Три слова

— Возрадуйтесь! Вэй Усянь мертв! Три слова. Разве могут они изменить всю жизнь? Вспоминается: «я люблю тебя». Тоже всего три, а сколько всего меняют в нашей жизни — могут обрадовать, вознося до небес, а могут и вызвать море проблем и обид, если ты не можешь ответить: «я тоже». Но вот другой пример трех слов. «Вэй Усянь мертв». Лань Чжань получает новость одним из первых. Второй Нефрит ордена Гусу Лань, правая рука Главы, конечно, он получает новость одним из первых. Пока где-то пируют в честь этого события, сознание Ванцзи разрушается. Впервые в жизни хочется напиться, спиться, умереть тоже. Нет причин оставаться в этом мире больше, не после этих трех слов. Сердце, что раньше билось в грудной клетке волнительно и тяжело, как раненая птица, сейчас не бьется, наверное, в принципе. Нет причин ему биться больше, не после этих трех слов. Руки слабо ложатся на струны гуциня: верного товарища в битвах и отдыхе. Сыграть бы что-то, что разрушило бы томительную тишину, в которой эфемерно раздается знакомый смех, но ни ноты не издает инструмент под тонкими пальцами. Нет причин им звучать больше, не после этих трех слов. Ванцзи перестает вставать в пять утра, точнее, он редко ложится спать вообще, теперь он не видит во сне отдыха. Легкое забытье на рассвете не приносит ничего, кроме избитых картинок бесконечного кошмара. Нет, лучше не спать. Вскоре не находится смысла и в еде. Для чего вообще люди едят? Посещение столовой залы перестает быть необходимой традицией в распорядке дня. Там сидят незнакомые и чужие, связанные только несколькими словами. Еда никогда не имела вкуса и цвета, а теперь стала еще и бесполезной. Иногда тишину цзинши нарушает робкий стук. Лань Ванцзи никогда не отвечает, нет смысла больше и в этом. Даже тысяча слов не сотрет тех трех. Кролики на поляне, наверное, тоже похудели. С другой стороны, их скорее всего кормят, они не могут испытывать то же, что и их хозяин от простых слов. Иногда темноту и тишину посещают другие мысли. Почему он всегда был таким немногословным? Разве сложно произносить слова? Нет, конечно же нет. Тогда почему? А каково на вкус мясо? Наверное, неплохое, раз его любил Он. Имя слышится везде, чужое, сказанное собственным сорванным голосом в бреду, иногда и свое улавливается тоже, больным отголоском прошлых лет, когда солнце было ярким, а трава зеленой. Время перестает иметь свое значение. Оно в целом перестает существовать. Оказалось, что надуманное четкое расписание дня никогда не имело ценности так таковой. Зачем вставать и ложиться в одно и то же время? Счастливым это никого не сделает. Счастливым. Ванцзи не чувствует уже ни боли, ни скорби, ни сожаления. Он не ощущает ничего. И чувствует себя никак. В какой-то из дней он выходит из цзинши. Посещает завтрак, обед, ужин, разговаривает с братом, помогает на тренировке адептов. Он видит волнение в глазах людей, которые кажутся ему чужими, хотя они связаны кровью или орденом. Наверное, стоит улыбнуться, показать, что все хорошо, но Лань Чжань даже не пытается. Он знает, что не выйдет. Пасмурный день утомительно долго сменяется ночью, знакомый звук отбоя прячется где-то в горах. Лань Чжань устало доходит до дома, заходит в него и осматривает пространство. Оно кажется безжизненным, пустым: чистый стол для работы, застеленная кровать, гуцинь на подставке, не поющий уже давно. Человек в траурно-белом скрывается в ночи, окунаясь в нее, как в холодную воду, пропадая в ней. Наверное, это больно — покидать родной дом. На горе Луаньцзян холодно и темно. Звезды не освещают и не греют, они насмешливо сверкают в небе, не заботясь ни о чем. Холодные губы, пока еще могут, повторяют только три слова, важных, но недошедших до получателя. И уже никогда не дойдут. Он не закрывает глаз, в них, потерявших свое янтарное свечение, тусклых, не выражающих ничего, отражаются звезды. Интересно, а Вэй Ин видел их, когда умирал?