Майоран

«Полгода с ней прошли как день,

А месяц без любви ползёт веками.

Высыхаю, как трухлявый пень,

Не описать мне чувств словами».

       Мы сбежали от штаба коммуны к берегу моря. Только вдвоём. Минут тридцать пешком прямо по дороге. Для остальных — «холодно спать на пляже слишком», «вещи могут своровать, пока спим», «прибой, шум волн мешают» и прочая ересь. Кому не всё равно? Видимо только нам.       Был вечер, уже прилично стемнело. Ни души. Прохладный ветер и песок заставляли жалеть, что с собой было только небольшое одеяло: даже огонь развести нечем. Она же мерзлячка. Но при этом ни за что не возьмёт у меня одеяло, даже если посинеет от холода. Кажется, так нельзя любить, но кто будет слушать чужие нотации, правильно?       Ветер был мягким, трепал волосы, поглаживал шею, огибал плечи и летел дальше. Крупный песок рассыпался, иногда противными, как комочки в каше, снежками всего за пару часов после захода солнца не остался даже еле тёплым, но мне всё ещё хотелось зарыться в него всем телом, оставив снаружи только голову. Стать, к примеру, ракушкой или черепахой, с приливом оказаться в море и остаться там, уходить за течением, покачиваясь на волнах, лежать на дне и снова быть выброшенной к берегу через много-много лет.       Помочили ноги, стараясь не заходить далеко: дно могло стать резко глубоким. Не желая отпускать, я держала её за запястье, на котором шуршал браслет из орешков, остановилась, обняла и поцеловала в шею. Затем собрали ракушек и камней на память, построили замок из песка и долго-долго говорили. Друг другу люди — бескрайние поля. Даже ходя в одном и том же месте, находишь новое, что не замечала сперва или увидела, как оно расцветало от начала до конца. Я никогда не думала о том, что можно знать кого-то вдоль и поперёк. Всегда случалось что-то, открывающее новый взгляд на человека, и прежним в моих глазах он уже никогда не был. Даже если это от него не зависело. Главное, чтобы в моих глазах он не потёк и бесследно исчез вместе со всем строящимся вокруг миром. Я познавала любимых с упоением, жаждала и не насыщалась. Надеюсь, это любопытство их не пугало. Я не хотела быть «под кожей» или как там любят говорить? Хотелось только каждый день рисовать её образ — всё новый и новый, объёмный, живой и настоящий, где-то больно светло-наивный, а где-то тёмно-гнилой, её собственный, прозрачного цвета, что она заполняла своими эмоциями, переживаниями и прочими видимыми только их владельцу красками. Нарисовать каждую частичку чего-то полноценного внутри себя, связанного только с ней, узнавая о тех местах друг друга, где ещё нас не было. Казалось, мы переживали этот рассказ вместе, связывали судьбы нитью разговоров. Делиться этим ощущалось как дарение тёплого подарка.       Она была в тонком, уже грязном и потрёпанном временем зелёном платье, на котором я выучила каждый цветок. Весь день ходила по твёрдому сыпучему асфальту без обуви. Пляж был раем для измученных ног, а глаза выражали приятную усталость. Такая нежная...       Луна бледным светом пронизала небесную темноту подобно синему фильтру на камере, белым было только отражение звёзд в почерневшем море, а пена у берега казалась голубой. Почему ночь называют чёрной, если она прозрачно синяя, как дно воздушного моря? Я нарочно спрашивала такое вслух, а она обсуждала со мной эти бредни, внимательно слушала и смеялась.       Я лежала на её плече, целовала в лоб и щеки, обнимала за талию и шею, заставляла укрыться, а потом была обнята со спины, как крыльями. В конце концов заснула в этом же положении под родное сердцебиение, словно ребёнок, вдобавок держа её за руку. Вот бы мы остались тут навечно. Море бы убаюкивало шёпотом волн, разносящих слухи о дельфинах, она согревала бы теплейшими объятьями, ветер ласкал бы наши щеки, а песок охлаждал уставшие ноги. Место на пляже бы пропиталось нашим запахом и вечерней солёной прохладой.