Не отпущу

Тиканье часов стало как никогда противным. То било прямо по ушам, действовало на нервы одним лишь видом и заставляло выжидать каждую секунду, то вращалось с бешеной скоростью, вызывая головокружение и тошноту. Олег потерял счёт времени и не знал, сколько уже смотрел на часы. Он крепко держался за подлокотники кресла, иногда поглядывая на Серёжу, который лежал на диване напротив. Вид у него, мягко говоря, был странный: Разумовский свернулся в позе эмбриона, поджал под себя ноги и что-то яро пробормотал. Волков не решался его касаться, хотя очень хотелось. Он знал, что сейчас нельзя, что только сделает хуже. Серый был сам не свой – любое неосторожное движение могло привести к катастрофе. Глаза у него тоже были совсем не голубые: отсвечивали ярко-жёлтым и больше напоминали глаза вороны. За длинной рыжей чёлкой этого не было видно, но Олег знал, что Разумовский вовсю боролся с собой. Самое паршивое в этом было то, что Волков ничего не мог сделать. Ни сказать, ни послушать, ни коснуться. Ничего. Он продолжал сидеть напротив и терпеливо ждать, не смея отходить ни на шаг, отсчитывая минуты на злополучных часах. Иногда от нервов начинало потряхивать, но это всё померкло, стоило Серёже пошевелиться. Он оторвал руки от колен и медленно поднялся на локтях. Волков всё так же молчал, затаив дыхание, готовый в любой момент рвануть с места. Олег стал преданным псом, давно уже самому себе не принадлежал, отдавался полностью одному и другого не хотел. Его не волновало, насколько сильно Серёжа затянет поводок и как далеко за собой уведёт. Весь его мир каждый раз рассыпался и собирался вновь, стоило Разумовскому появиться рядом. Он знал, что такой не один. Тепло, запрятанное глубоко в груди, раскрывалось, позволяло вылезти наружу и окутать Серого. Вот и сейчас Волкову хотелось отдать всё своё тепло, выжить из себя до остатка, лишь бы Серёже стало хоть чуточку лучше. У Разумовского взгляд был потерянный, он долго смотрел куда-то сквозь Олега, словно видел там что-то своё, никому больше не принадлежащее. Волкову этот взгляд не нравился, от него табун неприятных мурашек щекотал спину, а по лбу стекал холодный пот. Он заставил себя шумно выдохнуть, и лишь затем Сергей обратил на него внимание. Олег сложил руки в замок перед собой и заглянул Разумовскому в глаза. — Серёж, ты меня слышишь? — Волков не узнал собственный голос: он казался надломленным, слишком обеспокоенным и неуверенным для человека, который пообещал стать Серёже опорой. В другой раз Олег на этот счёт бы загнался, но сейчас на это совсем не было времени. Разумовский едва заметно кивнул, и этого стало достаточно, чтобы Олег смог выдохнуть с облегчением. Он его слышал. Рука сама по себе потянулась к чужому лицу и остановилась, когда между ней и бледной кожей осталась пара каких-то жалких сантиметров. Рёбра сдавили грудную клетку и словно пытались разорвать в клочья лёгкие. Дышать было нечем. — Могу я коснуться тебя? — рука дрожала, Волков старался не обращать на это внимания, но с каждой секундой молчания его начинало трясти всё сильнее. — Да. — Первое, что сказал Серёжа за последние пять часов. Голос после долгого молчания был сиплым, тихим, но и этого стало достаточно. Волков на пробу коснулся щеки, и Серый даже не дёрнулся, посмотрел снова куда-то в сторону напряжённо. — Что ты видишь? — Олег проследил за его взглядом и резко всё понял. Птица снова наведалась к его бедному Серёже, вселила страх и ужас в его голову и заставила поверить в это. Волков осознавал, какой шквал эмоций и мыслей настиг Серёжу, и хотел быть в этот момент рядом. Все эти часы он не отходил ни на шаг, лишь бы не оставлять Разумовского одного с собственным кошмаром. — Он здесь. Говорит, ты ненастоящий. Олег нахмурился. Он и без того сидел как на иголках, но манипуляции Птицы ещё больше выводили из равновесия. Волков нежно огладил щеку Серёжи большим пальцем, а свободной рукой аккуратно приподнял чужой подбородок. Разумовский вернул свой взгляд лицу Олега. — Не слушай его. Я здесь, перед тобой, и я... — Нет! — Серёжа прервал его резко, он вырвался из прикосновений тёплых рук и отполз назад, чем вызвал волну съедающей тревоги и негодования у Волкова. — Если ты настоящий, то не должен ко мне подходить. Я только всё порчу, твоя жизнь будет намного лучше без меня, и тебе лучше прямо сейчас вышвырнуть меня на улицу. У Олега в этот момент в груди закололо так сильно, что он даже наконец вспомнил о существовании собственного сердца. Слова врезались в него, как ножи, и было больно не только от смысла сказанного, но и от того, насколько искренне Сергей в них верил. Волков поймал себя на мысли, что хотел бы вспороть глотку каждому, из-за кого его Серёжа так себя чувствует. Разумовский тем временем дышал очень прерывисто, он встал с дивана и медленно двинулся к двери, но в какой-то момент рухнул на пол с громким треском, нервно прикрывая лицо руками. Олег отреагировал мгновенно, ринулся с собственного кресла, а из голубых глаз Серёжи градом потекли слёзы. Сердце Волкова разрывалось всё сильнее. Он не помнил, как оказался возле Разумовского, все мысли перемешалось в мгновение, а перед глазами промелькнул миллион картинок и вариантов развития событий. Олег решил отбросить их все, действуя так, как прикажет душа. — Серёжа, — Олег позвал его, он старался держать голос ровным, но получалось это неумело. Разумовский не отреагировал, он рыдал всё сильнее и снова сжимался в подобие эмбриона. Видимо, таким образом он старался защититься от нападков то ли Птицы, то ли самого себя. Волков понял, что больше не может бездействовать. Он опустился на корточки, вглядываясь в чужое лицо. Серый снова не обращал на него никакого внимания, но Олег решил действовать радикально и внезапно обвил его руками, прижимая к себе. Разумовский вскрикнул от неожиданности, он начал отпихивать Олега и вырываться, но хватка Волкова оказалась достаточно крепкой, чтобы его удержать. Он поднял Серёжу на руки, осторожно положил его голову на своё плечо и понёс прочь из этой злосчастной комнаты. Разумовский плакал, плакал и умолял отпустить, до боли сжимал запястья Олега и пытался сделать хоть что-нибудь. Волков оказался в ловушке тревоги, но не мог позволить ей себя захватить. Он глубоко вздохнул и решил, что попробует достучаться по-другому. — Җаным , я тебя никуда не отпущу, даже не надейся. Хоть верёвками к себе привяжу, но ты не уйдёшь, я тебя не брошу. Серёжа замер. Слова Олега его тронули, а до боли родное прозвище заставило заглянуть в карие глаза. Снежный ком, состоящий из вины, нарастал с бешеной скоростью, а слёзы отчаяния превратились в печаль. Разумовский нервно замотал головой и намертво вцепился в чёрную толстовку Олега. Он держался за неё, как за спасательный жилет. Волков наконец отнёс Серёжу в спальню. Он хотел уложить Разумовского на кровать, но Серёжа совсем не хотел с него слезать. Сейчас его действия полностью противоречили словам: он словно сам не до конца понимал, что ему нужно. Олег медленно сел на кровать, осторожно взял Разумовского за талию и пересадил к себе на колени. Он приподнял подол тёмной толстовки и притянул Серёжу ещё ближе. — Иди ко мне, я не могу так больше. Серёжа понял всё без слов – он залез под чужую толстовку и высунулся через горловину. Теперь они были настолько близко, насколько это вообще физически возможно. Олег погладил Серёжу по волосам и оставил невесомый поцелуй на лбу. Дорожки слёз на лице Разумовского постепенно уменьшались. Волков смотрел на него какое-то время молча, а потом прижал к себе крепче, будто боялся, что Серёжа в любой момент исчезнет. — Мин сине яратам , Серёж, — голос Олега дрогнул, все стены, годами выстроенные изо льда, мгновенно потрескались, оставили наедине с собственными чувствами. — И не хочу, чтобы ты страдал. Ты такой умница, и я так сильно тобой горжусь. Мне... — из глаз предательски брызнули слёзы. Зрачки Серёжи расширились, и он принялся судорожно стирать влагу. Волков нервно усмехнулся. — Всё хорошо, я просто переволновался, — в этот раз Олег оставил поцелуй на щеке, а затем ещё и ещё: на носу, подбородке. — Мне просто так жаль, что ты чувствуешь себя так. Я хочу тебя защитить – не позволю никому сделать тебе больно. Серёжа долго молчал: он вслушивался в каждое слово, сохранял всё на задворках сознания и надеялся, что не забудет. Медленно, но верно он смог успокоиться, а назойливый голос Птицы померк, как только родные руки обвили его тело. Он так и остался сидеть с Олегом в обнимку, греясь под чужой толстовкой и чувствуя себя самым маленьким человеком на Земле. Всё переставало иметь значение, когда они находились вместе. — Я тоже тебя люблю, Волче. Спасибо.