Кино, которое закончилось

Казалось бы, должно было становиться легче, но, когда краткий период легкости бытия прошел, Страйфи стал ненавидеть каждую секунду, каждую каплю. Ужасно хотелось спать, но абсолютно не выходило. Тело было каменным, неудобным, из него хотелось выбраться, выкарабкаться как из удушающего кокона, лишь бы не чувствовать этой тяжести, этого холода, льющегося по венам. Боли не было и это было самое жуткое, самое нежеланное чувство. Боль его защищала, боль была его другом. Жутким, выматывающим, убивающим другом, с которым он не хотел расставаться. Потому что без боли больше не чувствовал себя живым. Лежал, смотря в потолок, и умирал от ужаса, что больше себе не принадлежит. Что он больше не он и он просто больше не существует. Что он сам себя убил, позволив лечить. Ведь больным он существовал. А сейчас? От этих мыслей на глазах проступили слезы. Страха, сожаления, ненависти к себе. Они скатывались по лицу, пропадали в чужой подушке. И на эти слезы, это признание бессилия и отчаяния, словно самый близкий друг появился его дорогой Тень. С всего двумя глазами. Не кривой, не косой. Такой реальный... Не Тень вовсе. И от осознания, насколько зеркальной эта ситуация выглядит по отношению к тому, что произошло одиннадцатого апреля 2020-го, стало так тошно, что выть хотелось. Страйфи не хотел его понимать, он не хотел его оправдывать. Он не хотел знать, что тот чувствовал и как умер. И сам не хотел умирать. Он много чего не хотел. А чего хотел, не знал. Как ему всегда и говорили. Мира не хотел, войну не вывозил, покоя не знал и к нему не стремился. — Если я выздоровею, ты исчезнешь?.. — тихо спросил Страйфи. В этом вопросе было так много, так страшно. Он знал, что никогда бы не стал с ним жить. Знал, что как бы ни сложилось, они бы просто друг друга уничтожили, сожрали без остатка и любовь никогда бы не спасла. Если она и была, то закончилась, еще не успел начаться 2007-й. Но каким же огромным было сожаление, что ничего не вышло. Нет. Не так. Что все вышло криво, косо и ранило событиями как разбитым стеклом. Думать о последствиях в молодости не приходилось. Думать о том, что делаешь больно, что ошибаешься, что все портишь на десятилетия вперед… Зачем, когда у твоих ног был весь мир, а люди были марионетками, подчиненными твоей красоте. А теперь марионетка ты. Теперь ты тянешься к несбыточной мечте, к болезненной иллюзии, к попытке не сойти с ума. Теперь твоя воля никому не интересна. Ты больше не молод, не красив, не имеешь никакого влияния и у тебя на шее как намыленная веревка позорный договор на тридцать страниц. Наигрался? НеТень заинтересованно на него смотрел, как смерть стоя у кровати. И молчал. Даже мысленно не выходило назвать его по имени. Слишком идеализированный это был образ, слишком не живой. Как манекен оживший. И пугал он намного больше, чем когда был косой черной кляксой с жуткой улыбкой и множеством глаз. — Ответь. НеТень наклонился, внимательно смотря, словно рассматривая, и наконец ответил: кратко кивнул. Но молчал. Страшно так, тягуче, что в ушах звон появлялся. — И они уйдут?.. — еще тише спросил Страйфи, с ужасом подняв взгляд на потолок. Там налетевшая словно гроза чернота клубилась змеями и шипела, шумела. Чернота из самой глубины сознания, которую не хотелось видеть, не хотелось признавать ее существования. Он и так знал, что под этими дым-змеями. Там совесть. Там мучительная боль. Там ошибки, которые не можешь себе простить. И за мертвеца потому хватаешься, что сил жить нет. Никому не нужен, никому не важен. И сам во всем виноват. НеТень лишь развел руками, мол, не знаю. — Почему ты молчишь?.. Он так привык к слуховым галлюцинациям, что теперь, когда визуальная молчала, было так неуютно... НеТень подошел ближе, сев на пол у кровати и положил голову близ его руки. И так ничего не сказал. Страйфи приподнялся на локте и просто смотрел на него. Затем рискнул прикоснуться пальцами к его лицу. — Ты такой настоящий... Мне так тебя не хватает. Как же долго НеТень с этого смеялся. Так искренне, почти истерически, что вновь обрел голос. — Ты такой невероятный дурак! — Я знаю… — тихо, почти отчаянно вышло. Куда еще врать? Кому? Себе? Этой совести в человеческом обличье? Он прекрасно понимал, что тот, случись такое раньше, действительно мог бы так сидеть рядом. Его Тень при жизни никогда не был лишен эмпатии и сострадания. Просто чаще страдал сам, наделав своих ошибок. Вот и что бы он сейчас сказал, видя ошибки чужие? Кроме того, что назвал бы дураком? Они столько ругались, столько делали друг другу больно, но в итоге, сейчас, когда уже давно не по двадцать лет, как бы они относились друг к другу? Как бы жили? Как бы Ларс, будь он жив, воспринял возрождение проекта? При жизни он много чуши наговорил, но Страйфи на него даже не злился. Понимал в какой-то мере. Понимал, что сам сейчас почти в такой же ситуации. Что сам сейчас может наговорить все, что угодно, и это обернется пиздецом для них всех. Хватило уже его выступления с обвинениями. Не было осознания хуже, чем осознание — ты такой же. Такой же как он. Такой же дурак, убивший сам себя. Дурак, у которого чушь — центр мироздания и сердце существования. Ты такой же. Ты — это все то, что ты ненавидел, боялся. Все то, от чего убегал. Ты точно также делаешь больно другим. Ты точно также разрушаешь все, к чему прикасаешься. И не было страха хуже, чем умереть также. — Идем со мной, — протянув к нему белую костлявую руку, сказал НеТень. — Куда?.. — Путешествовать, — кривая, кукольная улыбка была отголоском спасительной боли. Он готов был идти за этой кривизной, за этой неправильностью, лишь бы бывшая любовь не выглядел человеком. Он уже давно в памяти человеком не был и возвращать это… к черту. Кое-как Страйфи поднялся. Пол показался ледяным, а перед глазами все расплывалось. Но рука, коснувшаяся его руки, была столь реальна, что он просто взялся за нее. И комната вокруг исчезла.