181 BPM

Впервые я увидел его целых четырнадцать лет назад. Тогда мне было двадцать два года, я только окончил учёбу на медицинском факультете в Грин-Бей, Висконсин, получил диплом спортивного врача и активно искал себе первых пациентов. Со мной правда никто не хотел связываться, мол, опыта у меня мало, да и образование я получил неясно какое и непонятно где. Через полгода моих нищенских скитаний по ресторанам быстрого питания, где я доедал остатки с неубранных столов за посетителями, и, казалось, бесконечных и совершенно бестолковых поисков работы по специальности мне, наконец, улыбнулась удача. Со мной связался Трентон Редчет, тренер Эйвана Вирлавэя, набиравшего популярность молодого атлета, с просьбой приехать на личную встречу к главному стадиону города в два часа следующего дня, чтобы обсудить наше дальнейшее сотрудничество. Не имея тогда никаких денег на обыкновенную еду и оплату жилья, я согласился сразу же, особо не вникая в детали. Я согласился почти с радостью, ведь работа с перспективным спортсменом гарантировала мне стабильный доход и, возможно, даже какую-то известность в узких кругах. Это было 13 июля; день стоял аномально жаркий, воздух ощущался будто бы раскалённый, и, подходя к стадиону, я по-настоящему задыхался. Тогда у входа на арену я никого не обнаружил. По обе стороны от меня простиралась совершенно пустынная пешеходная дорога, а спереди чёрным зигзагом раскалённого асфальта вилось шоссе, проезжая по которому редкие машины поднимали в и без того тяжёлый воздух облака жёлтой пыли. Она оседала на лице и руках, вызывая крайне назойливый зуд. Как дурак на адской жаре я простоял тогда около пятнадцати минут, неустанно протирая потное лицо влажными салфетками. Рубашка, которая служила мне верой и правдой ещё с первого курса и в которую нарядился я в тот день, чтобы выглядеть хоть немного прилично и официально, прилипала ко взмокшей спине, помножая весь испытываемый дискомфорт на бесконечность. В конце концов я не выдержал и забежал внутрь арены. Я даже не рассматривал кто там, что там в этих предтребунных помещениях, сразу кинувшись к кулеру с водой. Кишки сводило от нестерпимой жажды, а язык прилипал к пересохшему нëбу. Я пил жадно, почти бескультурно. Второй стакан, третий... Вода течёт по подбородку и шее, скатываясь под воротник. –Джонатан Пепперс?– из-за спины меня окликнул голос, уже знакомый мне из вчерашнего телефонного разговора. Я повернулся, от неожиданности едва не подавившись водой. У противоположной стены стоял крепкий, не очень высокий мужчина лет пятидесяти, в прямоугольных очках и с блестящими залысинами. У него были густые чёрные брови, нависавшие на серые глаза и придававшие его квадратному лицу довольно суровый вид. Это и был Трентон Редчет, созвонившийся со мной днём ранее. Он, несмотря на свой внешний вид, был совсем не груб. Он выражался прямо, порой резко, но никакого презрения ко мне я в его речи не уловил. Оно и было прекрасно : впервые ко мне относились как к специалисту, а не как к желторотому студенту. Пригласив меня за собой на стадион, где мне предстояло познакомиться с Эйваном, Трентон даже выдавал некоторое своё волнение за предстоящую встречу. –Вы, понимаете, наша последняя надежда! С ним никто не хочет работать!– говорил он мне, пока мы неспешно двигались к главной арене по коридору, по обеим стенам завешенному фотографиями именитых спортсменов. Мимо нас в деревянных рамках и под стеклом проплывали Майкл Келсо, Себастьян Форего, Николай Аланин, Фрэнк Элль, Джулия Кинчем, Норман Дансер, Уильям Сэдлер и множество других великих чемпионов... А я шёл и не мог понять, отчего же с Эйваном, тоже, вроде как, чемпионом, никто не желает связываться. По пути к стадиону Трентон успел в общих чертах рассказать мне о как минимум трёх физиотерапевтах, отказавшихся от работы с Эйваном, и ещё где-то семерых упомянул вскользь. Тогда же в голове промелькнула мысль : это ж что за Наталлер Хайнер там должен быть, чтоб от него врачи сбегали? Неужто Эйван настолько же невыносим и заносчив, как и этот немец, к счастью многих работавших с ним людей семь лет назад ушедший в отставку? Пальцами правой руки я нервно сжал локоть левой, чувствуя, как холодок пробежал по спине от мысли о том, что... –Эйван Вирлавэй! ...может оказаться таким же законченным кретином, таскающим своих приближённых за волосы в случае своего недовольства их работой. Трентон окликнул его, только мы вошли на стадион. Перед глазами зарябили разноцветные спортивные майки, проносящиеся мимо, и я оглядывался, цепляясь рассеянным взглядом за лица. То был час-пик, надо полагать. На дорожках были всякие : и высокие, и совсем Наполеоны, и марафонцы с длинными худыми ногами, и довольно крепкие спринтеры, и генетически восхитительные, и абсолютно непримечательные. –Мать твою, дуй сюда!– на это он отзывался, как оказалось, лучше, чем на собственное имя. Он... нет, не этот поджарый, с презрением смотревший на всех вокруг ирландец, что впоследствии оказался французом, сменившим спортивное гражданство на американское, и не тот отчаянный бритый наголо чейзер, единственный, кто тренировался в нечеловеческую зенитную жару в кофте с длинными рукавами. Он... нет, не моложавый смуглый спринтер, безуспешно пытавшийся уйти из большого спорта уже пятый год подряд, и нет, не этот обаятельный десятник с умилительными чёрными дредиками по всей голове. Может, это Эйван? Тот сжавший зубы и на всех оборотах своего неистово небезопасного для здоровья бега дышащий только через заклеенный пластырем нос шатен, стриженный под бокс? Ему я, честно сказать, провёл бы пару сеансов восстановительной гимнастики с уклоном в исправление постава ноги. Гиперпронация у парня просто жуткая. Но нет же, Эйван Вирлавэй был не этот, и не тот, и не стаер в модных монолинзах, и не стиплер, приземлявшийся всё время только на левую ногу, и не приклеившийся к бутылке с водой чересчур старательный эстафетчик, и не пыхтевший словно паравоз барьерист, и не, и не, и не... –Драсьте! –Что ты как реднок? Здоровайся нормально! –Здра-вствуй-те... Ему было тяжело «здороваться нормально». Он только остановился после тяжёлой четверти мили, проведённой под диктовку трёхкратного чемпиона Америки Гала Фокса, запыхался весь, говорил по слогам, на выдохе, едва шевеля языком. Но несмотря на это улыбался мне, и глаза его светились. Он весь светился. Улыбка его была не идеальной : верхняя губа, растягиваясь, немного задиралась вверх, обнажая десну и пару лет назад сколотый во время падения клык – но дико притягательной и почти лучезарной. Волосы пушились и торчали в стороны, выбиваясь из-под белой банданы, опоясывавшей его ровный лоб и завязанной за затылком. «Подсолнух» – такой была моя первая ассоциация, применëнная к сухому загорелому лицу, обрамлëнному непослушными золотистыми прядками. Впоследствии, впрочем, я ни разу не назвал его Подсолнухом. Для меня он стал Сельдереем, я для него – Перчиком. Как так вышло напишу по ходу дела... Он был выше меня на целую голову. Смотря на меня сверху вниз, он при том совсем не выглядел гордо или величаво. Ярко-голубые глаза смотрели на меня с интересом, без нотки скепсиса и недоверия. Длинную ладонь с худыми, почти костлявыми пальцами, протянутую мне в жесте дружественного приветствия, я долго не решался пожать. Я смотрел в его лицо, и что-то в нём определённо очаровывало меня. Слова Трентона, всё это время стоявшего рядом, долетали до меня выборочно. Словно загипнотизированный взглядом лазурных глаз напротив, я тогда услышал только что-то о «хрустальных костях», «стеклянных коленях» и том, что «таких спортсменов, как он, только на стене в рамочке и хранить, чтоб не поломались». Таким вот был Эйван Вирлавэй. –Можешь провести ему ознакомительный сеанс в медкабинете. Он сейчас свободен, Эйван покажет тебе куда идти. После этой фразы Трентона я все-таки отмер. Судорожно схватил Эйвана за руку, встряхнул пару раз, поздоровался. А ещё внезапно осознал, каким придурком, должно быть, выставил себя, играя со своим будущим клиентом в гляделки. Ну не мог я от него глаз оторвать, не мог... Но вот мы уже в белом, абсолютно, до страшного белом медкабинете. Белизна этих стен становилась почти ослепительной в те моменты, когда солнечные лучи, пробиваясь сквозь за час успевшие набежать облака, заливали собой помещение. –У меня были переломы обоих голеностопов, трещина вот здесь вот,– он провёл пальцем по передней стороне голени. –в колене что-то отрывалось... Я рвал связки, а ещё тянул что-то.. но это же у всех спортсменов так! А ещё я сломал ключицу недавно. Эйван оттянул ворот футболки пальцем, оголяя тонкую светлую ключицу, на которой ещё были видны следы от хирургических швов. Он сидел передо мной на кушетке, подтянув левую ногу к груди, а правую поставив на пол, и с таким преспокойным видом рассказывал мне обо всех своих травмах, что хотелось не то плакать, не то хвататься за голову, не то истерически хохотать. Это всё были не шутки, отнюдь; Эйван предельно честно сознавался и мне, и себе самому, весьма категорично по ходу рассказа называя себя «калекой», в том, что ноги у него, мягко сказать, ни к чёрту были и хрупкость костей всегда мешала прогрессировать на тренировках. Я, всё выше и выше поднимая брови от изумления, всё сильнее и сильнее кусал себя за язык, чтобы не задать случайно такой бестактный, но такой волнующий меня вопрос. Я ж врач, с пациентом со своим едва знаком да и вообще должен так-то профессиональную этику соблюдать!.. И всё же я проиграл бой с собственным любопытством. –Извините за неловкий вопрос, но.. как вы всё ещё бегаете? С такими перспективами... Эйван, как выяснилось, был тем самым парнем, что в сообщении «Мы расстаёмся. Я устала от тебя и больше не могу терпеть этот кошмар. Я уже собрала твои вещи. Забирай их и, ради бога, больше не попадайся мне на глаза.» замечает лишь то, что слово «бог» написано с маленькой буквы. Вычленяя из моей речи совсем не то, что следует, он порой менял ему разговора также резко, как менял свое направление ветер, гуляющий по калифорнийским берегам. Хорошей ли это было его чертой – к словам цепляться – плохой ли – я понять не мог ещё долгое время. –«Вы»?– тотально проигнорировав суть моего вопроса, он тогда зацепился именно за это, именно это привлекло его внимание, это для него стало маленькой буквой, с которой я написал слово «бог». –Джонатан, даже не думай обо мне на «вы»! Кто я – чемпион, что-ли, какой-то? По правде сказать, он был одним из самых титулованных членов национальной сборной США. Он выигрывал Золотую Атлетическую Лигу, последний из этапов Тройного Венца, восходил на пьедестал в финале Чемпионата мира, а если начать переписывать на бумагу все его победы во внутриамериканских соревнованиях, то чернил одной ручки точно будет мало. И такой внушительный список побед – вдумайтесь – нисколько не затруднял общение с Эйваном из-за какой-то излишней его горделивости или наглости. Эти два слова – последние из тех, что могли ассоциироваться с ним. Я знал много историй про спортсменов, что цепляли звёздную болезнь, выиграв 1/16 финала Чемпионата Европы по юниорам или подписав контракт с малоизвестным брендом, который больше отягощал их жизнь, нежели делал её легче и приятнее. Но Эйван, Эйван, в карьерном рекорде которого набралось уже свыше сотни стартов и более восьмидесяти побед, поражал своей скромностью. Он был таким улыбчивым и простым, таким лёгким в общении и немного наивным парнем, что я думал даже сперва, что всё это – лишь маска для того, чтобы расслабить меня, чтобы я остался с ним работать... А когда подпишу официальный контракт о нашем сотрудничестве и уже никуда не смогу деться, тогда-то он и покажет настоящего себя, тогда-то и случится для меня второе пришествие Наталлера Хайнера. Но опасения оказались напрасными. Эйван был настоящим добряком и, несмотря на свою широкую известность, даже, кажется, в мыслях не собирался становится одной из тех самовлюблённых, заигравшихся в звёзд мразей, самых гадких и приземленных, но голову при том державших до нелепого высоко. –Обращайся ко мне на «ты». Нам обоим так будет удобнее, я думаю, да и вообще я младше тебя. Мне двадцать четыре. Вот после этого уже впрямь захотелось схватиться за голову в полном отчаянии. Я не знал, с чего мне ахуеть больше : с того, что Эйван успел переломать себе все ноги к двадцати четырём годам, или с того, что я, оказывается, в свои двадцать два выгляжу настолько старым. –Мне двадцать два..,– сипло выдавил я на выдохе, невольно вскинув руки к лицу. –Прости! Боже мой, мне так неловко! Прости, ради всего, что тебе дорого!– вскричал Эйван, неуклюже бросившись ко мне с кушетки, и, что весьма иронично, схватился за голову. Встав около меня, он опустил глаза в пол, но я при этом хорошо видел, как его лицо вспыхнуло от смущения, как он растерялся и перепугался даже. Видел и ничего не хотел менять. Я сидел на неудобном стуле с колёсиками, тоже белом, как и всё остальное здесь, откинувшись на спинку и выглядя, вероятно, похожим отчасти на отца, отчитывавшего своего сына за школьные хулиганства. Сидел и смотрел и не мог насмотреться. Я, не буду скрывать, любовался им... –Всё нормально, не переживай. Я всё понимаю. В следующий раз постараюсь одеться не так.. м-мм.. старомодно,– успокоил я, усмехнувшись себе под нос. Я впрямь пришёл туда тогда не в самом лучшем виде : из более-менее приличного на мне была только белая рубашка, уже прошедшая со мной и огонь, и воду и медные трубы. Ниже вообще было лучше не смотреть : длинные тёмно-синие шорты, носки и коричневые лакированные туфли с яркими потёртостями на треугольных носах. И стрижка у меня была идиотская, с прямой чёлкой и пушистыми, как щëки у рыси, висками. Ну разве так приходят на личную встречу с надеждой всего американского спорта? Эйван выдохнул, потряс золотой головой, но не сел. –Я пойду, наверное? Мне мыться надо и кушать уже хочется..,– сказал он мне таким голосом, будто бы спрашивал разрешение. Видно, ещё не отошёл от недавнего потрясения, связанного с тем, что вчерашний студент вполне может сойти за сорокалетнего дядьку, стоит только ему одеться как чьему-то дальнему родственнику из провинции, страдающему алкоголизмом. Эйван был таким замечательным в тот момент, что улыбка сама так и наползала на лицо. Хотелось похлопать его по плечу, но мне, во-первых, было чисто физически невозможно дотянуться рукой из положения сидя до этого исполина, а во-вторых, мы всё ещё были знакомы меньше двух часов. Профессиональная этика, всё прочее... Я Эйвану даже не друг, чтоб его так неформально касаться. Даже не совершил пока ни одной полноценной сессии как физиотерапевт. –Иди конечно. Он кивнул мне, попрощался, развернулся, открыл дверь и ушёл. Я недолго, совсем недолго смотрел ему вслед, невольно улыбаясь уголками губ. Эйван совершил буквально только два шага, прежде чем полностью исчезнуть за поворотом в коридоре, завешенном фотографиями чемпионов и рекордсменов. Буквально только два раза качнулись в такт ходьбы его крепкие плечи, этим своим плавным движением на пару мгновений зацепившие мой торопливый взгляд. –До завтра, Эйван, – сказал я, зная заранее две вещи : то, что Эйван меня не услышал, и то, что до завтра мне нужно успеть обновить свой гардероб.