make it last

      — Напомни, почему мы пьём? — Юнхо провожает взглядом бокал шампанского, который Минги практически опустошил одним глотком.       — Хочу немного напряжение сбросить.       — Напряжение? Какое? — У Юнхо его точно не было до этого, но теперь оно появилось. Странная подготовка для маленького свидания.       Минги ловит его взгляд, внимательно сфокусировавшийся на дне бокала.        — По этому поводу я ничего говорить не буду, — отвечает пойманный с поличным Юнхо, — ты сам виноват, что заставляешь гадать.       — Расслабься, — он шутливо толкает его колено, — уже можно. Ненадолго.       Юнхо выдыхает. Конечно, Минги прав, но сказать проще, чем сделать. Когда контроль забирается под кожу настолько, что вплетается в мышечные волокна, его не так просто заставить отступить.       — За нас? — устало поднимает бокал Юнхо, и даже его наполовину потерянная улыбка прекрасна. Удивительно, что у них остались силы освежиться и добраться до отеля.       — За тебя, — поправляет его Минги, — сегодня твой день.        Юнхо кивает, подёргивая ногой в такт. Где-то на задворках сознания всё ещё кружатся мысли о концертах, адреналин оставил после себя зудящее бессилие. Ему не хочется быть таким для Минги, особенно сегодня. Тот неизвестно откуда тащит силы, и он постарается.       — Дорогое? — Юнхо оглядывает бутылку, на которой знакомые буквы не складываются в знакомые слова.       — Типа того.       — Я не чувствую этого.       — Я тоже, — несмотря на пустячность беседы, Минги смотрит на него так, будто не увидит завтра. Так, будто своими словами Юнхо вдыхает в него жизнь.       От этого он смущенно улыбается. Под таким взглядом сложно не рассыпаться в ответ. Иногда он корит себя за то, что незаметно для себя и совершенно ненамеренно взял на себя роль отвергающего. Может, это не так больно, но до чего же порой тяжело.       Минги встаёт с кресла и перебирается ближе к Юнхо, опираясь коленом на сиденье между его ног. Целует протяжно, чувствуя, как сухой виноград всё ещё медленно танцует на их языках. Покой едва опустился на сердце Юнхо, а Минги уже торопится сменить его собой и только собой. Таким он его любит. Не любящим делиться. Необъятным. Неудержимым, словно греческий огонь. Так и сейчас, он выжигает собой кислород между ними.       — Чувствую себя так, будто мы в порно, — выдыхает смешок Юнхо, смотря на Минги исподлобья. Он успел растрепать ему волосы и задёрнуть просторную футболку, обнажив обезвоженные мышцы. То, что хотел сделать ещё на арене. На сцене, за ней и по пути сюда.       — Это хорошо или плохо?       — Не знаю. Но мы же здесь не для обычного перепиха?       — А что? Ты ждешь от меня какое-то шоу?       Юнхо убирает его волосы за ухо и испытывающе смотрит. Попытки понять, что у него на уме, вызывают улыбку у обоих.       — … потому что я подготовил кое-что, — Минги не может сдержать собственной радости, — но для начала мне нужно раздеть тебя. Можем продолжить делать это, как в порно.       Юнхо допивает свой бокал и облизывает подсохшие губы:       — Да, пожалуй.       — Тебе не будет некомфортно, если я закрою тебе глаза? — спрашивает Минги, едва они перебрались в постель, в полушутливой страсти оставив всю одежду Юнхо на подступах к ней. Был какой-то необъяснимый эротизм в том, чтобы попритворяться друг для друга. Но в этот раз притворство не заключается в том, что им друг на друга всё равно, в некотором аспекте.       — Нет… — Юнхо пытается выудить хотя бы намёк из его глаз, но не находит там ничего, кроме озорного блеска, который не может не быть заразительным.       Какое-то время, и он не может вспомнить, какое, в номере играла негромкая мелодия, похожая на риффы, которые Минги постоянно наигрывает, валяясь с электрогитарой в постели. Лёгкая и простая, не отвлекающая на себя внимания, на грани незаметности. Такой иногда ощущалась их любовь.       Маска для сна аккуратно спускается на глаза Юнхо, и он тут же начинает чувствовать, как сердце неторопливо отстукивает в висках. Отчего стало так волнительно?        — Юнхо… хён… я очень тебя люблю, — раздаётся мягкий голос откуда-то неподалеку.       — И я тебя… — палец Минги опускается на его губы, прося помолчать.       Ах. Вот как. Ну ладно.       За этим следует едва ощутимое касание губами тыльной стороны ладони. Его губы той же температуры, что и кожа Юнхо.       Минги притягивает руку к себе. Целует подушечки пальцев. Не как обычно, страстно и несдержанно, сейчас он хочет сообщить нечто другое. И Юнхо обращается в чувства, чтобы его услышать.       — Я люблю твои руки, — прижимает ладонь к своей щеке и льнёт к ней всем телом. В горле Юнхо резко спирает.        — Не только потому, что это самые красивые руки на свете, — нежно тянет запястье другой руки к себе, — но и потому, что ты делаешь ими так много хорошего.        Пять невесомых, но длительных касаний. Губы Минги словно вельветовые.       Снова прикладывает ладонь своей щеке, обороняя поцелуй у основания большого пальца:        — … в том числе и для меня.       Возвращается к той половине тела, со стороны которой находится сам. Не торопясь поднимается по руке. Целует косточку на запястье и от неё прокладывает извилистую тропку к плечу. Губы еле слышно щёлкают, будто накладывая новую звуковую дорожку поверх уже написанной Минги мелодии.       Тело Юнхо всё ещё напряжено, и теперь он понимал, что имел в виду Минги.        — Ты очень много трудишься, и поэтому ты такой сильный, — шепчет он у бицепса. Либо чувствительность Юнхо обостряется, либо дыхание около его кожи и вправду становится горячее.        — Ты много трудишься сам, — продолжает Минги у плеча, — и требуешь этого от остальных. Ты становишься лучше и ведёшь других за собой. Каждый день. Спасибо.       Теперь он насколько близко, что Юнхо чувствует запах его волос. Поцелуи опоясывают шею:       — У тебя прекрасный голос. Глубокий, сильный. В нём много мощи. Пока он звучит, мы непоколебимы.       Его слова не кажутся заученными, скорее вдохновенно сочинёнными. Такими словами Минги разговаривает в своих черновиках. Ярко, сыро, искренне. Юнхо чувствует, как заливается краской. Силится не сжимать губы в конце каждой фразы, но это получается с переменным успехом.       Ненадолго Минги совсем пропадает из поля его ощущений, и он чувствует его присутствие только благодаря прогнутому рядом матрасу. Настолько же неприятно, насколько и интригующе.       Когда его губы касаются лодыжки, Юнхо вздрагивает всем телом. Теплая ладонь ложится поверх колена, и этот жест действительно дарит призванное спокойствие. Чувство близости будто бы наполняет собой воздух.       Поцелуи перепархивают с одной ноги на другую, и Юнхо не может отделаться от навязчивой мысли, как красив сейчас Минги, нависший над ним. Как напряглись его спина и плечи. Выдохи Юнхо неумолимо становятся тяжелее, теперь он особенно хорошо ощущает волнообразные движения своей грудины.       — Не сосчитать, сколько шагов ты сделал, чтобы достичь того, что есть у тебя сейчас. Пусть иногда казалось, что ты стоишь на месте, в конечном итоге все они вели вперёд.       Его способность лавировать между горьковатой мудростью и обезоруживающей чувственностью забиралась иглами в сердце. Эти раны не кровоточили, но вынуждали трепетать.       — Не сосчитать, сколько из них я сделал с тобой… — рука не слишком терпеливо скользит по бедру, сопровождаемая глухим стоном, — но я хочу, чтобы их было больше. Очень хочу.       — Не могу обещать, что дальше будет легче, — голос Минги резко проваливается вниз, — мир жесток. Но я всегда рядом. Был и буду.       Лоб касается колена, и ладонь, покоившаяся на бедре Юнхо, расслабляется, чтобы через несколько мгновений ухватиться крепче, отчаянней:       — Если когда-то я сделал что-то не так… прости меня. Пожалуйста. Ты знаешь, что я никогда этого не хотел.       Подняв голову, он продолжает двигаться выше. Здесь кожа Юнхо особенно отзывчива к щекотке, и поэтому он ведёт себя немного осторожнее.       Проводит губами по резинке нижнего белья:       — Что я могу сказать, это… тоже очень важная часть. Мне никогда не было так хорошо, как с тобой.        Шаловливый поцелуй через ткань. Задерживается дольше обычного.       — Надеюсь, тебе тоже, — в голосе проскальзывает уязвимость, вызывающая рефлекторный отклик в Юнхо.        — Конечно… — шепчет он, безуспешно попытавшись коснуться его макушки.       Но тот лишь подло отворачивает голову, чтобы начать исследовать своими губами впадины косых мышц:       — Ты знаешь, что прекрасно владеешь телом. Как заточенный клинок. Разишь чисто и безукоризненно. Направляешь других. Под твоим руководством я никогда не сомневался ни в чём.       Руки в нетерпении сжимают талию, провоцируя шумный вдох со стороны Юнхо.        — Я знаю, сколько в тебе выносливой силы. И это известно не только мне. Ты не боишься заявить миру, что ты хорош. И мир тебя слышит, — губы оставляют влажные печати на каждом ребре, — ты заставишь его слушать ещё внимательнее.       Он складывает голову ему на грудь. Юнхо, вероятно, нарушает правила их маленькой игры, но всё же зарывает свои пальцы в его волосы, медленно поглаживая затылок.       Не отнимая лица, Минги продолжает. Его слова вибрируют в грудной клетке Юнхо:       — В твоём сердце много любви. А ещё, бесконечное желание дарить счастье людям вокруг. И это самое драгоценное в тебе. То, что я чувствую каждый день с тех пор, как тебя встретил. И я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за это.       — Пожалуйста, Минки… — бормочет Юнхо с покрасневшей шеей.       Минги подаётся к нему, чтобы поцеловать. Даже сейчас обходится лишь губами, будто пытается сохранить ритуальную, сакральную почтительность.        Вырывается из плена, чтобы прошептать у самого уха:       — Я сделаю что угодно ради тебя. Просто будь рядом. На моей стороне.       — Конечно, Минги, любимый…        Что бы он не задумал дальше, Юнхо всё равно. У него нет прав топить в нежности его одного, а самому оставаться у поверхности, даже не намочив ног. Настойчиво приглашает к поцелую язык, не даёт оторваться, крепко держа лицо Минги перед своим. Ныряет шеей, тянет на себя, говорит спасибо, не произнося ни звука.       Не встретив сопротивления, плавно поднимается со спины и, спустив с глаз постылую маску для сна, переворачивает Минги. Сводит его запястья над головой. Искрится и взрывается воздушными пузырьками из-за того, какое довольное у него сейчас лицо.        В их поцелуях будто больше смысла, чем обычно. Больше благодарности, истомившейся неизвестно чем искренности. Губы обоих немного напряжены от того, что постоянно норовят растянуться в улыбке. Может, так и выглядит счастье.       — Я безумно тебя люблю. Спасибо за то, что ты рядом и за то… что сказал мне всё это.        Юнхо проводит кончиком носа по его щеке:       — И я тоже прошу прощения, если поступал неправильно по отношению к тебе.       — Именинник не должен извиняться.       — Именинник решит сам, что ему делать.       — Да? И что он будет делать дальше?       — Не знаю… — Юнхо повисает на вытянутых руках и щурится, вновь пытаясь уловить что-то в светящихся глазах напротив.        — Всё-таки, обычных перепих? — вспоминает его слова Минги.       — Как-то не очень празднично.       — Ну хочешь, я на себе бантик повяжу?       — У тебя ведь с утра расписание? — Юнхо ложится рядом, а Минги тут же цепко сплетает их пальцы. Пусть он без одежды, сейчас ему невероятно тепло.       — Как и у тебя.       — Значит, передёрнем и на боковую? — поворачивает голову с виноватой улыбкой. Им правда очень нужно выспаться.       — Как будто мы снова трейни, — хмыкает он в ответ и притягивает ближе.       — Тогда я думал, — голова осторожно ложится на плечо, — что после дебюта у нас будет больше времени на секс.        — Я тоже так думал, — Минги выдыхает грустную ухмылку в затылок. Короткие волосы забавно подскакивают под струёй воздуха.       — Ну, что поделать… — рука Юнхо пытливо пробирается под джинсы, — значит, на пенсии повеселимся как следует.