Меломан

Рабочий день подошёл к концу. Я выключаю компьютер, накидываю куртку и лениво осматриваю офис. — Ну, всем спасибо, все свободны, — говорю, поднимая руку в лёгком прощальном жесте. Саша кивает мне с улыбкой. — Не забудь завтра прийти вовремя, а то начальник… — Да-да, — отмахиваюсь. — До завтра, — бросает кто-то из коллег, не отрываясь от монитора. Я открываю дверь, делаю шаг в коридор и оборачиваюсь. — Если меня не станет, помните — это не было случайностью. Я выхожу из здания, и вечерний город встречает меня шумом приближающейся ночи. Фонари уже горят, их жёлтый свет отражается в лужах, оставшихся после недавнего дождя. Магазины закрываются, но на смену им оживают бары, кафе и маленькие круглосуточные забегаловки. Где-то вдалеке слышны первые аккорды уличных музыкантов — гитарные переборы и ритмичный стук барабанных палочек. Машины на дорогах становятся другими: днём это были рабочие авто и такси, теперь же проезжают шумные компании, включив музыку так громко, что басы проникают сквозь подошвы, вибрируя в костях. У входа в ночной клуб толпятся первые посетители — кто-то поправляет одежду, кто-то затягивается сигаретой, кто-то громко смеётся, пытаясь растянуть вечер подольше. Город не успел погрузиться в ночь, но уже дышит её ритмом, готовясь к очередному бессонному марафону. Я бросаю взгляд на часы и ускоряю шаг. Если не потороплюсь, придётся ждать следующий автобус, а это ещё полчаса в компании сомнительных ночных прохожих. Сворачиваю за угол, и вот он — мой автобус уже у остановки. Делаю рывок, перескакиваю через бордюр и буквально влетаю в салон за секунду до того, как двери с шипением закрываются за спиной. Огибаю пару пассажиров и устраиваюсь у окна. Вечерний транспорт — это отдельный мир. Вот студент с уставшим видом листает конспекты, запоминая что-то перед экзаменом. Вот женщина в деловом костюме, держащая в одной руке телефон, а в другой — пакет с покупками. Пожилой мужчина дремлет, его очки медленно сползают на кончик носа. Пытаюсь развлечь себя в дороге и придумываю короткие музыкальные описания. 1. Студент с конспектами — звучит как неспешный инструментальный джаз, где каждый листок — это новая импровизация. 2. Женщина в деловом костюме — строгий и размеренный блюз, в котором каждый аккорд чётко выверен, но всё равно сквозит лёгкая усталость. 3. Пожилой мужчина, дремлющий в углу — старая пластинка с классической симфонией, звучащая тихо-тихо, почти на грани слышимости. 4. Компания подростков у выхода — рваный панк-рок: громкий, дерзкий, местами фальшивый, но полный энергии. 5. Мужчина в потрёпанной куртке, задумчиво смотрящий в окно — минималистичная электроника, будто одни глухие басы, тянущиеся фоном без явного ритма. 6. Кондуктор, зевая, проверяющий билеты — медленный регги, где каждый удар запаздывает на долю секунды, но всё равно держит ритм. 7. Автобус в целом — старый магнитофон, в котором играют все эти треки сразу, создавая странный, но удивительно гармоничный шум сумеречного города. Автобус едет дальше, плавно раскачивая пассажиров в такт движению.

------

Я открываю дверь, вхожу в квартиру и сразу чувствую знакомый запах — смесь старого табака и чего-то кислого, будто недопитый чай остался на столе с утра. — Это ты? — раздаётся из комнаты. — Нет, дух Джими Хендрикса, — бросаю я, ставя пакет с продуктами на кухонный стол. Из комнаты выходит мама, в халате, с потухшей сигаретой в руке. — Опять шутишь. И опять опоздал. Я молча достаю хлеб, молоко и пару консерв. — Работал, — отвечаю без особого энтузиазма. Она смотрит на меня оценивающе, потом прикуривает сигарету заново. — Ужин на плите, если не остыл. — Ага. Повисает пауза. Мы оба знаем, что продолжение разговора может пойти в двух направлениях: либо короткий обмен фразами, либо долгий, неприятный разговор. Сегодня, кажется, первый вариант. Жизнь с мамой — это постоянный фон телевизора, даже когда его никто не смотрит. Это чашки с недопитым чаем, оставленные на подоконнике, и стопка старых газет, которые вроде уже не нужны, но выбросить их — «а вдруг пригодятся». Это запах табака, въевшийся в стены, и тёплый свет настольной лампы, под которым она иногда решает пролистать старый журнал, но чаще просто сидит, глядя в одну точку. Наши ужины — это ритуал молчания. Вилки, осторожно ковыряющие еду. Глаза, упорно избегающие встречных взглядов. Несколько обязательных фраз на пороге, после чего мы растворяемся в разных углах квартиры, будто живём в коммуналке. Я пытался услышать её мелодию с самого детства. Всматривался в движения, вслушивался в голос, пытался поймать хоть какой-то ритм. Но там всегда была только тишина. Или нет — не тишина, а что-то похожее на шипение старого радио, которое не может найти нужную волну. Иногда мне казалось, что вот-вот, ещё немного, и я различу звук — тихий мотив, едва уловимую мелодию. Но стоило прислушаться сильнее, как всё снова распадалось в пустоту. Кем она была до меня? До всех этих лет, прожитых в одиночку, до бесконечных попыток свести концы с концами. Может, когда-то у неё была своя мелодия, но теперь она потерялась среди сигаретного дыма и звяканья пустых бутылок. Она растила меня одна. Без помощи, без поддержки, без человека, на которого можно было бы переложить хотя бы часть этого груза. Работа? Да, работа была — нелюбимая, изматывающая, с начальством, которое всегда недовольно, и зарплатой, которой едва хватало. Может, её сломало это постоянное ожидание — что станет легче, что вот-вот случится что-то хорошее. Но легче не стало. Ожидание растянулось на годы, а потом просто превратилось в привычку. Или, может, она просто устала. От одиночества. От жизни, которая обещала одно, а дала совсем другое. От того, что у неё никогда не было времени подумать о себе — только о том, как прожить ещё один день.

-------

Поужинав, я убираю за собой тарелку, наливаю чай и прохожу в комнату. Компьютер включается с привычным гулом, и вместо рабочих файлов я открываю свой блог. Новых комментариев немного, но парочка всё же есть. Кто-то согласен со мной, кто-то снова обвиняет в снобизме. Классика. Пальцы зависают над клавиатурой. Писать рецензию не хочется, но пару мыслей записать стоит. Может, просто поделиться настроением? Или написать что-то, что заставит читателей задуматься? Мои подписчики — это странная, разношёрстная толпа. Кто-то приходит за новыми именами в плейлист, кто-то — чтобы поспорить, а кто-то просто читает молча, оставляя после себя только цифру в статистике просмотров. Есть те, кто пишет длинные, обстоятельные комментарии, словно пишут диссертацию. Немногие ограничиваются коротким «ерунда» или «шедевр». Некоторые, кажется, подписаны на меня только для того, чтобы регулярно злиться на мои вкусы. Но все они, какими бы разными ни были, объединены одним — их волнует музыка. Пусть даже они её по-разному слышат. Я пролистываю комментарии, выхватывая взглядом самые любопытные. «Автор, ты вообще музыку слушаешь или просто слова придумываешь?» — классика жанра. Эти ребята приходят регулярно, и я уже почти к ним привык. «Спасибо за наводку, не знал об этой группе. Теперь слушаю по четвёртому кругу!» — приятно. Хоть кому-то я действительно помогаю найти что-то новое. «Не согласен, но уважаю твоё мнение» — исчезающий вид комментаторов, занесённый в Красную книгу. Читаю дальше, задерживаясь на тех, кто пишет что-то действительно интересное. Один человек сравнил альбом с анекдотом, который рассказали слишком медленно. Другой увидел в тексте песни отсылку к старому роману. Люблю таких комментаторов. С ними хотя бы есть о чём говорить. На экране всплывает новое сообщение. Андрей: «Ну что, когда разнесёшь мои треки в пух и прах? Я морально готов!» Я усмехаюсь и быстро печатаю ответ: Я: «Андрюх, мне ж тебя жалко. Вдруг после моей рецензии ты бросишь музыку и уйдёшь в монастырь?» Андрей: «Ха-ха. Давай уже, я жду». Читаю его ответ и понимаю: правдивый разбор его треков вряд ли когда-нибудь появится. Не потому, что они плохие, а потому, что музыка друзей — это совсем другая история. Андрей всегда был тем, кто не мог усидеть на месте. В детстве он менял увлечения, как перчатки: сначала BMX, потом граффити, затем настольные игры. Музыка была просто ещё одним его «хобби», пока однажды он не залез на сцену в каком-то дворовом концерте и не схватил микрофон. После этого всё поменялось. Он скупал подержанные инструменты, писал песни на оборотках чеков и тетрадях, искал музыкантов, собирал группы, которые распадались через пару месяцев. Всё вокруг него постоянно менялось, но одно оставалось неизменным — он не мог перестать играть. Теперь у него есть свой проект, пусть и безумно нестабильный. Иногда он уверен, что на следующем концерте прорвётся, а иногда думает, что всё это пустая трата времени. Но он продолжает. Потому что если остановится, то станет таким, каким никогда не хотел быть — обычным. Андрей: «Ну, так когда разнесёшь мои треки? Я жду разгромную рецензию!» Я: «Андрюха, ты же знаешь, критика убивает талант. А мне ещё хочется услышать, как ты запишешь хотя бы один нормальный альбом». Андрей: «Ха-ха, очень смешно. Слушай, ты просто боишься признать, что я гений. Я пробил музыкальное дно, чтобы ты мог написать о нём». Я: «Да ты это дно уже прокопал и пробурил!» Андрей: «О, так рецензия всё-таки будет? Или снова отмазываешься?» Я: «Отмазываюсь, конечно. Давай так: когда ты запишешь песню, которую я не смогу забыть, тогда и напишу». Андрей: «Ты просто боишься, что она тебе понравится!» Я: «Страшно до жути». Андрей кидает мне ссылку на новый трек. Я обещаю послушать. Конечно, не прямо сейчас. Глянув на часы, понимаю — пора спать. Завтра снова ранний подъём, снова редакция, снова тексты. Выключаю компьютер, зеваю и прохожу по коридору. Свет в комнате мамы давно погашен. Тихо приоткрываю дверь — она уже спит, свернувшись в одеяле. В полумраке её лицо кажется мне совсем незнакомым. Задерживаю дыхание. Может, сейчас? Может, наконец услышу ту самую, давно потерянную мелодию? Но в ответ — только тиканье часов в прихожей и далёкий гул ночного города. Закрываю дверь и иду к себе.