вашего класса этой темой, — кивнул ему преподаватель. — Я подготовлюсь к следующему нашему занятию и принесу оригиналы писем Плиния и репродукцию Последнего дня Помпеи, её как раз недавно отреставрировали. Приятно видеть такой энтузиазм у молодого поколения, но, признаться, я не думал, что Вас лично так интересует мой предмет.       Решив, что говорить теперь, что они имели в виду не это, будет неприлично, и такое обязательно аукнется им в конце четверти, ребята просто закивали, словно лекция о Помпеях была для них пределом мечтаний.       — У нас был еще один вопрос, — осторожно начал Вова Приморский; учителя этого он обожал, а потому его на верную смерть с их вопросом отправлять было почти и не жалко. — Личный.       — Я предпочту сохранять свою личную жизнь в тайне, — голос Романова вдруг стал резче, ясно показывая его нежелание отвечать.       Однако он не уходил, хотя Денис был прямо здесь.       Ждал кого-то?       Не одна тайна, так другая. Хотя бы так.       И потом можно будет рассказать всем правду, раз и навсегда утерев нос завравшемуся Даниле Московскому.       — Но Вы говорили, Александр Петрович, на первом уроке в сентябре, — подошедшая Катька, наконец, решила действовать первой и оправдать гордое звание сестры главного сегодняшнего сыщика. — Что человек ищет того, что у него на душе.       — Это так, Екатерина, — кивнул тот, бегло смотря на часы и начиная нетерпеливо постукивать по своей ноге костяшками.       — И темы сочинений, которые вы задаете нам все эти месяцы - любовь, — прищурилась она, поймав его в ловушку. — Как же мы можем понять все о том, как прийти к искусству, если Вы не хотите раскрывать нам то, что вдохновляет Вас?       Романов-старший приоткрыл рот, но быстро закрыл его, решив, видимо, не говорить ничего сгоряча.       Но ему и не нужно было.       — Я знал, что ты не уедешь без меня, — на его талии сомкнулись руки, а по плечу растрепались чужие блондинистые волосы.       Вместо того, чтобы, как нормальный человек, выйти с главной лестницы, Михаил Московский ездил исключительно на преподавательском лифте, из-за чего его появление было внезапным абсолютно для всех.       — Отцепись от меня, para sitos, — с раздражением положил ладони на сцепленные на своей талии руки Саша. — Что я говорил тебе по поводу общественных мест?       — Я соскучился, — тихо, почти касаясь губами его уха, произнес учитель обществознания. — Не злись.       — Поговорим об этом дома, — сказал, закатив глаза, Романов.       Руки Московского на своей талии расцеплять он не стал, просто разрешив ему постоять так.       — И не забудьте; к завтрашнему дню все должны выучить слова к “Москва-Нева”; я изучил ноты, только попробуйте прийти неподготовленными. Ваш учитель сказал, что я на замене еще как минимум неделю, — как ни в чем не бывало сказал классу перед собой учитель литературы, словно на нем не повис рюкзаком его, по-видимому, муж. — Денис, идем.       Только теперь, едва успев поднять челюсть с пола, Сережа опомнился, понимая, как предал его сосед по парте; тот, совершенно не выглядя виноватым, пожал плечами, поднял рюкзак и сменку, и встал рядом с отцом.       — Дети сдали тебя Уралову с потрохами, — негромко сказал Александр, косясь на светлую макушку на своем плече. — Ты действительно постоянно рассказываешь обо мне?       — Сегодня темой была семья, — пробурчал куда-то ему в одежду Московский. — А ты — моя семья.       Щеки Александра Петровича вспыхнули, и он спешно, наконец отцепив от себя учителя истории и обществознания, но крепко взяв его за руку, пошел к выходу.       Денис поплелся вслед за ними, даже не подозревая, что в голове Татищева уже строился план мести.       У самой двери двоих преподавателей нагнали прибежавшие с лестницы дети Московского; Данила показал Сереже язык, скрываясь на улице.       По крайней мере, теперь он точно будет знать, дифирамбы кому слушает каждую пятницу в 9 утра.