Кино, которое закончилось

11 апреля 2020 года, Кёльн, Германия

За пять часов на поезде Берлин — Кёльн Андреас успел пожалеть о своем решении сотню раз. То убеждал себя в том, что ему это действительно нужно. То в том, что проще на полном ходу из этого поезда выброситься, лишь бы не сходить с ума настолько. Он хотел его увидеть. Хотел поговорить, нормально, а не как по ночам это было по сотне сообщений без особого смысла. Он ненавидел себя за то, что в душе до сих пор дергает и ломает. Что Ларс как человек, как часть его жизни до сих пор имеет для него смысл спустя столько лет. Смотря в окно поезда, пряча лицо за обязательной теперь маской в период царящей пандемии и за темными очками, натягивая сверху капюшон толстовки, он отчаянно старался не дать волю слезам, которые накатывали, целым комом стоя в горле. Дышать невозможно было, а перед глазами все плыло. Это было невыносимо. До знакомого адреса он шел самым дальним маршрутом, едва ли не накручивая круги вокруг квартала, затем дома. И долго сидел в парке неподалеку, пока не начало темнеть. Сердце бухало где-то в горле от волнения, но Андреас все равно постучал в такую знакомую дверь. Он сам не мог для себя понять, хотел ли, чтобы ему открыли, или наоборот, обиться об этот порог, ничего не получить и уехать обратно, убеждая себя еще пять часов, что сделал все, что мог. Но дверь открылась. Так хорошо знакомая женщина, Беа, лишь секунду смотрела непонимающе. А потом улыбнулась, узнавая. Криво, болезненно, но искренне. — Здравствуйте, — тихо поздоровался он и... и не смог продолжить. Горло пережало волнением. И непониманием, что он тут делает. — Я так рада, что ты приехал, — выдохнула женщина, как будто он когда-то обещал ей, что приедет. Как будто ждала. Она всегда к нему хорошо относилась, но чтобы так... — Проходи. — Простите, что без приглашения… — Не говори ерунды. — Я… — он стоял посреди до боли знакомой комнаты, смотрел на женщину, которая была ему так близка, и готов был провалиться сквозь землю. Хваленые уверенность и красноречие сгинули без следа. — Господи, я не знаю, зачем приехал. — Все хорошо, — ответила она, кивнув в сторону закрытой двери в комнату. — Не возлагайте на меня надежд… — Я уже ни на что не надеюсь, дорогой. Они прекрасно понимали, о чем говорили, пребывая в почти одинаковой степени отчаяния. Разве что страдания матери и страдания несостоявшегося партнера не подлежат сравнению, как бы больно ни было. И Андреас это прекрасно понимал. В комнате с зашторенными окнами было пыльно и душно. Ларс спал, закутавшись в одеяло, беспокойно, но глубоко. Андреас сел на самый краешек кровати, стараясь не шуметь. И положил свою руку поверх его — костлявой, холодной, словно фарфоровой. Ему всегда нравились его руки... И так странно было — спустя столько лет прикасаться к нему. Живому, настоящему. Комната была настолько пуста и безлика, что не говорила о своем обитателе ровным счетом ничего — кровать, тумбочка и глухой шкаф. На разной степени начатости блистеры с таблетками в не задвинутом верхнем ящике тумбочки Андреас старался не смотреть. Как и не позволил себе прикоснуться к медицинским выпискам, лежащим под таблетками. Хотя очень хотелось. Андреас долго смотрел на его худое, больное лицо и с трудом сдерживал слезы. Он помнил его совсем не таким. Он хотел верить, что все те уродливые фотографии в фейсбуке не отражают действительность. Но мало ли, во что ты хочешь верить. Поставив телефон на беззвучный, Андреас снял толстовку, оставшись в футболке, и лег рядом, на самый край, обнимая. Чувствуя себя идиотом и понимая, что этот мужчина — уже давно не тот, в кого угораздило влюбиться в семнадцать лет. Но почему тогда было так больно? Почему все равно хотелось быть тут, касаться? Это приступ мазохизма, это огромная ошибка, но он уже был здесь. Да, из абсолютного отчаяния. Да, с огромным желанием прекратить эту бесконечную агонию в своей душе, заставить себя разлюбить. Он вообще последние годы только и заставлял себя разлюбить тех, кто не любил его. Отчаянно хотелось вернуться то к Ларсу, то к Миро, перед обоими на коленях ползать, лишь бы что-то вернуть, лишь бы снова любить. Лишь бы любили. Он просто жутко скучал по тому времени, когда чувствовал себя счастливым. И почему-то всегда это происходило в отношениях, которые в итоге сходили на нет оскорблениями и издевательствами. А дважды разбитое сердце все еще хотелось склеить. И претензии были почему-то не к самому себе, не к партнерам, с которыми не сложилось. Каждый блять раз так хотелось позвонить Тило, каждый блять раз хотелось его спросить «ну и какого же хера ты меня от всего этого не спас? Ты же мне обещал! ОБЕЩАЛ!». Именно поэтому его номер был переименован в телефоне как «Не смей ему звонить». Пока что помогало. Андреас не знал, сколько прошло времени. Раздражающе тикали часы на стене, но чтобы на них посмотреть, нужно было повернуться. А шевелиться абсолютно не хотелось. Было так удивительно спокойно, словно пятнадцать лет назад. Когда только познакомились. Когда почти все было впервые. И действительно впервые по-настоящему. Поцелуи до умопомрачения со вкусом помады и алкоголя, секс — настоящий, за подготовкой к которому пробирала дрожь предвкушения. Было спокойно ровно до того момента, как сонный мутный взгляд не посмотрел на него непонимающе. Как на иллюзию или приведение. — Привет, — тихо прошептал Андреас. — Что ты тут делаешь? — получил он колючий хрип в ответ. — Приехал тебя увидеть. — С чего бы? — Ты перестал писать мне угрозы и мотать мне нервы. Я забеспокоился. Ларс на это хрипло, но искренне рассмеялся. А вот Андреасу было совсем не смешно. Он говорил абсолютно искренне и понимал, насколько бредом сумасшедшего это звучит. Он сел на кровати, дотянувшись до выключателя лампы на тумбочке. — Ты так нелепо выглядишь! — заявил ему Ларс, окинув его внимательным, уже совсем не сонным взглядом и рассмеявшись еще громче, будто издеваясь. — Щетина эта и стрижка уебищная… Какой кошмар. — Ты себя-то давно в зеркало видел? — нехотя огрызнулся Андреас. — Спасибо, что хоть брови на своем месте. — Как это смешно. В какой момент ты к этому пришел, а? — будто не слыша его, продолжил Ларс, с трудом, но приподнявшись на подушке. Его глаза горели на удивление живым интересом. — Ты серьезно? — А что? — Ну, у тебя всегда хорошо получалось причинять мне боль. Спасибо, что напомнил. Я же так давно не получал без сомнения ценных замечаний о своей внешности. — Но ты же здесь. — И абсолютно не понимаю, почему. Точнее почему я сейчас не говорю тебе то, что действительно хочу сказать. — Ой, да не утруждайся. Проходили мы уже все это. Зачем тебя действительно сюда принесло, а? Андреас долго молчал. Он прекрасно понимал, что вопрос более чем нормальный. Приехать в чужой дом, лечь без спроса в чужую кровать и никак не объясниться — это верх наглости. Пусть даже это и кровать твоего бывшего. — Ты очень дерьмово выглядишь, — наконец, сказал он. — Так я подыхаю. Я даже встать не могу. — Поэтому я тебя больше и не боюсь. — Как будто раньше боялся. — Тебе напомнить, в каких синяках я ходил? — Мелочи жизни, — равнодушно отмахнулся Ларс. — Ну вот чего ты вообще ко мне приперся? У тебя же твой Миро такой охуительный. Ползи к нему, раз одиночество настопиздело. Насколько помню, там тебя ебали лучше. Кажется, так ты тогда выразился, ничего не путаю? — Я вот знаешь чего не понимаю? Ты лежишь нахуй никому не нужный, встать блять с кровати не можешь, а все равно выебываешься. — А что я должен еще делать? В ноги тебе упасть, умолять блять не бросай меня, женись на мне? Что? Мне уже ничего не нужно, понимаешь? И ты мне нахуй не нужен. Дверь вон там. — Ага, ладно. Сейчас, пять минут подождем, твоя биполярка переключится, по-другому поговорим. — А по-другому ты чего хочешь? Отношений? Так вот они, наши отношения. Всегда такими были. Нахуй меня послать? Пошли. Так мы вроде еще в 2008-м это прошли, когда твой очередной ебырь меня из проекта выкинул. — Тебя выкинули, потому что ты меня чуть не убил. — Херня. Вечно ты все преувеличиваешь. Нытик. Как был, так и остался. — Господи, за что я вообще тебя полюбил?.. — Андреас вскочил с кровати, обнимая себя руками, нервными шагами меряя комнату на два шага. Как же хотелось убежать. Как же он себя ненавидел. И его ненавидел тоже. — Знаешь, зачем я действительно приехал? — Ну и зачем? — Просить о свободе, вероятно. Я устал от твоих сообщений и маньячных звонков. Я не твоя вещь. И мы с тобой давно не вместе. — Блять, у кого еще из нас биполярка… — закатил глаза Ларс. — Ну так иди отсюда. Я тебя держу что ли? Сам приперся. — Пожалуйста, перестань так делать. — Так я перестал. И вот он ты через две недели лично явился. — Пожалуйста. Я тебя очень прошу. Я устал. Мне надоело. Мне плохо. — Перестану. Я вообще тебя больше трогать не буду. Проваливай. Андреас смотрел на него, вроде бы даже адекватного, соображающего, что говорит, и рыдать хотелось в голос. Во что, во что они, черт возьми, превратились! Они ведь любили друг друга. Когда-то. Хоть в какой-то не омраченный их обоюдной тупостью момент. Час. Два. Три. Полчетвертого утра. Время шло будто мимо. Молчание, тяжелое и нервное для Андреаса, для Ларса ровным счетом ничего не значило. По крайней мере, так говорило обезболивающее, которое то давало проснуться, то усыпляло вновь. И сколько он за эту ночь не просыпался, этот придурок все равно был рядом. То на полу сидел у шкафа, то у окна стоял. К утру и вовсе вернулся в кровать, прижимаясь так сильно, как мог. Андреас столько лет не прикасался к нему, такому реальному, так близко, родному до сих пор, ебаный ты в рот... До последнего казалось, что отношения с Миро разбили сердце вдребезги, уничтожили и сломали, но сейчас о нем даже не вспоминалось. Как будто всегда был только Ларс. Это любимое, родное чудовище, которое никогда не знало, чего оно хочет. — Почему ты до сих пор здесь? — его тихий хриплый голос в пять утра казался ненастоящим, голосом подсознания, но не реального человека. — Честно хочешь? — едва слышно спросил Андреас ему в шею, вдыхая запах лекарств с его кожи. — Допустим. — Я не знаю, — так это было горько и больно, что горячие слезы сами по себе потекли по щекам, скатываясь и прячась в темных прядях чужих волос. — Я тебе не нужен, очнись ты уже. — Я знаю. — Ну раз знаешь, то какого хера? Извиняться за прошлое я все равно не буду. И если Ларс и хотел что-то еще сказать, ему не дали. Андреас и сам теперь чувствовал себя чудовищем, которое не знает, чего хочет. Но он целовал его и понимал, что действительно этого хотел. Пусть это уничтожало к чертовой матери, пусть это было началом окончательного конца. Это хотелось бы назвать единением, воссоединением, за которым как в сказке все будет хорошо и правильно. Только вот больно было. Больно до воя и совсем не физически. Он целовал его и сильнее тонул в отчаянии. Этот мужчина — совсем не тот человек, которого он полюбил в семнадцать лет. Совсем не тот. Так чего он в итоге от него хочет? Чего хочет от самого себя? Забыть его? Вернуть его? Прибить его, чтоб уж к одному концу? Унизиться до самого дна, остаться здесь, послав к херам свою жизнь? Что? Что?! ЧТО?! Он лежал с ним до самого рассвета, по привычке устроив голову на его плече. И, осознав, что делает, ненавидел себя за то, что приехал. За то, что позволил себе снова его целовать. За то, что хоть убей в упор не видел, что того лекарства держат словно в тюрьме и не дай боже хоть ненамного отворить эту решетку. Все снова пойдет по кругу. — Ты столько меня оскорблял и пугал, а я все равно приехал. Ну не дурак ли? — он усмехнулся сам себе. — Ты всю мою жизнь разрушил. Говорить это, лежа рядом с ним было невыносимо. Так отчаянно хотелось позволить себе поверить, что все изменится. Что все еще можно исправить. Вернуть. Попробовать еще раз. Эти ебучие камерные отношения в замкнутом пространстве. Но нет. Нельзя. Потому что этот проблеск понимания, остатки былой любви в глазах напротив — это на несколько часов. Пока опять не пройдет действие лекарств. И Страйфи совсем не готов был выслушивать бред сумасшедшего, которым полнится телефон, снова. Даже от того, кого так сильно — как он думал до сих пор — любил. Это невыносимо. Оторвать от себя невыносимо. Но нужно. — Ты прав, — выдохнул он, резко поднявшись с кровати и принявшись одеваться. — Ты мне не нужен. Не такой. — А какой же? — с издевкой спросил Ларс. — Прежним ты уже не станешь. Я вообще не знаю, за что полюбил тебя. За какие грехи мне это. Знаешь, — зачесав пальцами назад спутанные волосы и неловко поправляя наскоро надетую толстовку, он остановился у двери. Но свои слова так и не остановил. — Всем было бы легче, если бы тебя не стало. Не только мне. — Ты его любил или просто от меня сбежал? — абсолютно никак не отреагировав на его слова, спросил Ларс, как-то странно склонив голову, как кукла сломанная. В полумраке комнаты выглядело жутко. — Скажи честно. — Ты о ком? — Ты знаешь, не отлынивай. — Спустя столько лет? Серьезно? — Ответь. — Не любил. Люблю. И тебя я всегда любил тоже. — У тебя так интересно все устроено. Так легко. А мудак из нас двоих почему-то я. Только хочу напомнить, что я тебе не изменял. — Мне ни черта не легко! Вы все меня бросили, группа развалилась, мои попытки плыть самостоятельно никуда не привели. Ты думаешь, я счастлив? — А я счастлив, по-твоему? — Все могло быть иначе. Если бы ты не был долбоебом. Мне не пришлось бы никого искать и ни к кому сбегать, чтобы чувствовать себя в безопасности! — Будешь винить во всем меня? — Да, буду. Это все из-за тебя. Мы уже пятнадцать лет могли бы быть вместе. Пятнадцать! — Да-да, это все из-за меня, и совсем не из-за того, что ты ебался с нашим менеджером, нашим организатором. С кем там еще, напомни? Я просто помню только главных персонажей этой охуительной драмы. — А ты наркоман. Что лучше: быть блядью или наркоманом? — Не говори то, чего не знаешь. — Да мне и знать не надо. Ты думаешь, я слепой? У тебя крыша не просто так слетела. И я вообще удивлен, что мы сейчас нормально разговариваем. — Зачем ты приехал? Не мне ответь. Себе. — За тем, что я больше так не могу. Мне просто нужно было тебя увидеть. — Увидел? — Да. И наконец-то понял, что мне это не нужно. И ушел. Ушел, не оборачиваясь, лишь бы не помнить его. Его взгляда, его окружающего пространства. Только запах стоял в носу и, выбежав на улицу, он жадно вдыхал холод раннего апрельского утра. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он долго шел, не думая, куда. А когда дошел до парка, сел на одну из скамеек и дал, наконец, волю слезам, пряча всхлипы в собственных ладонях. Он его любил. Но помочь ничем не мог ни ему, ни себе. Ему было слишком больно и слишком страшно, чтобы эта любовь вновь стала его реальностью. Эта любовь и так была моральным самоубийством, растянутым на долгие годы. И болью был не сам этот разговор. Болью были последствия. То, что через пару часов с так и не заблокированного к чертям номера пришло такое банальное, нужное намного раньше, так сильно опоздавшее «Ты такой дурак. Я ведь правда тебя любил. Прости, что я существую. Живи своей жизнью и считай, что меня просто нет». А вот уже вечером было это блядское «Это не твоя вина». А чья тогда? Раз этим же утром он умер. От передозировки обезболивающим. Как будто бы специально. Даже смертью, своей смертью, умудрился сделать больнее. Хотя казалось бы, ну куда еще?