Физика, Химия и Поэзия

      Саша мечтал о лучшей жизни — стать известным журналистом, великим писателем, а может, учителем. Мало ли путей у будущего филолога? Как и многим юным мечтателям, ему хотелось попробовать всё сразу. Он поругался с родителями, перед отъездом помирился — всё как положено.       Питер встретил его хмурым небом, влажным воздухом, запахом кофе и выхлопных газов. Где-то вдали протяжно гудел корабль, напоминая, что этот город всегда был ближе к воде, чем к земле. Дворники лениво сметали мокрые листья, а редкие прохожие спешили, пряча лица в воротники. И вдруг Саша понял — это место было его.       Заселившись в общагу, он наслаждался прелестями захудалых баров, драк с мошенниками и друзей, что так искренне с ним бухали. Но стоило на втором курсе общежитию закрыться, а новому так и не появиться — почему-то все его «настоящие» друзья решительно испарились.       Поэтому, судорожно пытаясь найти что-то более-менее приличное за деньги, которые ему прислали родители, он в середине марта ночует у первого попавшегося в баре незнакомца. Незнакомца зовут Костя Данзас, он живёт с другом Ваней и работает в этом же баре.       Есть конечно и плюсы. На утро он просыпается от запаха, кажется, лучшего в его жизни омлета, завтракает без тараканов — новостройка, современные технологии, и находит хороший вариант за его не самую хорошую сумму. Точнее ему подсказывают друзья. Если можно так назвать людей, с которыми ты познакомился вчера, а сегодня просыпаешься в их квартире и даже в трусах и с целым кошельком.       Данзас с Пущиным, сбиваясь и перебивая друг друга рассказывают, что соседнюю квартиру сдаёт мужик, странный конечно, военный кажется, предлагает за небольшую сумму, хотя конечно, на работу устроиться придётся, чтобы оплачивать коммуналку и прочие расходы, но это мелочи. Костя уже договорился — Сашу возьмут в бар официантом. До университета придётся добираться на автобусе — метро здесь пока только в мечтах застройщиков. Но это неважно, главное, что теперь он сможет оплачивать свою часть аренды. Мужик консерватор тот ещё, сдаёт только семейным, но решается это просто. Никто из знакомых брать не хочет потому что Бенкендорф тот ещё скряга и каждый день заходит проверять сохранность его «прелести», живёт он на соседнем этаже, потому сложностей у него это занятие не вызывает. В общем вариант в целом хороший, надо брать.       Пушкин думает. Думает недолго. Единственное на что его хватает, сказать, что он же не семейный, где он создаст её в такие сроки. На что компания задумывается, а после изрекает философски: «фиктивный брак». Пушкин берёт номер хозяина и предлагает поиграть в приставку. Заигрывается настолько, что теряет счёт времени.       Спохватывается, когда до пар остаётся полчаса, быстро находит эссе для важной пары, выбегает и уже на остановке едва успевает на автобус. В автобусе душно, потно и безумно тесно. Его пару раз больно пинают в бок, проезжаются по лицу рюкзаком и пихают от выхода. Добегает до университета, чуть не роняя по пути так и не положенное в сумку эссе, торопится на третий этаж, но звезды явно не на его стороне сегодня. На пороге врезается в грудь рыжего парня с кофе, что слепо шагает к выходу уткнувшись в конспект. Миг превращается в минуты и словно в замедленной съёмке он наблюдает как листы, словно конфетти на пятнадцатилетии ботаника рассыпаются по полу, а вслед за ними, сливаясь в взаимной симпатии летит кофе.       — Да твою же мать! — Пушкин смотрит, как кофе плавно впитывается в его бумаги, оставляя идеальный отпечаток кружки. — Только этого мне не хватало.       — Чёрт! — одновременно с ним, тихо произносит парень.       — Коля, дери тебя семеро, смотри куда прёшь! — шипит зло, интонацию повышая на последнем слове.       — У тебя видимо сегодня был опыт, раз сам ничего не видишь. — ответить Саша не успевает, Николая в поле зрения видно уже издалека. И где такие ноги отрастил.       С Романовым у них была не то чтобы взаимная ненависть, но скорее неприязнь, выражающаяся в гейских подкатах от Саши из неясного желания задеть Колю, и редких, но метких ответах того. Николай был на три года старше и учился на этаж выше на физико-инженерном факультете. Любил душнить, заковыристо посылать на технарском и застёгнутые на все пуговицы рубашки. Не любил Сашу. Типичный ботаник.       Они были абсолютно разные, и никогда бы не познакомились, если бы не первая в жизни Саши студвесна. Он как самый ответственный за всё творческое и как большой противник скучных лекций, вызвался писать сценарий к мероприятию, естественно в стихах. Николая, судя по виду, затащили силком. Он отвечал за декорации. Чтоб стояли и места меньше занимали, ибо сцена не резиновая. Они вообще не должны были столкнуться. Но по теории вероятности, если событие почти невозможно, не значит, что оно не произойдёт, потому в какой-то момент они просто зацепились языками. И телами.       Николай прикручивал арку к полу, чтобы та не зашибла кого-нибудь из слишком активных деятелей мероприятия, но делал это в одиночку, потому не рассчитал, что вторая часть может не выдержать несправедливого к себе отношения и упасть. И когда у второй половины арки кончилось терпение, каркас из пластмассовых, но тяжелых труб падал, на его пути встретился Пушкин, замерший на мгновение чтобы поправить текст в приступе вдохновения. Саша от неожиданности падает на Николая, Николай и так приваленный к земле, падает спиной вниз, а Саша вслед за ним, но уже сердцем. Тонет лишь на секунду в солнечных глазах, но выныривает, когда его грубо спихивают и витиевато посылают в далёкое пешее. Единственный раз, когда он слышал, как Романов матерится. Пушкин улыбается до ушей, бросает что-то вроде: «Мы ещё встретимся, красивый мальчик» и уходит.       Когда Николай не отвечает на двадцатое приглашение на свидание, Пушкин из принципа подкалывает того, а тот из принципа игнорирует. И колется, как гусиное перо в подушке. Так и живут.       Саша впрочем быстро забывает про перепалку, больше заботясь о том как показать облитые кофе листы преподавателю и стоит ли вообще. Может сказать, что собака съела? Породистая, рыжая с немного сучьим характером.       Между пар он договаривается с Наташей чтобы она подыграла ему в небольшой афере с квартирой, и та соглашается притвориться его девушкой. Знакомы они давно, но отношений так и не сложили ввиду разницы в предпочтениях. Гончаровой нравились все и всегда, Саша не знал кто ему нравится и нравится ли кто-то конкретный вообще. Коля не считается — это затянувшаяся в два года шутка, как бы не думали окружающие.       Договорившись встретиться у квартиры в пять, он скидывает адрес в мессенджер, решает прогулять последнюю пару и едет на собеседование в бар где совсем недавно пил с Костей. Официантом его не берут, но узнав о том, что он будущий представитель великого и могучего, предлагают работу СММ-щиком, тот соглашается — лучше, чем по ночам скакать между пьяными и неадекватными телами.       К пяти он отдохнувший и трижды обыгравший Ваню в дурака, ждёт Наташу у двери его будущего временного дома. Но вместо неё приходит короткое сообщение: «срочные дела, прости», а у двери ждёт Николай.       Саша считает, что по всем законам физики этого не должно было случиться, а по закону жанра — закономерно, но всё равно как-то подло. Николай, судя по выражению лица, тоже чувствовал себя героем абсурдного спектакля, где сценарист явно решил посмеяться над ним.        — Только не говори, что ты хочешь снять эту квартиру? — у Пушкина есть некоторые жалобы и предложения по поводу сегодняшнего дня к Вселенной и он готов застрелиться на месте, чтобы высказать их немедленно. «Жаль, нет ружья.»       — А ты бы хотел, чтоб тебя? — Романов вопреки раздражённому взгляду, улыбается лукаво. Как это возможно, ещё одна загадка дыры этого человека.       — Эй, это моя реплика. — ему бы оскорбиться до глубины души, но от чего-то хочется улыбаться. Как будто увидел цветок, который никак не хотел оживать, но наконец распустился.       — Не переживай, Сашенька, закон природы всё равно на моей стороне: более упорядоченная система вытесняет менее стабильную. — лыбится уже во всю гад. Упорядоченный.       — Душнила. — Николай взгляд задерживает на Пушкине, подначивая будто бы с доброй укоризной: «слабенько, Саша».       — С чего ты вообще взял что тебе сдадут её? Разве в объявлении не было указанно «только семейным?», — смотрит в ответ победно и сдаваться явно не собирается.       — Ты же тоже без пары, а я придумаю как договориться. — улыбается лукаво да складки, не существующие поправляет.       Саша собирается сказать что-то колкое, но как всегда язык оказывается быстрее мозга:       — Ну, конечно, богатенькие родители за тебя договорятся.       Не понятно почему его это так задело, но улыбка медленно сползает с лица, взгляд тухнет, и Николай чеканит на каждый шаг «что ты сейчас сказал?» заставляя Пушкина медленно пятиться назад, прижимаясь к двери квартиры. Сначала ему кажется, будто он ослышался, но понимает, что нет. Наверное, всё-таки стоило промолчать, потому что таким жестоко-спокойным он не видел его ещё ни разу. Романов прижимает его к двери, заставляя упереться затылком в металлическую поверхность и немного задрать голову. Рука опускается в миллиметре от уха, и они вот-вот столкнутся носами. Николай выше чуть ли не на голову и смотрит сверху вниз, чуть наклонившись. Белая, обтягивающая рубашка, почему-то сегодня расстёгнутая на пару пуговиц, открывает вид на соблазнительные ключицы. Рукава, закатанные на четверть, дают возможность рассмотреть украшенные тонкими, но выразительными, словно мазки Ван Гога, венами, руки. Вишнёвые губы, закусанные то ли в бессильной злобе, то ли в попытке не сказать что-то непоправимое, завораживают. Сердце бьётся перепуганной синицей где-то в рёбрах и единственное о чём думает в этот момент Саша, что такой Николай, выглядит как грёбаный аполлон. Последнее он случайно произносит вслух и впервые пугается, что сейчас ему всё-таки влетит. Романов же не шевелится, и от этого становится только хуже. Зависает на несколько секунд, а после медленно наклоняется что-то сказать. Неловкое покашливание режет воздух, как сюрикен в аниме. Выработка дофамина в организме Саши экстренно приостанавливается.       — Признаться, не такую пару я ожидал увидеть. — мужчина сдержанно представляется: — Александр Христофорович. — поджимает губы и подходит чуть ближе, чтобы не говорить через всю площадку.       Николай шарахается от Пушкина и уже собирается возразить Бенкендорфу, когда Саша обнимает его за талию, шепчет быстро, «хочешь квартиру, подыграй» и улыбается слащаво. Пушкин чувствует, как тот напрягается под его рукой, но держит улыбку. Главное, чтобы не взорвался сейчас.       — Простите, думали, что мы тут одни.       Бенкендорф прищурился, бросил взгляд на Николая, потом на Пушкина, потом снова на Николая. В комнате повисло напряжение, пока он явно что-то взвешивал в голове. Саша сглотнул. Неужели не сработает?       Александр, вздыхает и бросает усталое: «главное, чтобы платили вовремя и женщин не водили». Объясняет короткие правила:       — Мебель не ломать, ремонт без разрешения не делать, животных не заводить. Захожу каждый день в разное время, так что не расслабляйтесь. И сильно не шумите, не обязательно всем знать кто вы. — добавляет чуть тише. — Всё равно узнают. — отдаёт ключи и удаляется на свой этаж.       Николай коротко вдыхает-выдыхает, считает шёпотом до десяти и обратно, ещё раз делает вдох-выдох, встряхивает плечами и вымученно улыбается:       — Разбирайся с этим теперь сам.       Забирает чемодан, который зачем-то таскал с собой, открывает дверь ключом. Чуть задерживается на пороге, словно обдумывая что-то, а после с громким хлопком закрывает её за собой.       Саша не думает. Саша надеется. Надеется, что Вселенная за это заплатит. И, возможно, Романов не прикончит его первым.       Пушкин решается зайти только минут через пять, когда считает, что, Коля чуть поостыл, и не собирается совершать жестокую расправу за его выходку столовой ложкой. Он и сам не знает, что на него нашло, можно же было что-то другое придумать. В конце концов, признать, что они разные клиенты и его девушка просто ещё не подошла. Но кто прошлое помянет, так что думать поздно, ведь игра началась. Потому задержав руку на ручке двери, он прикрывает глаза, выдыхает и заходит.       Всё оказывается хуже, чем он думал. Николай греет чайник. Неразобранный чемодан аккуратно стоит у порога. Романов замечает его быстро, устало опускает голову на руки и жестом приглашает на кухню. Электрический чайник громко свистит. Тот шарится по шкафам, достаёт оставшийся от прошлых хозяев чай, заваривает две кружки и с чётким звуком ставит напротив друг друга. Кивком зовёт к пустому столу. Молча. Саше страшно.       Первым не выдерживает Пушкин, тянет вопросительное «Коль?» смотрит глазами кота из шрека, не знает, что сказать ещё, глаза только в кружку от неловкости опускает. Коля говорит тихо, с расстановкой пауз и запятых. Будто бы за то время что Саши не было, он прошёл все пять стадий принятия и уже смирился со своей участью:       — Спишь на полу. Ванная не более пятнадцати минут. Вещи не разбрасывать, убираешься ты. Готовишь тоже ты. Тактильные контакты только перед Александром Христофоровичем. В рамках приличия. И чтобы никто. Кивни если понял.       Саша возмущён до глубины души, но он мальчик взрослый, понимает, что если сейчас начнёт возмущаться, то спать придётся в лучшем случае у соседей. А вторую ночь слушать храп Кости он не намерен. Поэтому, подумав и проглотив желание обнять Колю, сидящего так будто в нём кусок арматуры, застрял, быстро кивает.       — Вот и хорошо. Я спать.       Пушкин держится ровно три дня, но на четвёртый сдаётся. Николай, вернувшийся с подработки, как типичный муж вручает ему в руки куртку, переодевается в домашнюю футболку, кривится на пересоленную картошку, но кушает, нарочно не убирает за собой и застревает в ванной на полчаса. Саша решает сначала поговорить по-человечески. Здоровые же у них «отношения» как-никак. Ловит его на пороге ванной из которой он выходит и скомкано тараторит:       — Коль, я понимаю, я тебя поставил в неловкое положение. Но и я в таком же. Давай нормально распределим обязанности, а то я реально как жёнушка всё делаю, а ты даже футбол не смотришь. — Саша объясняет это следуя в зал-спальню за Николаем, который явно не планирует идти на уступки. Когда ответа не следует, он вытягивает из головы последний аргумент, который у него остаётся. — Радуйся вообще, что Бенкендорф приедет из командировки только завтра и нам не нужно эти дни играть счастливую голубую семью. — Николай смотрит так, будто считает, что Пушкин несёт полный бред, расстилает постель и ложится спать, отворачиваясь к стенке.       Пушкин бросает тихое: «ну война так война» и устраивается поудобней на полу. Надо продумать план.       Наутро он просыпается от звука открывающейся двери. Для учёбы рано, да и они всегда выходят в одно время, поэтому оглядывается по сторонам, замечая укутанного на диване Николая. Картинка складывается быстро, а план зреет ещё быстрее. Он запрыгивает под одеяло к Николаю, подло кусает за ухо, тем самым заставляя его резко оторвать голову от подушки. Можно было бы конечно и без этого, но мстить за дни мучений хотелось немедленно. Коля, как воробей на сковородке, возмущается, дергается и больно пихается ногой.       — Какого…– Саша пинает возмущенного Романова в бок, прижимается животом теснее, к слишком внезапно разбуженному телу и шипит на него. Николай бьёт его в плечо, Саша отвечает подзатыльником, от которого тот пытается увернуться, но ему всё-таки удаётся заключить в объятья изворачивающегося Николая. Тот смиренно прижимается, как кошка, которую поймали чтобы подстричь когти. Он медленно покрывается сильным румянцем, прячет взгляд в одеяло и шепчет сердито:       — Твой стояк упирается мне в задницу.       — Заткнись и терпи!       Дверь в зал открывается.       — Здравствуйте, Александр Христофорович! — взъерошенные аки заряженные частицы, запутавшиеся в одеяле, красные как та птичка из старой игры и в целом выглядящие не совсем подобающе они хором здороваются.       — Вижу утро начинается не с кофе. Имейте ввиду, сломаете диван, чинить придётся за свой счёт. — мужчина окидывает их равнодушным взглядом и уходит осматривать территорию.       Они ждут пару секунд, а после резко отодвигаются друг от друга.       Рейд по квартире проходит без эксцессов и выпроводив хозяина из квартиры, Саша первым бросается в ванную. Коля бьёт в закрытую дверь и громко напоминает не больше пятнадцати минут. Но Саша не выходит ни через пятнадцать, ни через тридцать минут. Николай ждёт его час, громко матерясь и ругаясь что они опаздывают. Саша выходит с полотенцем на бёдрах и довольной улыбкой. Романов на мгновение замирает, задерживаясь взглядом на каплях воды стекающих по подтянутому телу, закусывает губу, трясёт головой и прошипев «водяной, блять» больно пихает его в плечо, идёт в сторону ванной, закрывая за собой дверь. Саша мимолётно думает, что ему определённо нравится взбешённый Коля, и что нужно выводить его чаще. Через десять минут, две беглые кружки чая и череды трехэтажного мата, они всё-таки выходят на остановку.       Первая пара была по политологии, и опаздывать не хотелось, скорее потому что Жуковский рассказывал действительно интересно и живо так, что хотелось слушать, запоминать и интересоваться темой дополнительно. Пусть предмет и шёл как общеобразовательный, но тем не менее посещать его хотелось. Уже на подходе к кабинету, он замечает, что Николай идёт следом.       — Тебе разве не на третий? У тебя же сейчас схемотехника вроде? — Саша немного замедляет шаг, чтобы поравняться с ним.       — Да, но преподаватель заболел, и чтобы студенты не шатались без дела, нам поставили курс политологии с вами. Ты не знал?       — Не знал. А почему профильный предмет не поставили?       — Если б я составлял расписание. — Коля плечами пожимает, открывает дверь и пропускает Пушкина вперёд. Саша благодарно кивает, поднимая взгляд с кроссовок, и останавливается на пороге. Николай толкает его, врезаясь в спину, и если б Саша мог видеть затылком, то подумал бы что Николай косплеит оленя в свете фар. Выглядел, по крайней мере, он примерно так же.       — Здравствуйте, Александр Христофорович! — приветствовать его синхронно, кажется входит у них в привычку. Даже интонации одинаковые — растеряно-испуганные.       Саша снова приходит в себя, слепо шарит по телу Николая, находит его руку, прижимает её к себе и натянуто улыбается. Николай сжимает в ответ, передавая через это прикосновение всю свою поддержку и словно пытается найти её в ответ. Сердце клинит как четвертый атомный реактор чернобыльской электростанции, и лучше б их тоже замуровали в бетон. Бенкендорф выглядит как радиоактивная хтонь, только очень усталая и он надеется, что за опоздание тот выгонит их с пар, а не из квартиры. Рука в руке Пушкина такая же потная и холодная, сжимает крепче, будто говорит: «мне тоже страшно, какого чёрта вообще?». Если б он только знал. Ещё и свободные места как на зло только на первом ряду.       Александр вздыхает обречённо, бросает суровое: «проходите, молодые люди» и пропускает их на места.       — А где Василий Андреевич? — шепчет Саша сидящей по соседству Наташе.       — Он в отпуске до конца года. Что-то со здоровьем, — кивает на округлившиеся глаза Пушкина и Николая, — сама в шоке. — опускает взгляд на их всё ещё сцепленные руки и улыбается так по-доброму тепло. — Давно пора было.       Саша смотрит на них, улыбается неловко, совести не хватает разрушить радость подруги. Долго рассматривает пальцы длинные, изящные на контрасте со своими маленькими и мозолистыми от постоянного письма. Запястья тонкие, плавные, как веточки ивы. Задумывается, ловит такой же странный взгляд Николая и аккуратно высвобождает руку, перекладывая её на колено. Острое, миг и порежешься. Коля выдыхает и кладёт свою ладонь поверх его, будто бы успокаивая, защищая от любопытных взглядов. Игру поддерживает, наверно.       В остальном пара проходит вполне спокойно, Александр Христофорович оказывается ведёт не хуже предыдущего преподавателя. Потому они, расслабившись и поняв, что никто из квартиры за опоздание на не слишком важную пару выгонять не собирается, мирно досиживают занятие и расходятся по своим этажам.       Но за четырёхдневные издевательства Саша Колю всё равно не прощает, поэтому вернувшись пораньше, закинув пару постов по работе, выполняет несколько незамысловатых манипуляций и ложиться на диван ловить вдохновение, точнее залипать в телефоне. Когда Николай возвращается под вечер, его встречают грязная посуда в раковине, запах горелых носков и звонкий смех Пушкина из комнаты. Слышится шуршание снимаемой одежды, он заходит в комнату и увидев его лежащим на своей постели, скидывает ноги Саши с подлокотника.       — Во-первых, рабы на царских лежанках не спят, что ты делаешь на моей постели? Во-вторых, почему у нас пахнет горелой вонючей одеждой? Ты должен был убраться. — Романов говорит спокойно, механически, как диктор новостей.       — Твоей жёнушке стало скучно, и она занялась хэндмейтом. Нравится? — из-под подушки достаёт одну из многочисленных рубашек Николая, наполовину подпалённую снизу. Тот всматривается, судя по разочарованному лицу, в любимую вещь, сжимает-разжимает кулаки, громко вдыхает через нос, но видимо это не помогает, потому что он тихо шепчет «я тебя убью» и уходит, громко хлопая дверью зала. Саша, удовлетворённый маленькой победой, добивает весёлым криком:       — Нежнее, мон амур!       С тех пор покоя в этом доме нет.       Николай стабильно выгоняет Сашу из душа, играясь с краном на кухне, Саша в ответ добавляет в зубную пасту мыло. Николай меняет будильники в телефоне того на более ранние, Саша декламирует свои стихи нон-стопом. Коля даже заморачивается и меняет местами буквы на клавиатуре ноутбука, Саша тогда бесится и стирает все его белые вещи с красными носками.       В один из дней, когда Саша засыпает крошки в микросхемы Николая, а тот, видимо устав от тупых, но вредоносных пакостей, со злости швыряет в него его же любимый цветок, который вылетает в открытое окно, разбиваясь как нервная система Саши, он не выдерживает.       Электрощиток выглядит опасно. Дом-то новый, а вот проводка — как в провинциальных хрущёвках. Пушкину плевать. Этот заносчивый, несносный баран за несколько недель доводит его до ручки, так что даже тёплое апрельское солнце не спасает. Он надеется обрубить электричество хотя бы до утра, чтобы тот хоть немного почувствовал боль и унижение которые ему пришлось испытать от вынужденного соседства с ним. Проводов и рубильников так много, а телефон остался в квартире. Поэтому Саша по обыкновению долго не думает, дергает какие-то провода, щёлкает рубильниками наугад, а когда не срабатывает, замечает криво замотанный изолентой провод тянет его и ошибается.       В пальцы больно стреляет, он отдергивает руку, отскакивая назад, но поздно. Что-то трещит и искрит, а после издаёт короткое «пуф» и начинает дымиться. Жизнь Сашу ничему не учит, и он как ребёнок в розетку, лезет ещё раз чтобы посмотреть реально ли исправить, током бьёт основательно, щиток выпускает облако дыма и перестаёт работать окончательно.       На шум выходит Николай, смотрит на перепуганного Сашу, прижимающего больную руку к груди и расширенными от паники глазами. Молчит пару секунд так будто сейчас отправит бороздить космические океаны, открывает рот что-то сказать, но закрывает. Взгляд у него такой, словно ему и пожалеть хочется, и прибить как нерадивого котёнка, который погрыз провод от зарядки. Оглядев его с ног до головы, он что-то быстро решает в голове и кинув тихое «зайди», пропускает внутрь, закрывая за ним дверь. Помогает разуться, осторожно придерживая за плечо, тянет на кухню, аккуратно усаживая на стул, задумчиво пробегается по темной фигуре Пушкина, замирает на секунду, но быстро моргает, будто отгоняя какие-то свои, непрошенные мысли.       Коля шарится по шкафам, находит и зажигает аромосвечи купленные чтобы избавится от неприятных запахов которые Саша распространял, когда узнал, что у него чувствительный нюх. Достаёт аптечку из ящика, усаживает потерянного Пушкина на стул рядом, аккуратно обрабатывает ожоги, дует, когда тот шипит от боли и мажет йодом. Тёплый свет от свечи нежно обрамляет аристократичные черты лица. Саша засматривается на точёный нос, острые скулы, тонкие губы. Он такой фарфоровый, тронь и разобьётся, но стальной внутри что, кажется, и тараном не пробьёшь. С таких людей картины пишут, такие становятся музами великих гениев, на таких хочется смотреть, потому что касаться страшно, таких хочется чувствовать рядом, как перо вдохновения в руках.       — Tu savais que tu étais très beau? — он и сам не понимает зачем это говорит, но надеется, что тот не поймёт. Но Николай понимает. И даже отвечает:       — Merci? On dirait que tu as vraiment pris un sacré coup. — взгляд его смягчается, он аккуратно приклеивает пластырь и целует место ожога. Но быстро отстраняется словно стесняясь своего внезапного порыва.       Саша настолько в шоке от этого действия, что на время даже забывает про удивительные познания в языках того.       — Нам не обязательно сейчас играть пару. — он понимает, что первый начал, со своими дурацкими признаниями, но стоически делает вид что это не так. Николай благо тоже игнорирует этот факт, смущённо улыбаясь уголками губ.       — Знаю. Мне мама в детстве так делала. Чтоб зажило быстрее.       — Мне тоже.       — Раз наши векторы пересекаются, значит не всё потеряно. Мир? — Коля мизинец протягивает, смотрит мягко.       — Мир. Душнила. — Саша мизинцем скрепляется, улыбается в ответ тепло.       — В щиток без перчаток больше не лезь, дурак. И думай, как будешь Бенкендорфу объяснять завтра всё это. — он тянет руку к кудряшкам Пушкина, но останавливается на полпути, отдёргивая и прижимая руку к груди.       Саша вздыхает страдальчески, шутит что легче свалить в Мексику, став наркоторговцами с усами и маракасами, обещает подумать завтра и уходит спать. Николай остаётся на кухне.       Утром они сталкиваются с Костей и Ваней, те интересуются что со светом, почему на их этаже его нет и когда починят, Саша уклончиво отвечает, что не знает, но увернуться от вопроса что за симпатичный молодой человек рядом и почему они живут вместе в квартире, которую сдают семейным парам, не удаётся. Он собирается сказать, что обязательно объяснит, позже, но…       Теплые пальцы ловко обхватывают запястье. Коля руку берёт крепко, уверенно, так, будто делал это всегда. Саша замирает, как князь Мышкин, разбивший вазу. Романов уже успевает приобнять его за плечи, поцеловать в щёку и попросить поторопиться — ведь они опаздывают. Саша прощается натянуто и идёт за Николаем, который настойчиво тянет его к выходу. Дежавю какое-то.       В парадной Пушкин его за руку на себя тянет, остановиться просит.       — Какая муха тебя укусила, ты же знаешь, что они мои друзья и заслуживают наконец узнать правду. Я и так от них столько времени шарахаюсь.       Николай не сразу отвечает. Его пальцы чуть сильнее сжимаются на Сашиной руке, словно он сам того не замечает. Потом резко ослабляют хватку, но он не отпускает.       Саша смотрит на него внимательно. В полутьме лестничной клетки сложно разобрать выражение лица Николая, но он замечает едва заметный нервный кивок, то, как он отводит взгляд, как напрягается линия плеч.       — Они расскажут, — Николай наконец говорит, но голос звучит как-то странно, глухо. — Лучше перестраховаться.       Пушкин прищуривается. Что-то в этом всём ему не нравится. Коля старается казаться собранным, но Саша слишком хорошо знает этот тон — нарочито спокойный, слишком ровный, чтобы быть настоящим.       Краснеет.       Не смотрит в глаза.       Пальцы всё ещё чуть дрожат.       Пушкин усмехается. В груди расползается какое-то странное, почти азартное ощущение.       — Ты что, ревнуешь?       Он ожидает, что Николай взорвётся, фыркнет, отмахнётся, но тот лишь сильнее стискивает зубы.       И тут Саша понимает.       Николай не просто волнуется. Он боится. Боится быть замеченным? Боится чего-то… большего?       — Мы опаздываем. — и теперь голос у него ровный, как прежде. Только вот уши красные.       Он вынимает руку из Пушкиной ладони, отворачивается и быстрым шагом спешит к остановке.       Саша смотрит ему вслед и, не сдержавшись, фыркает.       — А уши-то покраснели!       Николай дёргается, резко оборачивается через плечо.       — Заткнись!       Но его голос тонет в гуле подъезжающего автобуса.       После обеда к ним заходит Александр Христофорович и Саша, всё ещё боявшийся Бенкендорфа, как «войны и мира», бегал от него по квартире в попытках занять себя бытовыми делами. Николай же напротив, неплохо сдружился с ним и тихонько попивал чай на кухне, обсуждая военный уклад Российской Империи. Саша как раз развешивает бельё после стирки в зале, когда Коля аккуратно подходит со спины, обнимает, обхватывая за талию и кладя подбородок ему на плечо.       — Он в коридоре, — виском к виску прижимается, — не оборачивайся. — Саша мурашки на шее игнорирует, шепчет только «что говорит?» — Ничего, спрашивал, когда мы собираемся реферат сдавать. — носом по уху ведёт, дыханием ямочку чувствительную щекочет. — Что ты бегаешь от него как электрон в возбуждённом состоянии. Я уже договорился, с нас только ремонт.       Саша в руках крепких расслабляется, голову откидывает и выдыхает прямо в губы, напротив. Случайно. На мгновение мир замирает и лишь жадные взгляды мечутся по лицам друг друга. Нет Саши, нет Николая, есть только миллиметры между ними, которые до безумия хочется сократить. Когда оба в шаге от неизбежного, неловкое покашливание заставляет их отшатнутся друг от друга и посмотреть на Александра, который, судя по виду, стоит тут слишком долго.       — Вижу вы наконец помирились. — они коротко переглядываются, чтобы убедится, действительно ли Бенкендорф улыбнулся или им показалось. — Александр Сергеевич, хотел предупредить лично, за щиток я денег не возьму, но с соседями будьте аккуратнее. Слухи разлетаются быстро. И долги по моему предмету не копите. — и уходит не прощаясь.       — Вы слишком с ним подружились. — Саша шею трёт покрасневшую, в глаза стареется не смотреть. Он не знает, что это за наваждение только что было, но повторять не хочется. Рискует вовремя не остановится.       — Я ему ничего не говорил. — руки вперёд выставляет, спиной назад пятиться, и улыбаясь как-то глупо выходит из комнаты.       Вечером Николай всё-таки чинит щиток.       Наступает череда дней, когда оба разбираются с работой и долгами по учёбе. И если Саша, не особо заморачивающийся над качеством десятков рефератов, эссе и дополнительных заданий, отдавал предпочтение сну и качественному отдыху, то Николай…       К концу второй недели без слёз на него взглянуть было невозможно. Бабки у подъезда, заботливо уступали место, Данзас с Пущиным передавали через Пушкина маски для лица и бутылки вина, даже Бенкендроф пару раз выгонял его с пар чтобы он выспался. Но спать тот не шёл. То на подработку, то на сдачу зачётов. «Золушка по сравнению с ним лентяйка», — флегматично думает Саша, замечая, как Романов полчаса завязывает шнурки. Вчера он сдал последний зачёт и официально свободен, но выспаться так и не успел: его вызвали на работу. Не выдержав, он садится рядом, быстро помогает и тянет сонного парня на улицу. Баба Катя причитает, мол загонял твой себя совсем, ты его хоть балуй иногда. Саша от неё лишь отмахивается, тащит за собой на ходу засыпающего Колю.       Они запрыгивают в автобус, находят свободные места. Николай устало выдыхает, ложится на плечо. Дыхание замедляется, и Саша понимает, что тот уснул. Пишет Бенкендорфу что они не придут на его пары, благо сегодня только он в расписании. Подумав, дописывает что Николаю нужно поспать, на что тот отвечает короткое, «хорошо, отдыхайте». Подумав ещё немного открывает камеру и делает селфи со спящим на плече Колей для личной коллекции. Весеннее тёплое солнышко, нежно гладит рыжие кудри, и Саша искренне ему завидует. Он устраивает голову того поудобнее и прикрывает глаза. Сегодня по расписанию только романтика автобусного сна.       Через два часа их будит водитель на конечной, десять минут до следующего автобуса, ещё два часа обратно, и они снова дома. Саша заводит полусонного Николая домой, снимает верхнюю одежду с себя и с него, отводит к дивану, собирается положить его и сам лечь на пол, но Романов в сонном состоянии утягивает его за собой и приминает боком. Саше слишком лень думать, что это значит, потому он лишь поудобнее утыкается ему в шею и снова засыпает.       Просыпается уже ближе к вечеру, в пустой постели. На кухне слышится тихое покашливание и чувствуется запах чего-то очень вкусного. Либо в дом проникли воры-домохозяйки, либо Николай готовит. В первое Саше верится больше, но всё же он решает убедиться и идёт на кухню.       Неожиданно, но Романов в клетчатом голубом фартуке тихо напевает и следит за духовкой. Отдохнувший, домашний, в растянутой зелёной футболке, дырявых тренировочных штанах. Такой уютный, пахнущий его гелем для душа, до взрывающихся сверхновых в сердце — любимый.       Что-то в сонном мозгу щёлкает, и уже не нужно ни вина, ни еды, чтобы понять, что это началось как глупая комедия положений, но переросло в квантовую запутанность. Когда без него — не то. Не жизнь. Когда связаны не глупой игрой, а тайной на двоих.       Когда «сердце ни одной его вины не видит и с глазами не согласно».       И совершенно не важно — физика ли это, поэзия ли, что между ними. Важно, что химии между ними больше, чем во всей таблице Менделеева.       И Саша впервые не жалеет, что не думает.       Он подходит ближе, обнимает так нежно, будто самый драгоценный хрусталь. Носом ведёт по изгибу от середины плеча к шее, касается родинки — особо крупной, футболкой не скрытой — и целует.       Коля замирает на пару секунд. Выключает духовку. Разворачивается в его объятиях. Смотрит выжидающе, не решаясь сделать первый шаг.       И Саша не выдерживает.       Целует его так, словно ждал этого момента с сотворения мира. Сначала осторожно, мягко, с лёгким нажимом, будто хочет запомнить, каково это — чувствовать его так близко.       Напряжение, копившееся так долго, срывается с него, как внезапный порыв ветра. Всё в нём движется вперёд, к Коле — неостановимо, жадно, но в то же время осторожно.       Он тянет его ближе, ведёт к кровати так, словно боится спугнуть сам момент. Ладони скользят по его телу, запоминая изгибы, тепло, как догорающий уголёк в ночи. Когда касается кожи, чувствует, как Коля вздрагивает под его пальцами, но не отстраняется. Наоборот — тянется к нему, ищет губами.       Саша целует его медленно, сдержанно, будто пытается запомнить вкус этого мгновения. Коля отвечает глубже, крепче, с лёгкой неуверенностью, которая сменяется доверием. Их дыхание путается, между телами почти не остаётся воздуха.       Всё смещается к ощущениям — к тому, как кожа становится горячее, как прикосновения превращаются в просьбу. Саша проводит рукой по его спине, спускаясь к пояснице, чувствует, как он выгибается навстречу. Их движения медленные, наполненные чем-то большим, чем просто желание.       Когда они оказываются теснее, чем когда-либо, Саша ловит на себе Колин взгляд — тёмный, тёплый, раскрытый. И в этом взгляде есть что-то такое, что делает всё происходящее правильным. И когда Николай выгибается к нему, хватается за плечи, когда его губы дрожат от сдержанного дыхания, Саша понимает — это не просто близость. Это что-то важное. Настоящее.       Он целует его в висок, в линию челюсти, в изгиб шеи, запоминая вкус. Коля отвечает ему пальцами — сжимает, ведёт по спине, словно хочет оставить след, доказательство, что всё это происходит на самом деле.       Движения становятся рванее, дыхание срывается на шёпот. Они не говорят ничего, слова здесь не нужны.       Когда всё заканчивается, Саша остаётся рядом. Чувствует, как Коля прячется у него в плечо, как медленно выравнивает дыхание. Он целует его в лоб — просто так, без причины.       И Коля впервые улыбается ему в темноте.       Наутро Саша просыпается первым, смотрит на молочные плечи, в свете утреннего солнца усыпанные маленькими крошками родинок, которые вчера так упоенно целовал, думает разбудить легким поцелуем, но понимает — не хочет.       Встаёт не слышно, заваривает кофе, даже пишет Косте чтобы узнать рецепт того омлета, но успевает только разлить кофе по кружкам, когда слышит звук захлопнувшейся двери и выходит на встречу Бенкендорфу. Но в коридоре никого нет, ни куртки, ни ботинок Коли. Ни даже чёртовой записки от него.       У Саши будто Помпеи в сердце рушатся, кажется так больно не было, даже когда няни не стало. Хочется кричать от несправедливости, боли и отчаяния. Повёлся как дурак, на все эти взгляды, улыбки, касания. Дурак, дурак, какой же дурак. Нужно было сразу понять, что это просто издёвка, месть за глупые шутки, за ад в квартире, за смешную аферу. А он ведь поверил, искренне поверил, что нашёл ту самую настоящую любовь. О которой пишут классики, ради которой учёные совершают открытия, ради которой строятся города и рушатся миры. Его мир точно разрушен, одним медово-солнечным красивым мальчиком. Больно и чертовски обидно. Саша хочет плакать, но силы остаются лишь добраться на ватных ногах до кухни, открыть стоящую на столе со вчерашнего вечера бутылку вина и нажраться в хлам. И плевать что время двенадцать тридцать две, а на календаре вторник.       Через час в весьма плачевном состоянии, обнимающий бутылку вина и простыню, устав пить в одиночку, он стучится к Данзасу с Пущиным. Заспанный Ваня, с алеющей шеей выходит на настойчивый стук и обеспокоенно интересуется: «что случилось?», но услышав бессвязное пьяное мычание, без слов пропускает того в квартиру и зовёт Костю. Тот тянет протяжное «у», говорит Ване чтобы написал, что на пары они сегодня не идут, достаёт, не смотря на протесты Пущина два стакана и бутылку водки из шкафа.       (Костя вообще любил встревать в чужие проблемы — не из-за любопытства, а просто потому, что искренне считал себя ответственным за всех вокруг. А Ваня… Ваня просто хотел, чтобы Саша, наконец, заткнулся со своими страданиями.)       — Мне так плохо. — Саша кренится в бок, Данзас усаживает его к стене, но потом передумывает и ведёт в ванную. Приведя друга в порядок и уложив на общую кровать, уходит на кухню тихо шепча Ване: «пусть проспится»       Саша просыпается через шесть часов, разбитый морально и физически и под угрозой друзей отправить его к себе идёт в душ, плотно ужинает супом, заботливо приготовленным Пущиным и тянется к рюмке, которую в этот раз Костя охотно наполняет и готовится слушать.       И Пушкин рассказывает.       Всё как на духу. И про перепалки в универе, и про игру в любовь и про то как влюбился по-настоящему. Впервые, по-взрослому, не просто до щекочущих гномиков в животе, а до настоящих сверхновых в груди. Говорит о том, как с Колей комфортно было и хорошо. Выпивает ещё. И ещё. И ещё. Говорит, как он предал его, как ненавидит, как зол, как тяжело принять что его просто использовали. Буянит. Получает предупреждение. Плачет.       Когда Пушкин заканчивает рассказ, Друзья переглядываются и пытаются не заржать. Ваня пихает Костю в бок и обеспокоенно высказывает версию:       — А ты не думал, что он подумал так же? — Пушкин объясняет, что это невозможно, ведь он в это время был на кухне. — Но он то об этом не знал. Тем более ты сам говоришь, что старался быть тише, чтобы не потревожить его. — на заинтересованный взгляд продолжает. — Ну смотри. Представь, как это выглядит с его стороны. Он весь такой строгий, важный, серьёзный, открывается тебе, вы проводите шикарную ночь, а на утро он просыпается один. Кровь молодая, горячая, про кухню не думает, а может думает, но тебя не замечает, решает, что ты его кинул и сбегает, так же как ты сейчас. А вообще я считаю, что вы просто раздули из мухи слона и вам нужно нормально поговорить.       Пушкин с минуту обдумывает его слова. Может действительно не стоило так остро воспринимать ситуацию? Времени то прошло утро да к вечеру. Кивает, благодарит, извиняется за панику ещё немного общается с ними на отвлечённые темы, а после тепло попрощавшись, выходит из квартиры. Решает подождать до утра, занимается рутинными делами, надеясь унять волнение. К ночи Коля в квартире не появляется, на звонки не отвечает, и Пушкин ложится спать без него, надеясь, что утром всё решится.       Но ни на следующий день, ни через два ни через неделю Романов не находится. Саша паникует, дважды напивается, ноет друзьям, обыскивает весь третий этаж университета, вызванивает морги, больницы, даже полицейские участки и в конце концов сдаётся. Живёт в опустевшей квартире, обнимет подушку и надеется, что тот просто вычеркнул его из своей жизни, не более.       Через неделю впервые заходит Бенкендорф. Странно что до этого не заходил. Он оценивает запущенную квартиру и выдыхает обречённо.       — Я так понимаю, вы расстались. Покиньте квартиру в течении месяца, я лучше передам её Николаю. Он более благонадёжен в вашем союзе. — Александр собирается выходить, но Саша, калачиком свернувшийся на диване, окрикивает его.       — Вы знаете где он? — думает немного. — Впрочем, не важно, я освобожу квартиру.       Мужчина несколько секунд стоит на пороге сосредоточенно что-то обдумывая, а потом говорит негромко.       — Если любовь настоящая — за неё стоит бороться. Он у меня пока живёт. — выходит аккуратно, закрывая дверь.       Саша не спит всю ночь. Его одолевает беспокойство, и чтобы хоть как-то заглушить мысли, он хватается за уборку. Протирает пыль, меняет постельное бельё, даже пылесосит, но вскоре бросает это занятие, когда раздаётся звонок. Данзас, не стесняясь в выражениях, требует прекратить шум, и Саша нехотя выключает пылесос. Однако утром всё равно доводит начатое до конца — заканчивает уборку, любуясь чистотой, будто пытаясь привести в порядок не только квартиру, но и собственные мысли.       Он засыпает на пару часов, и, к своему удивлению, просыпается не разбитым, а почти отдохнувшим. В голове ещё гудит от бессонной ночи, но тело ощущается лёгким. Он достаёт из шкафа свою лучшую рубашку, разглядывает её, а затем находит взглядом другую — ту самую, обгоревшую. В голове мелькает мысль надеть её, но он решает не рисковать.       Быстро приведя себя в порядок, Саша выходит на улицу, покупает самый красивый букет цветов, который только может найти, и направляется в квартиру этажом выше.       Дверь открывают только с третьего раза — и то Бенкендорф. Он оценивает Пушкина с видом сурового отца девочки из американских ромкомов нулевых, недовольно осматривая внешний вид, словно проверяя, достоин ли тот находиться здесь. Видимо, удовлетворён тем, что видит, потому что, не сказав лишнего слова, пропускает его внутрь, пригласив на кухню. Сам же уходит в соседнюю комнату, оставляя его наедине с гнетущей тишиной.       Саша сжимает пальцы, перенося вес с одной ноги на другую, вслушивается в негромкие шаги по квартире. Ему хочется развернуться, хочется сделать вид, что это была ошибка, что он случайно попал сюда. Но он остаётся. Он ждёт. И когда в дверях появляется Николай, Пушкин забывает всё, что собирался сказать.       Он забывает про сверхновые и квантовые запутанности, про бабку с корытом и гений чистой красоты. Потому что теперь понимает: в этой истории «идиот» — это он.       Нужно было разбудить его тогда утром, да хоть записку оставить, хоть бокалами пошуметь. Но даже это неважно. Важно было спросить Бенкендорфа сразу. Важно было поговорить по-человечески.       Потому что теперь перед ним стоит Николай — и такой Николай вызывает в груди щемящую боль, граничащую со средневековыми пытками.       Романов уставший. В глазах — пустота застоявшегося чифира вместо привычного светлого коньяка. Волосы спутаны, взгляд дикий, загнанный, как у побитой собаки, которая всё ещё надеется, что её не добьют. Он сломан. Но пытается держаться ровно, будто эта хрупкая маска сможет скрыть правду.       И это вселяет в Сашу настоящий ужас.       Он даже не чувствует вины за то, что сделал с ним. Вина пришла раньше, вместе с осознанием. Сейчас остаётся лишь острое, тянущее чувство утраты — как если бы он держал в руках тонкое стекло и увидел, как на нём проступает первая трещина.       — Привет, — голос звучит тише, чем хотелось бы. Он делает шаг вперёд и, будто оправдываясь, добавляет: — Я цветы принёс.       — Привет, — отвечает Николай. Глухо, ровно. Хриплый голос не приносит облегчения. Он берёт цветы и даже не смотрит на них. — Хорошо.       — Поговорим? — сразу в огонь. Саша хочет скорее понять, прав ли всё-таки Пущин. Но даже если не прав, он готов послушать старшее поколение и бороться за свою настоящую любовь.       — Если хочешь.       Николай проходит в глубь кухни, ставит чайник. Облокачивается спиной о столешницу, скрещивает руки на груди. Не приглашает садиться, не просит чувствовать себя как дома. Просто стоит, слушает.       И Саша говорит. Тихо, не стараясь подобрать слова.       — Я должен был разбудить тебя… Я был на кухне, ты, наверное, просто не заметил…       — Я заметил, — перебивает Николай. — Поэтому ушёл.       Простая фраза. Но Саша чувствует, как внутри всё рушится. Нет, не рушится — трещит. Будто ледяная глыба, что слишком долго выдерживала давление и теперь медленно, но неумолимо раскалывается.       Но он всё равно спрашивает:       — Почему?       Николай молчит. Опускает голову, так что его выражения лица не разобрать.       — Хотел разобраться в себе, — наконец отвечает он. Голос у него низкий, хриплый, и от этого Пушкину становится только хуже. — Мне показалось… я совершил ошибку, будучи неуверенным в твоих чувствах.       Он сжимает плечи, как будто хочет стать меньше. Как будто ему снова семнадцать, и он боится, что его разоблачат.       Саша смотрит на него и думает с тоской: сколько же раз ты обжигался, мой мальчик…       — Брось, Коль, — он делает шаг вперёд. — Я с первого курса за тобой бегаю. Вспомни, как весь тот год я звал тебя на свидания… Думаешь, просто так? Чтобы использовать и выбросить? Ты мне реально нравился.       Николай смотрит на него. Долго. Слишком долго.       И в этом взгляде столько недоверия, столько загнанной, колючей обиды, что Пушкин замирает. Он понимает: Коля уже придумал для себя ответ. И не верит, что может быть иначе.       — А сейчас? — тихо спрашивает он.       Саша снова сокращает расстояние. Осторожно, будто к дикому зверю приближается. Ловит взгляд, тянет руку, чтобы коснуться его лица. Большим пальцем оглаживает скулу, тёплую, немного влажную от слёз, которых Николай не позволит себе показать. Улыбается. По-детски. Искренне. С той самой теплотой, что прожигает изнутри.       — А сейчас я тебя люблю.              И это звучит как обещание.       Обещание и в горе, и в радости. Обещание через годы, от прошлого до бесконечности. Несмотря ни на что, навсегда, в любой из вселенных.              Саша его больше не ранит. Саша за него хоть стреляться, хоть со щитком биться, хоть в андронном коллайдере разбираться пойдёт. Главное, чтобы он был счастлив. Чтобы он был любим. Чтобы был рядом.       Он целует его. Осторожно. Так, будто касается чего-то по-настоящему драгоценного.       Николай замирает. На секунду.       А потом сдаётся.       Сдаётся так, будто никогда и не был сильным.       Тянет его ближе, цепляется за спину, целует глубже, яростнее, будто хочет выговорить этим поцелуем всю свою обиду, весь страх, всю боль, что копилась внутри.       Саша гладит его по щеке, пальцами проводит по губам, чуть покусывает уголок рта.       И когда они, наконец, отстраняются, он тяжело дышит, проводит ладонью по его волосам и шепчет:       — Теперь веришь?       Николай смотрит на него. Глаза у него всё ещё уставшие, всё ещё несут тень тех ночей, что он провёл в одиночестве.       Но он улыбается. Робко, почти несмело.       — Верю.       Закипевший чайник издаёт резкий свист. Николай поворачивается, выключает его, и, глядя куда-то за спину Пушкина, вдруг усмехается:       — Александр Христофорович, чего вы как бедный родственник в сенях мнётесь? Проходите, чай пить будем.       Бенкендорф, внезапно оказавшийся в дверном проёме, делает вид, что не подслушивал всё это время.       — Спасибо за предложение, но, пожалуй, откажусь, моя кухня в вашем распоряжении, но в первый и последний раз.       И, уже с лёгкой сталью в голосе, добавляет:       — И, Александр Сергеевич, имейте в виду я военный.       Саша шутливо крестится.       — Обещаю, с головы Романова ни один волос не упадёт.       Николай смеётся. И в этом смехе уже нет ни боли, ни усталости. Только светлая, тёплая весна.        — Я рад за вас. Но больше мне не лгите. — Бенкендорф коротко улыбается уголками губ и уходит в другую комнату.       Они ещё долго сидят на уютной кухне старого военного, разговаривая обо всём на свете, будто заново знакомясь, открывая друг в друге что-то новое и вспоминая прошлое, к которому теперь можно относиться легче.       Николай говорит тихо, но уже без прежней колючести, с лёгкой расслабленностью в голосе, словно впервые за эти дни позволил себе просто быть. Он рассказывает о том, что Лиза с журналистского встречается с Наташей — и Пушкин поражён, что не заметил этого раньше. О том, что Бенкендорф, оказывается, служил с Жуковским, и Саша на мгновение забывает, как дышать, представляя эти два абсолютно разных человека рядом. О том, что дядя Петя из третьего подъезда бросил пить, когда на него чуть не упал цветок с балкона, и что ему об этом по секрету рассказала баба Катя, которая, кстати, передала им пирожки с капустой и сбор для мужской силы.       — Мужской силы? — переспрашивает Пушкин, давясь смехом.       — Ну, она беспокоится. — Николай пожимает плечами, но тоже усмехается.       Саша делится своими новостями: как видел, что, Костя зажимал Пущина в лифте, и только сейчас понял, что это было именно то, что кажется. Николай фыркает, качает головой. Они смеются, переглядываются, а потом переходят на более серьёзные темы — говорят о чувствах, о поэзии, о вселенной и тёмной материи, о том, что останется, когда они уйдут, и о том, что действительно имеет значение.       Николай на какое-то время замолкает, пристально смотрит в глаза Пушкина, словно решаясь.       — Как думаешь, в параллельной вселенной мы были бы вместе?       Саша задумывается, склонив голову на бок, а потом улыбается. Тепло, искренне.       — Не знаю. Главное, что в этой вселенной мы встретились. Спасибо ей за это.       И он произносит это так, будто говорит не только о них, но и обо всей их жизни, обо всех ошибках и случайностях, что привели их друг к другу.