Я помню чудное мгновенье

«Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты….»       Тяжёлый вздох нарушил тишину кабинета, напряжение в воздухе возросло. При прочтении первых строк перо в руке шефа жандармов было сжато до невозможности. Не выдержав, оно треснуло, точно также как и терпение Бенкендорфа. Резкое отточенное движение, громкий стук, и вот на бумаге красуется красная печать: Печатать не дозволено. Злорадное удовлетворение, вот что ощутил мужчина. Никто не посмеет узнать причину отказа в печати безобидного на вид сборника стихотворений, разве что кроме Николая Павловича. Но тот на данный момент был занят совершенно более важными делами. Тихая усмешка. Да, Бенкендорф определённо знал чем был занят император.

*несколькими днями ранее*

      Александр Пушкин спешил вслед за уже знакомым ему мужчиной. Его вызвали из ссылки во дворец новоиспечённого императора. Это сильно нервировало. Он осознавал, что от хода разговора будет зависеть не только его судьба, но и судьба его дорогого друга, Ивана Пущина. Новость о восстании заставила заледенеть внутренности буйного поэта. Так сильно и неожиданно его творческое пламя ещё не угасало. Он боялся, был готов на многое для спасения своего брата.       От ожидания сковывает всё внутри, напряжение растёт, руки трясутся. Во дворце его встречает сам император. И тут как по воле рока с правой стороны от Николая будто из-под земли вырастает Александр Христофорович. Пушкин чувствует как кровь приливает к его щекам, а в голове проносятся те самые потаённые блаженные дни в Михайловском селе, когда генерал приезжал к нему с «визитом». Становится жарко. Может быть это от волнения? Бенкендорф ухмыляется.       Тем временем Николай уже ведёт куда-то Пушкина, спрашивая того о неизвестном ему теннисе, объясняет правила и вручает непонятную ему вещь, называемую ракеткой. В чувство поэта приводит фраза:       - И постарайтесь не попасть Бенкендорфу в лоб.       Впервые за долгое время у Пушкина в жизни появилась цель.       Они играют и говорят об образовании, лицее, отмене цензуры и крепостного права. Они приходят наконец к некому соглашению. Он всё таки попадает Бенкендорфу в лоб. Взгляд шефа жандармов напрягает его немного, но он пока решает об этом не думать. Мужчины жмут друг другу руки, кто-то делает это сильнее необходимого. Пушкин решает попытать счастье:       - И главная просьба: как можно скорее Верните из ссылок бунтовщиков.       - Хоть я отличаю ямб от хореи, Но к этому даже я не готов.       - Я поручусь за Пущина лично, Несправедливость мне так надоела.       - Я поручусь, вы играли прилично Я обещаю изучить его дело.       На Пушкина пристально смотрят два тяжёлых взгляда. Императорский будто что-то ищет у него глазах, а генеральский испытывает на прочность. И только один бог знает, что у них на уме. Дворец поэт покидает в смешанных ощущениях, оставляя за собой недосказанность и в тоже время обещание быть послушным в рамках обусловленной договорённости.       В этот же вечер между Николаем Павловичем и Александром Христофоровичем происходит важный разговор.       - Мой дорогой друг, мне показалось или вы были сильно озабочены появлением господина Пушкина? – поинтересовался император, непринуждённо разглядывая своего подчинённого.       - Ваше императорское величество, я был обеспокоен лишь тем, что он мог позволить себе вольность выступить против вас или начать буйствовать, - слукавил Бенкендорф. – Я лишь исполняю свои обязанности.       Николай хмыкнул, он не понаслышке знал насколько сложно в такие моменты доверить свою тайну кому-то. И поэтому он решил взять всё в свои руки:       - То есть вас совсем не трогает с каким воодушевлением и нежностью Пушкин говорит о своём Пущине?       Бенкендорф стиснул зубы с такой силой, что челюсть прострельнуло болью, но даже это не сравнится с тем, как защемило у него в груди после слов «нежностью» и «своём Пущине». Он старался не думать и не гадать о характере взаимоотношений Пушкина и Пущина, оставляя надежду лишь на крепкую лицейскую дружбу тех двоих и не более.       - Николай Павлович, думаю это не моё дело.       - Александр Христофорович, не лгите мне. Я не люблю, когда мне говорят неправду. Если вы боитесь осуждения, то бросьте. Ни мне, ни вам это не нужно. Я лишь хочу помочь вам и попросить вас о помощи.       - Ваше величество, если вам нужна моя помощь, вы можете обратиться ко мне в любое время дня и ночи. – Бенкендорф сделал лёгкий поклон.       Николай махнул рукой и сказал:       - Оставьте это. Я прошу вас как друга. Только вам я могу довериться с этим вопросом.       - Я вас внимательно слушаю.       - Если говорить прямо, то меня сильно озадачило такое рвение Пушкина и Пущина защитить друг друга. Я не понимал этого. Но потом во мне что-то будто перевернулось. И я пришёл к выводу, что больше пользы нам принесут эти двое находясь рядом, но под присмотром. Пушкина под вашим, а Пущин под моим. Освобождение декабриста успокоит буйный нрав нашего поэта, он будет осторожен в словах и действиях с вами, а его друг будет благодарен своему императору за второй шанс. Что думаете?       В помещении повисла многозначительная тишина. Бенкендорф смотрел на императора с толикой недоверия, но в то же время с надеждой и воодушевлением. Он понимал, что ответ требуется здесь и сейчас, и не мог позволить себе отказаться, а правильнее будет сказать, что и не хотел он вовсе отказываться от такого заманчивого предложения.       - Я непременно согласен с вами ваше величество. Как будем действовать?

*несколько дней спустя*

      Отказ в печати. Снова. Пушкин рвал и негодовал, не понимал причину, но в то же время совершенно не хотел и одновременно рвался идти к своему личному врагу. Врагу ли? После дней, проведённых вместе в его родовом гнезде, рамки этого понятия были беспощадно стёрты. С этим нужно было что-то делать.       Поэт собрал волю в кулак и направился на ковёр к шефу жандармов после длительной лекции и нотаций от Жуковского. Как-будто ему это поможет. Но всё же поведение наставника вызывало у него тёплое чувство благодарности.       И вот он снова наедине со своим личным надзирателем, судьёй, роком судьбы.       - Пушкин.       - Александр Христофорович.       Краткое приветствие и вновь тишина, один подбирал слова, второй ждал и предвкушал. Пушкин нарушил тишину:       - Вы запретили печатать сборник моих произведений. Позвольте узнать причину.      - Не позволю, потому что это наглость самой высшей степени.       - Наглость? – Пушкина пробрало искреннее удивление. – Это же просто лирика, не более. Ни слова о правителе, стране или правовом порядке.       - Да, никакого смысла кроме обольщения дам, я в этих произведениях не увидел. – не стал привирать Бенкендорф. – И это наглость, мой дорогой Пушкин.       - Вы что, ревнуете? – усмехнулся поэт, не веря в абсурдность этой ситуации. Но взгляд мужчины заставил его убрать ухмылку с лица.       - Не нарывайтесь, Александр. Впрочем, раз вы здесь, я буду первым, кто сообщит вам новость.       - Новость? – забеспокоился Пушкин. В последнее время новости были печальными и тревожными.       - Да, думаю она вас порадует. Его императорское величество принял решение касаемо бунтовщика Пущина. Его готовы освободить и вернуть в Петербург при условии прилежного поведения, а также прохождении службы при дворце. – размеренно произнёс Бенкендорф, следя за реакцией мужчины напротив.       Пушкин не мог поверить услышанному, ему казалось, что не было момента в жизни, когда он был счастливее, чем сейчас. На душе вновь расцвела надежда, а с плеч упал тяготивший его груз вины.      - Я несомненно рад этому и прошу вас передать мою благодарность его императорскому величеству.       - Передадите сами, ведь в условия освобождения Пущина также входит ваше обязательство проходить службу. И вас император определил под моё руководство. – Бенкендорф улыбнулся, и что-то в районе живота поэта рухнуло вниз.       - Работать под вашим руководством? Надолго? – Пушкин не решался начинать спорить, ведь его друг ещё не вернулся, а значит не стоит рисковать.       - Столько, сколько потребуется, чтобы укротить ваш нрав. – улыбка стала шире.       Пушкин не выдержал и многострадально простонал:       - Только не это.       - Стонать будете в другом месте, Александр.       - Приглашаете?       - Конечно.       Тем временем во дворце разгорались не менее интересные страсти между Николаем Павловичем и Иваном Ивановичем. Впрочем, это уже соврешенно другая история.