amantes-amentes

Осень Элиаса начинается привычно - со скрипа колёс по мокрому асфальту. Он наклоняется вперёд, разгоняя велосипед, чувствуя, как воздух колет кожу, пропахший дождём и холодом. Лето кончилось слишком быстро, растворилось в шуме тёплых вечеров, запахе свежескошенной травы и звуках звонкого смеха, разносящегося по зелёным цветочным лугам с картин Моне. А сейчас снова в школу. Снова тетради с неразборчивыми записями, снова навязчивый запах растворимого 3в1 и зубодробительные твёрдые булочки в столовой, снова длинные коридоры, заполненные криками и топотом. Снова почти десять месяцев однообразия. Лукас ждёт его у ворот, подпирая плечом облупленную кирпичную стену. — Ты как всегда вовремя, — ухмыляется он, когда Элиас спрыгивает с велосипеда. — Да иди ты нахуй, — фыркает тот, ставя велик у решётчатого забора. Лукас умиленно вздыхает, прижимая руки к груди, и треплет его по щеке: — Оо, ну какой же милашка! Наш маленький солнечный лучик! Элиас закатывает глаза и отцепляет цепкую руку: — Культяпки свои держи при себе, - он закидывает на плечо рюкзак, ещё не заполненный учебниками и конспекатами. Уроки тянутся вязко, как нуга в просроченном батончике, Элиас чувствует, что варится в собственных мыслях, когда ни с кем не говорит – будни экстраверта. Он пропустил первые пару дней – болел, но от этого ни капли не легче. Хочется домой уже после первых десяти минут – или, как минимум, на свежий воздух. Он болтает с Валери на уроках – не о чём-то важном, просто о мелочах, чтобы заполнить неловкую тишину. Она перебирает пряди волос, задумчиво жмурится на солнце, что пробивается через разводы на грязных школьных окнах, и Элиас понимает, что скучал по этой лёгкости и ненавязчивости, с которой она вписывается в пространство рядом. С Микки они идут на перекур после второго урока – молча, почти синхронно, до сих пор сонные и медлительные. В курилке — а на деле просто в углу на улице под спортзалом, — дым растворяется в воздухе, создавая иллюзию короткого перерыва от реальности. Микки рассказывает про учителей, про контрольную, про то, как хорошо было бы просто уехать хотя бы на неделю. Элиас кивает, хотя сам не слушает – ее голос убаюкивает, и, хотя он старается вслушаться, мыслями он уже где-то далеко, за стенами школы, там, где ветер танцует между верхушками деревьев и не нужно заполнять тетради бесконечными строчками. На литературе он с Матео проводит полчаса, играя в морской бой. Карандаш скользит по бумаге, оставляя метки, крестики и круги, за которые Элиас цепляется в полусне, чтобы не уснуть окончательно. Здорово помогают забавные – и, чего греха таить, обидные комментарии Матео про учеников, Элиас смеется с вместе ним, зажимая рот рукой. Учитель что-то рассказывает про классику, но слова растворяются в общем гуле голосов, в периодических смешках, в медитативной игре света и тени на непристойно разрисованных – Элиас внес свою лепту – стенах. После музыки их сбивает с ног Зои. — Элиас, — она хватает его за рукав. — Тебе обязательно нужно кое с кем познакомиться. Элиас поднимает бровь: — Здравствуй, Зои, и тебе доброе утро! Я тоже рад тебя видеть! И у меня и так отличный круг общения, спасибо. Лука подталкивает его плечом и взьерошивает ему волосы: — Я знал, что ты всё таки любишь меня, бро! Элиас увиливает из под его руки, как потревоженный кот, и закатывает глаза, но его губы расплываются в улыбке. Зои недовольно цокает: — Не язви, тебе не к лицу. И ты даже не знаешь, о ком я говорю. — Уже не хочу знать. — Элиас, — раздражённо вздыхает она. — Это новенький. — Господи, бедняга, — Лукас театрально всхлипывает, всплеснув руками. — Только пришел, и Зои уже поймала его в свои сети. — Да идите вы оба, — она закатывает глаза, потом снова смотрит на Элиаса. — Он классный, серьёзно. — Как же быстро ты пришла к такому выводу. — Я просто знаю. — Вау, какой уровень! Делаешь расклады на любовь, Ванга? Она разворачивает Элиаса за плечо, игнорируя его язвительный вкид, и указывает рукой куда-то направо: — Он сидит там. Элиас лениво кидает туда взгляд. Новенький. Тёмные волосы, прямая спина, длинные пальцы, сосредоточенно листающие страницы книги. Сосредоточенный. Спокойный. Чужой. Как будто ему всё равно, где он. Элиаса он уже подбешивает. — Ты должна перестать брать на себя ответственность за социализацию всех вокруг, — говорит Элиас, возвращая взгляд на Зои. — Просто познакомься с ним, — тянет она. — Нет. — Почему? — Потому что не хочу. Зои открывает рот, чтобы возразить, но звенит звонок, и она вынуждена сесть на свое место, кинув на него взгляд, обещающий Элиасу долгий разговор. После урока Лукас говорит, что они поболтали и он правда крутой, Зои права, чувак, вы точно поладите. Элиас отшучивается, мол, я крыса комнатная, у меня скилл общения сейчас на нуле, как нибудь потом, окей? и принципиально не запоминает его имени. А спустя несколько дней он напрочь забывает о новеньком - по крайней мере, на некоторое время, потому что его зовут гитаристом в школьный ансамбль: вы будете чудесным дополнением, учитывая ваши корни, Элиас, дорогой, я уверена, говорит низенькая мечтательная учительница в очках в разноцветном вязаном шарфе. – Вы же играете? – мягко спрашивает она, заглядывая ему в глаза. И это пиздец. Потому что гитара — это отец. Музыка — это отец. И всё, что касается музыки, неизменно напоминает ему о разочарованном взгляде, которым отец иногда смотрит на его рисунки, словно сожалея, что вместо клавиш и струн его руки выбрали кисти и графит. И Элиас чувствует, как в животе неприятно тянет, под ребрами скручивается ощущение тошноты. Конечно, он играет. Конечно, умеет. С детства, с тех пор, как отец сажал его на колени и ставил руки на гриф гитары, направляя пальцы туда, куда нужно. Это было естественно, привычно, как дышать. До тех пор, пока не стало невыносимым. — Нет, — отвечает он коротко, и что-то внутри сжимается, когда он видит, как искра надежды в глазах учительницы меркнет, – Простите. Он снова себя разочаровывает. *** — Мне кажется, это классно, — говорит Зои, поднося чашку к губам. — Ну, ансамбль. Ты ведь любишь музыку. Элиас фыркает громче, чем собирался, размешивая корицу. — Я люблю её слушать, а не играть. — Но ты умеешь. Он незаинтересованно пожимает плечами: — И что? Элиас делает глоток кофе, но вкус вдруг кажется слишком горьким. Он берет печенье из вазочки на столе, перебивая вкус сладким. Печенье неприятно крошится во рту и Элиас перебарывает желание сморщиться. — Ты отказался? — Ага. — Почему? — Не знаю. Просто нету желания, наверное. Или мне достаточно музыки дома. Он смотрит в чашку, как будто там есть ответ. Потому что не хочет. Потому что не будет. Потому что, если возьмёт в руки гитару, отец увидит — и снова появится этот взгляд, оценивающий, надеющийся, разочарованный. Элиас терпеть его не может, он заставляет его чувствовать себя букашкой под стеклом. Хотя, с другой стороны, отец никогда не считал его достаточно талантливым, чтобы задерживать внимание на нем надолго. — Может, стоило попробовать, — говорит Зои и теребит выбившуюся нитку на светлой кремовой скатерти, избегая его взгляда. — Может, — бросает он, отпивая прохладный кофе. И искренне верит, что разговоры на темы, которые ему непрятны, на этом закончатся. Но Зои сегодня явно не настолько проницательна, как обычно. — Ты должен с ним познакомиться, — вдруг говорит Зои, подперев щеку рукой. Локоть опирается о стол, пальцы медленно обводят краешек чашки. — Он классный, правда. — С кем? — она застает Элиаса врасплох резкой сменой темы. — С Алексом. Её голос мягкий, тёплый, как вечер с какао после долгого дня, но Элиас не ведётся. Он хмурит брови и, не отрываясь, мешает ложкой кофе, наблюдая, как тонкая белая пенка менят форму, уходит кругами к стенкам чашки. "Классный". Он мысленно кривится. Наверное, и талантливый тоже. Наверное, фанат отца. Точно играет. Зои одержима попытками познакомить его с музыкантами, она, похоже, думает, что хоть это ему поможет вернуть интерес. Элиас кривится. — Блять, Зои, давай не будем. — Почему? — Потому что ты заебала о нём говорить. Зои скрещивает руки на груди и смотрит на него так, будто он только что совершил преступление против человечества. Он пристыженно опускает глаза и тихо говорит: — Прости. Не хотел грубить, просто плохой день. — Ничего, я понимаю, – она мягко смотрит на него. — Просто.. ты же даже не знаешь Ала. Ал. Звучит так по-дружески, даже нежно. Он собирается всех друзей Элиаса забрать, или что? — И не хочу. Элиас откидывается на спинку стула, вытягивает ноги, стучит носком кроссовка по полу. В её кухне, такой уютной, такой знакомой, опять звучит чужое имя. Оно срывается с её губ снова и снова, заполняет пространство между ними, давит на уши, садится пылью на подоконнике. Александр, Алекс, Ал. Как угодно. — Он весёлый, умный, — продолжает она, словно не слыша его раздражённого выдоха. — Мы разговаривали сегодня после уроков, и знаешь, у него такие глубокие мысли. — О, великий философ среди смертных, — Элиас закатывает глаза, — Как мы, жалкие глупцы, можем сравнится с премудрым сэнсеем! — Да ладно тебе. Он смотрит на неё. Как же она умеет — сидеть напротив, наклоняться ближе, теребить прядь волос пальцами, наполнять голос искренностью, от которой хочется послать всё к чертям. — Просто попробуй, — просит она, глядя ему в глаза как-то совсем грустно. — Мне кажется, вы бы нашли общий язык. Он усмехается. Хуя с два. Хоть Зои и его подруга, он ей не скажет, что хуй он клал на всех этих интеллигентиков с их высокопарными разговорами. В детстве он мечтал быть таким — начитанным, манерным, таким, чтобы отец мог гордо показывать его друзьям, как собачонку на выставке, чтобы внимал его словам и идеям. Он сдирал пальцы гитарой в кровь и срывал голос, только чтобы получать кивки и незаинтересованное "молодец" в перерывах между поездками на студию звукозаписи. Тот Элиас испарился в болезненном разочаровании уже давно, когда понял, что отец влюблён вовсе не в музыку, а в свое творчество, да и только. Так что в рот он ебал всяких фанатиков, наполненных новыми, безусловно уникальными идеями и чудными талантами. А новенький и так уже сидит у него в печёнках. Высокий, с этими каштановыми кудрями, с каким-то слишком уверенным взглядом, как будто знающим о тебе то, что даже ты не знаешь, бррр, мурашки от него. Спокойный, вежливый, чёрт возьми, слишком ровный, слишком.. неестественный, что-ли. Он был в классе всего пару дней, но уже успел занять пространство так, будто всегда там был. И теперь он ещё и в этой кухне, между ними, в каждом вдохе Зои. — Я пас, — говорит Элиас, делая последний глоток кофе. Он этого уникума успешно игнорирует. И у Элиаса с этим проблем не возникает вообще. Ему хватает существующего знакомства через пару рукопожатий, спасибо большое. И хера с два это станет ещё чем-либо. Но в итоге он знакомиться с Алексом по-настоящему — во время истории философии. Пыль летает по классу, отдавая золотистыми бликами, а Лукас справа беззаботно спит, уткнувшись лицом в книгу. Преподаватель самозабвенно объясняет теории Платона, или Декарта, как знать, Элиас, к его стыду, не самый самоотверженый ученик, особенно на последнем уроке в пятницу, но он по крайней мере пытается, пока не слышит, как кто-то фыркает на задней партой. Преподаватель резко раскрывает глаза до того широко, что Элиас боится за их сохранность, и эмоционально двигает руками, в жестах, больше похожих на распальцовки двенадцатилетних рэперков, и Элиас вынужден опустить голову, чтобы не лыбиться, как еблан. Он оглядывается, просто чтобы отвлечься, и видит Александра, единственного, кто замечает впечатляющую жестикуляцию преподавателя. Тот ловит его взгляд и выразительно дёргает подбородком в сторону говорящего. Элиас хочет просто отвернуться, проигнорировав его, но вспоминает, как Зои расстроенно прикусывает нижнюю губу каждый раз, как он находит оправдания, чтобы уйти, когда Алекс подходит к ним. Элиас выдыхает, словно отпуская себя, расплывается в ухмылке и согласно кивает - боже, наконец-то хоть кому-то ещё не просто похуй, чувствуется хейтерская жилка, ну просто мед, - наглядно показывая, где конкретно он видел Платона и его, безусловно, ебать какие важные теории. Новенький прячет весёлую усмешку в длинных волосах, а Элиас еле сдерживает смех, показывая все более неприличные жесты все активнее и активнее. Да, по-детски, и что? Как вдруг он слышит деликатное покашливание за спиной. Ой. Блять. Он медленно поворачивает голову. Преподаватель стоит над Элиасом, скрестив руки на груди, и прямо таки пышет яростью. Он выплевывает: — Это как понимать, Монтеро?! Вы вконец забыли о приличиях?! Это неприемлемо! Такое поведение и данный инцидент в частности будет обсуждаться с родителями! И вашим куратором! — он резко разворачивается к новенькому. —А вы, мистер? Вы полагаете, что это, — он указывает на всего Элиаса, это, честно сказать, было бы чутка обидно, если бы не было так похуй. — смешно? — Нет, что вы, сэр, — он настолько неправдоподобен, что это даже реалистично в какой-то степени. Он преувеличенно подмигивает Элиасу, давясь смехом, и тот отвечает еще более интенсивным подмигиванием, на что преподаватель и вовсе багровеет: — Вопиющая наглость! Да как вы собираетесь заканчивать обучение, а?! Это вообще нормально по-вашему?! Это в десятом-то классе! Вон, оба! Сейчас же!! Элиас честно собирается извиниться и остаться на невероятно занимательном уроке, скорее всего провоцирующем как минимум половину суицидов среди детей их возраста. Но, в любом случае, Элиас искренне настроен на мирный исход. И вдруг это происходит. Взгляд Элиаса падает на его обувь. Это тапочки - или своеобразная пародия на кроссовки. Розовые, со старинным цветочным принтом, покоцанные, с шнурками, походящими на тараканьи усы и грязно-коричневой подошвой, очевидно, соревнующейся в толщине с листом А4. Элиас смотрит на новенького, потом вновь на обувь преподавателя. Взгляд Алекса шарит по комнате в поисках обьекта интереса Элиаса, и он тоже замечает шедевр современного дизайна на ногах философа. Это конец. Они взрываются смехом, гогоча как гиены, подталкивая друг друга и скрутившись в три погибели, и вылетают из аудитории под крики преподавателя о разговоре с родителями. У Элиаса в уголках глаз собираются слезы, они падают прямо за дверью кабинета. Новенький бьёт по полу рукой, захлебываясь хохотом. Элиас хрипит: — Пиздец, че за ебанутые подкрадули, сука, дитя викторианской эпохи. — Самая неудачливая жертва маркетинга. Средневекового, очевидно. Это даже не смешно, но Элиасу уже и не важно, он на грани инфаркта от беспрерывного смеха. Громкий хохот разносится по пустому коридору гулким эхом. Через пару минут они пытаются отдышаться, скрутившись под стенкой и морщась от пульсирующей головной боли. Элиас откидывает голову назад с веселым смешком: — Бля, это было хорошо, чел. Тот согласно кивает, задиристо ухмыляясь: — Полный разьеб, - и протягивает ему руку. — Я Александр, кстати. Ты же Элиас? Приятно познакомиться. Элиас усмехается и ничего не говорит о том, что они оба прекрасно знают, что знакомы: — Ага. Приятно, чувак. И пожимает протянутую руку. У Алекса сильные ладони с тонкими, длинными пальцами, горячие настолько, что они согревают вечно холодные элиасовы — сраное плохое кровообращение, спасибо, мама. У Алекса крепкая хватка, надёжная, и Элиас чувствует в себе странное желание продлить рукопожатие. В итоге он разрывает его первым, всё ещё чуть улыбаясь Алексу. На пальцах ещё тает тепло его руки, и Элиас прячет ладонь в карман, неосознанно цепляясь за него. Он чувствует себя, будто под тёплым летним солнцем. Александр подмигивает ему, заходя в класс, и Элиас кривовато улыбается. В итоге на отработку они идут вместе. Элиас, честно говоря, думал, что отработки вымерли как концепт, уже как много лет, но вот оно как - выжили, твари. Так ещё и философ мало того что влепил им самый грязный класс - четвёртый заслуженно считается исчадием ада, Элиаса не переубедить, так ещё и время ну просто ублюдское - пять вечера, ну что за блядство, только дома расслабишься, как вот тебе, получите-распишитесь, пора ебашить. Они встречаются ещё до того, как доходят до школы, и все пятнадцать минут Элиас беспрерывно ноет под акомпанемент александрового смеха, полностью смирившись с тем, что Алекс и правда неплохой. В груди Элиас ощущает странное, почему-то смутно знакомое тепло, как будто он выпил горячий шоколад в холод января, но предпочитает его игнорировать. Уже в классе, в последний раз который чистили скорее всего тогда, когда в тренде были философовы тяги, Элиас возмущается, брезгливо поднимая тряпкой грязный комок из волос и жвачек: - Нет, ну что за мерзопакостная гадость? Как вообще тут оказалась это ебанутое порождение дьявола для самых маленьких? Алекс сдавленно фыркает, но смотрит чуть с осуждением. Элиас оправдывается: - Нет, ну что? Это же реально какой-то огрызок нарезки смешных детей. А ты как бы это назвал, а? Алекс задумчиво разглядывает серо-коричневую субстанцию и серьёзно выдаёт: - Хуйня, епта. Элиас на секунду застывает, не ожидав такого от человека, кажущегося предельно высокопарным, и начинает смеяться так сильно, что на его глазах выступают слезы. Он хватается за парту, хохоча: — Ну, не могу поспорить. Он вытирает глаза футболкой и поднимает взгляд на Александра. Тот смотрит на него и улыбается, весело и беззаботно. У Элиаса перехватывает дыхание. Элиасу комфортно до неловкости, и он почему-то чувствует непреодолимое желание нарушить тишину между ними, хотя одновременно желает, чтобы этот момент никогда не кончался. Он отворачивается, снова берясь за тряпку, и, нервно сжимая её, как бы между делом, кидает: — Кстати, не хочешь сесть с нами на обеде завтра? Он не видит его, слышит улыбку в его голосе, когда Алекс отвечает: — Было бы отлично. *** В итоге они садятся рядом и на обеде, и на скучном уроке по истории, и выбегают вместе в курилку после третьего, попросив Лукаса их прикрыть. Лукас соглашается, но хватается за сердце, вопрошая у небес, за какие грехи он вынужден был столкнуться с таким предательством от лучшего друга. Элиас потирает переносицу и вздыхает: — Мы буквально все время вместе, Люк. Напомни мне, кто вчера возмущался, что "устал от моего вечного присутствия, не позволяющего устроить личную жизнь". Лукас смотрит на него взглядом оскорбленной невинности, игнорируя последнюю фразу, и указывает пальцем, завывая: — Иуда!! Он падает в объятия Матео, и они театрально рыдают под аккомпанемент смеха Зои. Валери на задней парте хихикает над ними вместе с Лиз, и кончики ушей Лукаса чуть краснеют. Элиас переглядывается с Александром, качая головой. — Ну, теперь ты понимаешь, во какую хуйню вляпался, — шепчет он ему, смеясь. — Думаю, мне даже нравится, — отвечает Александр, встряхивая волосами, а уголки его губ расплываются в легкой улыбке. Элиас смеётся, сжимая в кармане кожанки пачку сигарет. Может, всё действительно будет лучше, чем он ожидал. После школы Элиас подходит к Алексу, отцепляющему свой велосипед - черный и свежевыкрашенный, не чета элиасовому – старому и потрепанному. Солнце слепит глаза, так что он прикрывает глаза рукой и говорит: - Тебе куда? Алекс оборачиваеться к нему и задумывается: - К станции, плюс-минус. Через пролесок. Элиас оживляется, резво запрыгивая на свой велосипед, который отзывается натужным скрипом, на который Элиас благополучно не обращает внимания: - Чувак, мне тоже! Ахуенно, погнали тогда вместе, там всё равно никто кроме нас не живёт из класса. Это становится привычкой. После школы они подходят друг к другу, и Элиас кивает на пустую дорогу рядом с той, по которой едут другие: — Чё, домой? — спрашивает он, крутанув руль своего старого велосипеда. Алекс кивает: — Давай. — Кайф, — он кривовато улыбается, — Кто последний, тот сосал! Они едут вместе каждый день, без договорённостей. Как будто так и должно быть. Элиас болтает обо всём подряд — о преподах, о спорах в компании, о новой группе, которую ему скинул Лукас. Алекс в основном слушает, иногда вставляет короткие реплики, но Элиасу и не нужно, чтобы он говорил много. Главное — он рядом, заполняя пустоту, о которой Элиас и не подозревал. Алекс в итоге вписывается в компанию, словно пазл, заполняющий пробел, создающий полную картину. Он не самый разговорчивый, но его меткие комментарии цепляют. Он не пытается привлекать внимание, но всё равно выделяется. Он обсуждает сериалы с Валери, он щебечет по французски с Зои, ржёт на профильной математике с Лукасом, ходит на баскетбол с Матео и ведёт долгие разговоры о музыке с вечно краснеющей рядом с ним Микки. Элиас любит каждого из них по своему, но Александр — это что-то особенное. Он другой. В нем есть что-то надломленное, до странного близкое. Поэтому Элиас, к своему стыду, цепляется за него. Они вместе буквально все время - от уроков, где они шушукаются за одной партой в конце класса, до вечерних переписок с идиотскими мемами. — Чего ты вообще за мной таскаешься? — как-то спрашивает Элиас, когда они снова едут домой вместе. Алекс пожимает плечами, привычно не воспринимая грубую манеру на свой счёт: — Ты всё время куда-то зовёшь. — И ты никогда не отказываешься. — Может, мне так проще. Элиас закатывает глаза, улыбаясь, и пытается пихнуть Алекса в бок вытянутой рукой, едва не падая с велосипеда: — О, загадочный одинокий волк, и как простые смертные могут вас заинтересовать? Алекс резко сворачивает, оказываясь вне досягаемости элиасовой руки и фыркает: — А ты слишком дружелюбный. — Жалуешься, что ли? Алекс смотрит на него, чуть прищурившись, такой до невозможности близкий, что у Элиаса перехватывает дыхание: — Нет. Они становятся ближе постепенно, узнавая новые грани друг друга. Когда Алекс приходит к нему домой впервые, он машинально проводит пальцами по клавишам старого отцовского пианино, стоящего в углу гостиной. — О, так ты таки играешь? — Ага. Раньше, в Брюсселе, я ходил в музыкальную школу, а тут пока репетирую сам. Элиас сидит на подлокотнике дивана, небрежно раскачиваясь, лениво постукивая пальцами по бедру. Алекс склоняется над клавишами фортепиано — инструмент массивный, дорогой, глянцево-чёрный, с едва заметными следами времени на поверхности. Элиас мечтательно качает головой, имитируя возрастную почитательницу музыки: — Наш ты юный Моцарт! Соизволишь почтить мои привередливые преференции своей благословенной игрой, дорогой? Алекс весело фыркает и медлит, но всё-таки аккуратно садится за инструмент. — Надеюсь, он не убьёт меня за это, — замечает он, проводя кончиками пальцев по клавишам, как археолог по дорогой древней реликвии. — Да кто узнает, — отмахивается Элиас, хотя сам он ни разу не осмелился притронуться к этому пианино после того, как он, восьмилетний, решил сделать отцу сюрприз игрой на его любимом инструменте. Он до сих пор помнит тяжелое ощущение ремня с тяжелой серебряной пряжкой на обнаженной спине, запах крови и резкий голос отца, гремящий до заложенных ушей, помнит, как он несколько недель не мог спать на спине, и как отец извинялся перед ним, стоя едва ли не на коленях. С тех пор фортепиано всегда казалось чем-то чужим, недоступным, прямо как и сам отец. Алекс задумчиво кивает, неосознанно несколько раз, и привычно опускает пальцы на клавиши. Первый аккорд звучит мягко, почти неуверенно, но за ним тут же следует следующий, а затем ещё и ещё. Музыка сначала течёт осторожно, будто Алекс прислушивается к ней, как будто ищет нужное звучание. Внезапно слышится высокая нота, как тонкий звон хрусталя среди снежных вершин Элиас замирает. Комната вдруг наполняется чем-то осязаемым, словно чувства обретают физическую форму, воздух становится плотнее, насыщеннее. Алекс играет по памяти, без колебаний, пальцы движутся по наитию, Элиас очарован его небрежностью. Сначала мелодия плавная, почти нежная, но в ней быстро появляется что-то большее. Что-то тоскливое, щемящее. Элиас чувствует, как внутри всё сжимается. Он смотрит на Алекса — на то, как его пальцы уверенно касаются клавиш, как взгляд сосредоточен, но в то же время отстранён. Как он весь уходит в музыку. Как будто для него больше ничего не существует. Пальцы быстро пробегают по клавиатуре, мелодия становится резче, громче. Почти злой. Алекс хмурится, прикусывает губу, давит на клавиши так, будто пытается выразить через них что-то, что не может сказать словами. Что-то важное. Что-то, что невозможно просто так игнорировать. Элиас не понимает, что именно он чувствует в этот момент. Инструмент звучит пронзительно, почти отчаянно. Музыка разрывает воздух, заставляет сердце сжиматься, а потом, резко, точно так же, как и началась, вдруг меняется. Становится мягче. Теплее. Почти ласковой. Элиасу становится сложно дышать, как перед самым важным экзаменом. Алекс, наклоняясь над клавишами, играет последний аккорд, зажимая педаль, позволяя звуку медленно раствориться в воздухе, словно неуловимый аромат подснежников по весне среди тяжёлых запахов влажной земли и холода. Элиас молчит, очарованный произошедшим. Алекс тоже не спешит говорить. Он всё ещё сидит за инструментом, чуть склонив голову, всё ещё в полумраке, с лёгким проблеском света от уличного фонаря на лице. Его волосы волнами спадают на лицо, скрывая нежный розовый румянец на щеках и блеск в глазах. Элиас приходит в себя, словно очнувшись от глубокого медитативного сна, когда Алекс нарушает звенящую после финального аккорда тишину вопросом: — А ты? — Чего я? — Элиас спрыгивает с быльца, подходя ближе к фортепиано, словно игра Александра нарушила непроизносимый запрет. — Ты же тоже играешь? — Неа, нихуя. Алекс поднимает брови. — Но тебя же звали в ансамбль. — Мне неинтересно. — Значит, играл. Элиас отворачивается к окну, заставляя себя не хмуриться: — Было дело. Алекс не спрашивает, почему он бросил. И начинал ли он снова вообще. И это тоже отдаёт теплотой в элиасовой груди. Они тусуются с друзьями, а потом сбегают вдвоём, чтобы кататься по пустынным улицам, болтать ни о чём или просто курить, освещённые только светом небесных тел в темно-синем полотне ночи. — Ты когда-нибудь думал, что можно просто взять и уехать? — как-то говорит Алекс, разглядывая звёзды, чуть морщась, когда сигаретный дым попадает в глаза. — Куда? — Куда угодно. Элиас усмехается, шумно выдыхая дым: — Мне норм и тут. — А если вдруг станет не норм? Элиас хочет отшутиться, затягиваясь с хитрой улыбкой: — Тогда позову тебя с собой, хули. Будем маяться хуйней уже в другом месте, ты играть будешь, ну а я.. бля, я ебу, буду может твоим менеджером. Алекс смотрит на него, чуть дольше, чем нужно, но ничего не отвечает. В его глазах прыгают смешинки, а в выражении лица какая-то детская трогательность. И Элиас вдруг с удивлением понимает, что шутки в этом меньше, чем он ожидал, протягивая ему бутылку вишнёвого сидра, выпитого на двоих. А ещё они постоянно попадают в проблемы вместе — Элиас винит плохое влияние Александра, благополучно игнорируя то, кто из них является инициатором. Однажды после уроков — даже без отработок — они сидят на старой бетонной плите, вытянув ноги, лениво курят и смотрят, как солнце расплавляется в вечернем небе. В воздухе запах пыли, бензина и нагретого асфальта. На улице всё еще жарко, особенно под лучами закатного солнца. Алекс прищуривается на дым, медленно выпускает его в воздух, а Элиас внезапно думает, что ему нравится смотреть, как он это делает, разглядывая как его чернильные ресницы отбрасывают длинные тени на острые скулы. — Погнали домой? — он встает и протягивает ему руку. Алекс встряхивает волосами, поднимается, хватаясь за неё и светло улыбается. И когда раздаётся голос — грубый, сиплый, словно специально созданный, чтобы говорить насмешки, — это звучит так резко, что воздух режет, как битое стекло. — Слышь, голубки, вы чё тут, свиданку устроили? Они не поворачиваются. Элиас делает вид, что не слышит. Алекс курит дальше, спокойно, медленно. Но голосов несколько, и они не замолкают. — Чё, блять, игнорим? Шаги приближаются, ботинки с металлическими цепями гремят по асфальту, а в воздухе уже чувствуется что-то грязное. — Может, они просто стесняются, пацаны? Смех. Грубый. Раздирающий. — Эй, ты, блондинка, сколько за час? Щелчок. Не громкий. Не резкий. Но чёткий. Как капля масла на раскалённой сковороде. Алекс резко выдыхает, будто его ударили под дых, давит сигарету о бетон с таким нажимом, что на мгновение Элиасу кажется — кончики пальцев обожжёт. — У вас проблемы? Его голос гладкий, холодный, и Элиас чувствует, как внутри него растягивается что-то напряжённое, как перед грозой. Парень в кожанке ухмыляется, пожимает плечами. — У нас? Да не, какие проблемы. Мы ж просто мимо проходили. Элиас медленно поворачивается к ним, лениво, будто именно сейчас вспомнил об их существовании. — Ну так проходите дальше, — говорит он и делает очередную затяжку. Но они не уходят. — А чё ты, обиделся? — Нет. — Ой, да ладно. Мы тут просто решили узнать… кто из вас снизу. Резкий смешок. Элиас замирает. Внутри всё кипит, но он сжимает кулаки и заставляет себя не двигаться — их восьмеро, они, если рыпнутся, пизды получат только так. Алекс медленно распрямляет спину, и теперь уже его взгляд становится резким, как лезвие. Элиас чувствует, что он сейчас сделает что-то глупое. Он наклоняется ближе, его губы почти касаются уха Алекса. — Просто иди дальше. Алекс медлит. Но слушается. Они уходят, не оборачиваясь, даже когда за спинами несётся: — Пидоры! — Бегите, бляди! — Гребаные уроды! Но на коже всё равно остаётся ощущение грязи. Ощущение, что хочется содрать с себя чужие слова. Ощущение, что если промолчал — значит, позволил. Элиасу хочется блевать. Он покупает на заправке канистру бензина. *** Огонь вспыхивает жадно, вздымается вверх, лизнув воздух языком пламени. Они не ждут, просто бегут. Так, будто ветер вырывает у них остатки злости, злости, что жгла под рёбрами, что цеплялась за пальцы. Позади — отчаянные крики. — Блять!! — Мой байк!! Ебаный в рот!! — Горит, сука!! — Вон эти бляди бегут!! Элиас смеётся. Смеётся так, что в глазах темнеет. Смеётся так, что воздух сжимается вокруг. Дождь срывается с неба, захлёстывает улицы, делает их мокрыми, тёмными, опасными. Они выскальзывают из-под носа бегущих за ними врагов, как в детстве, когда играли в казаков-разбойников. Они добегают до заброшенного здания, пахнущего сыростью и ржавым металлом. — Ну, теперь мы официально в бегах, — выдыхает Алекс, прислоняясь к холодной кирпичной стене. Элиас всё ещё задыхается — от смеха, от злости, от всего сразу. — Нет, ну ты видел их ебальники? — Бесценные! — Гребаный пиздец. — Точно, cherié, — Алекс пытается отдышаться, и слова выходят на вдохе. Тишина. Где-то вдали визжат, надрываясь, сирены мотоциклов. — Нас ведь могут найти, — негромко говорит Алекс. — Могут, — Элиас спокойнее буддистского монаха. — Но не найдут? — Нет. Эти хуйланы не из нашей дыры точно, я тут каждую собаку знаю, — он беззаботно пожимает плечами. Алекс приглаживает волосы и, чуть прищурив глаза от улыбки, смотрит на него в темноте. — Тебе хоть раз приходило в голову решать проблемы нормально? Элиас медленно поворачивается к нему. Алекс приглаживает мокрые волосы. Чуть щурится. Волосы оплетают его лицо, как виноградные лозы. И Элиас вдруг понимает, насколько красивый у него профиль. Греческий. Линии челюсти, скул — чёткие, как у мраморных статуй, но живые, подвижные. Он перестаёт слышать дождь. Он перестаёт слышать сирену. Он слышит только стук своего сердца. У Элиаса перехватывает дыхание от осознания того, насколько близко они сидят. В темноте Алекс кажется несбыточным. Тёплым. Опасным. Нужным. — А что, тебе не понравилось? Алекс не отвечает сразу. Просто смотрит. Смотрит так, что Элиас чувствует, как жар от его взгляда проходит по коже. И это не похоже ни на что. Потом Алекс с улыбкой качает головой: — Слишком понравилось. Это пугает. Элиас чувствует. Чувствует, как горячая кровь стучит в висках. Чувствует, как всё в нём тянется к этому человеку. И понимает, что это неизбежно. *** Запах специй и курицы средней прожарки висит в воздухе, тянется тяжёлым пряным облаком. Вилка со скрежетом скользит керамической тарелке. Элиас чуть морщится, но улыбается про себя, когда видит, что вилка оставила след. Он терпеть не может эти тарелки, сине-фиолетовые, вычурные, привезённые отцом какого-то путешествия, в Индию или Алжир, с тех ахуенно потрясающих времен, когда у них с мамой ещё не было обузы в виде детей и они могли ездить по всему миру. Очаровательно. Элиас кидает взгляд на других, сидящих за столом, и встречается со строгим маминым. Она смотрит осуждающе, но ничего не говорит. Элиас опускает глаза и прокручивает вилку между пальцев, накалывая кусок картофеля, но так и не поднося его ко рту. Еда вкусная, но он просто перегоняет ее с одного конца тарелки в другой: аппетита совсем нет. Сегодня вечером за ужино все непривычно тихие, и Элиас хочет сказать что-то, неважно что именно, просто чтобы разбавить чем-то гнетущее молчание. Но когда отец опережает его, разрушая звенящую тишину твёрдым мелодичным голосом, он вздрагивает: — Элиас, что ты собираешься делать после школы? Элиас старается звучать нейтрально: — Я думал поступать в колледж, — он медлит, но все же продолжает, — Художественный, на дизайн. Отец поднимает брови, словно не до конца расслышав. — На дизайн? — повторяет он, откладывая вилку. — Да. — И чем же ты собираешься заниматься? — Графика, оформление книг, иллюстрации, может, что-то в сфере анимации, — перечисляет Элиас, стараясь звучать уверенно. Отец смотрит на него так, будто он только что сказал, что хочет посвятить жизнь коллекционированию пробок от бутылок. — То есть… ты собираешься рисовать картинки? Элиас сжимает пальцы на ткани джинсов. — Я собираюсь создавать. — Создавать, — отец усмехается. — Что? Бесполезные детские картинки? — Художники создают миры, помогают видеть красоту, — голос Элиаса дрожит, но он не отводит взгляд. Отец качает головой: — Ты должен понимать, Элиас, что это, — он выделяет последнее слово презрительной интонацией. — Не профессия, и никаких денег не принесёт. К тому же, это занятие для людей, — он выдерживает паузу. — Неправильной ориентации, если ты понимаешь, о чем я. Элиас медленно кладёт вилку на тарелку. Внутри у него всё сжимается. Отец чуть смягчается: — Я просто хочу лучшего будущего для тебя, Элиас. Я забочусь о тебе. Элиас взрывается, разражаясь криком: — Да как будто тебе не похуй на всё, что не связано с твоей блядской музыкой! Ты говоришь, что это лучший путь, но я просто хочу пройти свой, а ты даже этого мне не позволяешь! Мама возмущённо ахает, ударив ладонью по столу: — Элиас, что следи за языком! — Да как бы я это не сказал, суть от этого не меняется: ты всю жизнь только и делаешь, что смотришь на всех сверху вниз, — его голос срывается. — Думаешь, что твоя великая музыка — единственное, что имеет значение. — Я думаю, — ровно отвечает отец, откидываясь на спинку стула, — что искусство — это не просто детские каракули на бумаге. Элиас сжимает кулаки. Отец говорит с ним снисходительно, как с маленьким ребёнком: — Тебе стоит повзрослеть, сын. Это звучит, как издевка из его уст. Элиас встаёт, стул со скрипом отодвигается назад, чуть не падает. — Я ухожу. — Сядь, — спокойно говорит отец. — Пошёл ты, — выплевывает Элиас. Он разворачивается, хватает куртку с вешалки и вылетает за дверь. Ветер хлещет по лицу, и всё, что было в доме, как будто всё ещё пульсирует внутри. Элиас идёт быстро, почти бежит. Элиас один. Мир рушится тихо. Без криков, без обломков, без финального аккорда. Медленно, как стеклянная статуэтка, падающая с полки. Но Элиас не слышит звона осколков. Он слышит только гул в ушах. Мир давит, словно невидимые стены приближаются, сжимая грудную клетку, выбивая воздух из лёгких. Он идёт медленне, потом и вовсе останавливается, но легче не становится. Воздух обжигает горло, острыми иглами впивается в лёгкие, а сердце колотится так, будто пытается вырваться. Всё ненастоящее. В глазах мутится. Земля под ногами вдруг превращается в зыбкую, неустойчивую поверхность. Колени подгибаются, он опускается на бордюр, сдавленно всхлипывая. Он не может дышать. Не может вдохнуть. Не может… Блять. Голова кружится, мысли сплетаются в сплошной гул. Элиас судорожно хватается за шею, раздирает ногтями кожу, будто это поможет. Будто если царапать сильнее, воздух вернётся. Но воздуха нет. "Неправильной ориентации" Голос отца гремит в голове, эхом отдаётся внутри. "Ты понимаешь, о чём я?" Элиас скручивается, руки судорожно сжимают ворот футболки, словно от этого станет легче. Сердце колотится так громко, что кажется, будто оно вот-вот разорвётся. Блять. Блять. Блять. Задыхаясь, он судорожно роется в кармане, пальцы цепляются за телефон, но кнопки расплываются перед глазами. "Алекс." Гудки. Один. Два. Три. — Элиас? Голос Александра такой реальный, такой живой, что его пронзает до самого нутра. — А… Алекс, — выдыхает хрипло, цепляясь за его имя, как за спасательный круг, — Я… я… — он не может сказать ничего больше. Только шумно выдыхает, сгибается пополам, дрожащей рукой зажимая рот. — Ты где? — Я… Алекс, я не могу… не могу… — он тонет. — Всё хорошо, — Алекс говорит быстро, явно нервничает, но его голос остаётся мягким. — Ты со мной, слышишь? Ты не один. Я с тобой. Элиас всхлипывает, как маленький ребёнок. — Я не могу дышать… — Всё в порядке. Попробуй медленно. Я с тобой, Элиас. Давай вместе, ладно? Глухое молчание. — Вдох. Я с тобой. Вдох. Элиас судорожно вдыхает, но воздух не проходит. — Хорошо, ещё раз. Вместе. Алекс сам шумно вдыхает в трубку, и Элиас слышит этот звук — ровный, уверенный. — Вот так. Я с тобой. Элиас сжимает телефон, почти ломая хрупкий корпус. — Попробуй ещё раз. Вдохни через нос, медленно. Сосчитай до трёх. Он старается. Правда старается. Воздух царапает горло, но проходит. — Отлично, cherié. Теперь медленно выдохни. Элиас шумно выдыхает, его пробирает холодом. Все тело бьёт дрожь. — Хорошо. Теперь снова. Я с тобой. Он слушает Алекса. Вдыхает. Выдыхает. Руки всё ещё дрожат, но паника отступает. Он не один. — Где ты? — голос Алекса мягкий, почти терапевтический. — У стадиона. Элиас слышит, звякают ключи, которые Алекс хватает со столика прихожей и хлопает входная дверь. — Я буду через десять минут. Они встречаются и просто идут, не зная, куда и не желая останавливаться. Город светится мягким золотом фонарей, дышит вечерней прохладой, разливается в тишине, как пролитая краска. Алекс придерживает его за плечо в темноте: — Ты хочешь поговорить? — Нет. — Тогда давай просто помолчим. И тишина не давит. Они заходят в круглосуточный, чтобы купить какой-то высококалорийной хуйни — энергетиков, жвачек, солёных печенек в виде рыб. Элиас опускает голову на ладони, когда они выбирают сухарики. — Знаешь, — говорит он, — мне иногда кажется, что мне было бы проще, если бы мой отец просто... Он не договаривает. Но Алекс понимает. И это страшная мысль. И тогда Алекс тянет руку, просто чтобы прикоснуться к его запястью, тихо, осторожно. — Ты здесь. Это главное. Прикосновение согревает, воздух становится легче, и он действительно здесь. На площади у фонтана пара подростков играет на гитаре, и Алекс останавливается, прислушиваясь. — У них расстроена верхняя струна, — говорит он, чуть щурясь. — Конечно, блядь, только об этом и можно думать, — фыркает Элиас и замечает, как Алекс чуть улыбается. И вдруг Элиас ловит себя на мысли, что всё, что было сегодня — где-то далеко. Что Алекс как будто смыл с него весь яд, что переполнял. Что ему легче дышится. А это — слишком ценное чувство, чтобы его игнорировать. С утра, когда только ещё светает, а мягкая пастель солнечных лучей освещает сонные улицы, они сидят у озера, на бетонном бортике. Вода ровная, как зеркало. Элиас может разглядеть их отражения — два размытых силуэта на безупречной глади. Затем он смотрит на свой телефон, пальцы замирают над экраном в старых трещинах. — Звони. Голос Алекса спокойный, успокаивающий. Элиас вдыхает. И нажимает кнопку вызова. Она берет после второго гудка. — Мам. — Ты в порядке?! Боже, Элиас, мы так волновались, это кошмар! — её голос почти истеричный. Элиасу становится стыдно, хоть он и хочет сразу начать отрицать это. — Да. Я приду вечером. Не беспокойся, ладно? — Отец волнуется. Они оба ничего не говорят. Элиас закрывает глаза. — Я знаю. Мама вздыхает. — Просто возвращайся, хорошо? — Хорошо. Он кладёт трубку, наконец-то выдыхая. Алекс протягивает ему недокуренную сигарету. — Ну всё, ты теперь опять паинька, cherié. Элиас закатывает глаза. И смеётся. Когда Элиас возвращается , отец стоит, не двигаясь, и положив руку на фортепиано, словно ему нужны силы. Они стоят по разные стороны комнаты. Проходит секунда. Другая. Элиас вслушивается в тишину. Раньше в ней было слишком много несказанного, нажитого годами. А сейчас — в ней что-то другое. Элиас надеется, что новый старт. Он решает нарушить вязкое молчание. — Ты хотел, чтобы я стал музыкантом. Голос Элиаса спокоен. Отец прикрывает глаза: — Хотел. — Но я никогда не был тобой. И не буду. Он смотрит на него, выглядя на много лет старше. Элиас впервые замечает, на сколько отец стар на самом деле. — И не должен был быть. Плечи отца, напряженные до невозможности, опускаются, он шепчет: — Я знаю. Элиас впервые ему верит. Он кивает, и морщины на лице отца разглаживаются. Он улыбается. *** Элиас вынашивает эту идею уже давно. Он людей обычно не рисует, но Александр похож на греческую статую, из тех, что Элиас перерисовывал из книг по истории на поля тетради. Ещё больше в нём от картин Навеза: тёмные глубины, скрытые в ярости красок, мягкие линии и острые контуры, и Элиас всей душой художника желает запечатлеть его на бумаге. Они сидят, развалившись под могучим дубом с светлыми изящными листочками, играющими со слабым ветерком и спускающимися едва не до их лиц. Алекс щурится и прикладывает ладонь ко лбу, когда запрокидывает голову, глядя на солнце сковзь изумрудные лесные узоры. Он пахнет летним лугом, спелыми зелеными яблоками в саду и счастьем. Элиас шикает на него, чтоб не двигался и продолжает внимательно смотреть на него, заштриховывая HB карандашом его челюсть на альбомном листе и чертыхаясь, когда случайно дёргает рукой и линии выходят слишком тёмными. — Ты когда на меня так смотришь, у меня ощущение, что ты либо хочешь меня зарезать, либо трахнуть, cherie, — усмехается Александр. Элиас пару раз с силой моргает до узорчатых разводов под веками - глаза болят - и беззлобно фыркает, убирая пшеничные волосы со лба раскрытой ладонью: — Ты когда говоришь такую хуйню, мне реально хочется выбрать первый вариант, чел. Александр поднимает руки в жесте капитуляции, хихикая: — Всё-всё, Караваджо, не злись. Même si tu es charmant même quand tu es en colère. Элиас раздражённо стонет: — Ты же знаешь, я нихрена не понимаю по-французки. Александр показывает ему язык, Элиас закатывает глаза — вау, очень по взрослому, и возвращает его в нужное ему положение. Наступает тишина — комфортная, по-своему интимная. Слышен только шорох карандаша по бумаге и мягкий шелест травы под ногами. Снизу доносятся радостные возгласы и всплески воды – младшеклассники играют в мяч у реки, пока ещё не похолодало и осень не вошла в полную силу. Элиас в очередной раз поднимает глаза на Алекса и замечает, что тот пристально смотрит на него. У него в уголках глаз морщинки, а на губах играет мягкая кошачья улыбка. Когда Элиас устало протягивает Алексу рисунок, тот восхищенно присвистывает: — О, ничего себе, ты нарисовал меня красивее, чем в реальности! Элиас закатывает глаза, игнорируя покалывающее тепло между ребер – с желудком проблемы что-ли – и отвечает: — Это потому что в жизни ты чухан ебаный, мне тебя жаль стало просто, не обольщайся. Алекс смеётся, в шутку толкая Элиаса в плечо, а он, не ожидая такой подлости, падает на бок, и резко кидает ему в лицо горсть вырванной травы. Александров изумленный вид до того комичен, что Элиас хохочет во все горло, схватившись за живот. — Эй! — возмущённо восклицает Алекс и начинает подниматься — очевидно для реванша. Элиас вскакивает на ноги и, всё ещё хохоча, пускается бежать, петляя, как сумасшедший заяц. Алекс рвётся за ним, не отставая. Они наворачиваются круги вокруг дуба, потом сворачивают ближе к реке. Элиас чувствует адреналин, бурлящий в крови, что набатом стучит в ушах. Он замечает плачущую иву над водой, и собирается нырнуть под её опущенные ветви, когда чувствует руку, хватающую его поперёк пояса. Они с Александром ошатываются, не удержав равновесия, и с элиасовым полузадушенным «блять» падают на землю, благо, устланную высокой травой. Взгляд Элиаса рассеянно метается по яркому синему небу с лениво плывущими пухлыми облаками, пока не фокусируется на Алексе прямо напротив него. Его медленно грудь вздымается от глубоких выдохов. Алекс смотрит на него сверху вниз, его лицо склоняется совсем близко, всего в паре сантиментров, его дыхание касается лица Элиаса, а темные змеи волос щекочут его щеки и лоб. В его взгляде нет игривости, только серьёзность и какая-то щемящая нежность. Элиаса внезапно бросает в жар, и он делает то единственное, что приходит ему в голову — набирает в лёгкие побольше воздуха и восклицает, растопырив пальцы: — Бу! Момент рассыпается на тысячи мелких осколков. Алекс удивлённо моргает, словно кот, у которого отобрали лакомство, и мягко улыбается. Он падает на траву рядом с Элиасом, и они смотрят на широкую небесную гладь, сотрясая воздух веселым смехом. Элиас чувствует себя самым счастливым человеком на свете. *** — Скукотища, — фыркает Лукас, вальяжно развалившись на диване в доме Зои, — У нашего Элли вот отец известный музыкант, а он всё равно половину сигарет стреляет. — Назовёшь меня так ещё раз – плакал твой бизнес по автографам моего отца, понял? - скалится Элиас под отчаянное "Нет, бро, братик, братушечка, ты ж мне как родной!!" и отпивает из своего стакана. — И, кстати, я видел, как ты разговариваешь с Лиз и хихикаешь как пятиклассница. Раздается дружное улюлюканье, и лицо Лукаса заливается краской. Зои громко хлопает в ладони. — Так, раз уж Лукас получил свою дневную порцию буллинга от Элиаса, кто нибудь ещё хочет пива? Родители не дома, так что мы можем разгуляться, — она ухмыляется Ребята оживленно кивают, Зои с Микки подниматься наверх за напитками, а Матео разводит бурную деятельноть, раскладывая игральные карты на журнальном столике. Элиас встречается с Алексом взглядом, и он улыбается. Он жестами показывает ему на выход, постукивая по пачке сигарет в своем кармане. Алекс кивает, выскальзывая из дома, даже не накинув куртку. Элиас, кряхтя как старый дед, выползает из-за стола, чтобы пойти за ним. — Куда это ты? — Лукас хватает его за локоть, не замечая отсутствия Алекса, но Элиас выворачивается, салютуя двумя пальцами из прохода. — Покурить, — бросает он. Алекс стоит у крыльца, освещенный приглушенным светом из окон. На его коже мягкие отсветы, волосы чуть растрепаны, губы влажные. Элиас облизывает внезапно пересохшие губы. Алекс курит, прикрываясь от ветра ладонью. Медленно выпускает дым, следит за движением своих пальцев, а потом переводит на него взгляд. — Всё нормально? — голос у него низкий, немного хриплый. — Да, — лжет Элиас. Алекс не верит. Он смотрит на него слишком внимательно. Элиас почему-то чувствует, как дрожат руки. — Ты сбежал, — тихо говорит Алекс. — А ты тоже, — парирует Элиас, и это звучит почти шутливо. Алекс усмехается. — Вроде того. Они стоят, и между ними слишком много тишины. Элиас чувствует это кожей. Он не знает, кто из них двоих подается вперед первым. Только замечает, как сигарета выпадает из длинных музыкальных пальцев, как его тень пересекает пространство между ними и чужое тепло накрывает его с головой. Ладони Алекса ложатся на его шею, обжигая горячим прикосновением, и Элиас задыхается от его бережности и осторожности. Элиас целует солнце. Тёплые губы, влажное дыхание, неровное сердцебиение, стук в висках. У Алекса привкус шоколадных Chapman и цитруса. Алекс касается его губ медленно, будто запоминая их форму. Его руки на его шее невозможно нежные, большой палец оглаживает его челюсть. Элиас прижимает его ближе, вплетает пальцы в волосы, слишком жадно. Алекс тихо стонет ему в губы. Солнце обжигает. И Элиаса накрывает. Он поцеловал лучшего друга. Он поцеловал парня. Он поцеловал Алекса. В голове вихрем проносятся старые сценарии идеального будущего с женой и детьми. Блять. Паника от осознания вспыхивает где-то в солнечном сплетении, и Элиаса скручивает так, что ребра выламывает напрочь, оставляя его выпотрошенным и болезненно пустым. Он, кажется, снова забывает как дышать. Блять, он не может вдохнуть. Горло горит, Элиас судорожно терзает шею скрюченными пальцами, но воздух не поступает. Он словно уменшается до крошечной пульсирующей болью точки. Элиас хочет заплакать, чтобы сухие рыдания горькими хрипами вырывались из раздертого нутра, чтобы все, что внутри наконец-то вышло, перестав мучить его, но чувства, только что осознанные, нежеланные и проросшие, как шипастый розовый куст до самого сердца, кажется, начинают гнить внутри, мерзкий протиречивый комок отрицания и жажды, а воздух не поступает. Алекс тянется к нему, встревоженный, с всклоченными волосами и распухшими губами: — Cherié? Элиас не отвечает, резко срывается с места, и бежит, не оборачиваясь, до самого дома. Свежие царапины на шее болезненно контрастируют со следами поцелуев. Ночная прохлада обжигает холодом, но ему не сравнится с тем, что внутри. Поверхностное дыхание выходит мз груди со слабыми хрипами. Он хочет заплакать. Но ничего не выходит. *** Элиас напуган, окей? Ему пятнадцать, он влюблен в друга, вряд ли когда-либо ответящего ему взаимностью и он ненавидит себя полностью. Элиас старается держатся, собирает себя по кусочкам каждое утро, плачет по ночам, зажимая рот рукой, и составляет список правил: Не смотреть. Не касаться. Не приближаться. Он повторяет их каждое утро мантрой, с пристрастием ревностного христианина шепчет как Библию. Он перестает принимать предложения прогулок и встреч, находя сотни оправданий. Он говорит об Александре только вскользь, всегда упоминая ещё кого-то следом. Он кладёт все недавно купленные книги по французскому - с нуля и для чайников - в самый ящик и запихивает под кровать, перекрывая всем, что может найти. Он рисует его, снова и снова, окропляя чуть желтоватую бумагу старого альбома горячими слезами - греческий профиль, острую линию челюсти, темные ореховые омуты глаз, мягкие волны волос и ломаные вытянутые углы подростковой фигуры, преследующих его и таящихся в тенях. Он прячет пластинки, которые слушал с ним, туда же, где теперь лежат учебники по французкому и едва ли не рвёт тонкую бумагу упаковки глядя на аккуратные буквы с завитушками на обложке. Он отказывается от слов, созвучных с его именем, слишком измученный тем, как горло сжимает при раскатистой музыкальной "а" в ля миноре и мелодично мягкой "л". Это не помогает - он все равно засыпает и просыпается с его именем на губах. Элиас всеми силами пытается выкоренить свои чувства, вырвать их с корнем как ненужный сорняк. Но он знает - и это знание понемногу уничтожает его, подводя к краху, - что это все бессмысленно. Потому что Элиас знает, что даже если Алекс ответит, он не будет готов принять самого себя. Дыра в груди, кажется, затягивает внутренние органы. Элиас зависает в отрицании своих чувств как муха в янтаре. Алекс поначалу шутит, мол, в подполье ушёл, что-ли, но со временем он, кажется, всё понимает, переставая оставлять сообщения с просьбой поговорить и звонить ему на домашний телефон. Порой Элиас чувствует его взгляды, прожигающие спину. Где бы он ни был, Элиас всегда находит взглядом Алекса, его худую высокую фигуру, тёмные кудри, Элиас всё ещё часть группы, они всё ещё вынуждены видеть друг друга, наполненные горечью и утраченными возможностями, но теперь они не уезжают вместе в коралловый вечер под рыжими лучами солнца и не шепчутся, склонив головы, на уроках. Лукас первым замечает неладное, до странного мягко спрашивая, не поругались ли они, на что Элиас, заставив себя не огрызнутся, кидает небрежное: — Не, хули. Сейчас просто особо не пересекаемся. Лукас смотрит на выжидающе, непривычно серьёзно, он не дурак, понимает, что Элиас пиздит, как дышит. Элиас ощущает этот взгляд кожей, но делает вид, что не замечает, что всё в порядке. Потому что если он посмотрит, если он признает, всё станет реальным. А он не хочет, чтобы это было реальным. Он не может, чтобы это было реальным. Лукас ничего не говорит, но он рядом, и этого пока достаточно. Декабрь похож на долгое, тревожные воскресенье, которое вот-вот закончится, и начнётся понедельник. Элиас не знает, что будет дальше. Однажды в курилке в нему подходит Алекс. Элиас не сразу замечает его, это странно, потому что Элиас следит за ним взглядом везде, словно преданный фанат-сталкер — сначала видит только силуэт, чуть размытый в сигаретном дыме и тусклом свете лампочки — конечно, у нашей престижной школы не было на это денег. Затем — усталые глаза, тёмные круги под ними, напряжённую линию плеч. Он выглядит вымотанным, и Элиасу становится так паршиво от этой мысли, что его передёргивает. Он не хочет замечать, не хочет снова чувствовать, но чертовски поздно. Алекс стоит перед ним, такой реальный, такой близкий, и голос у него хриплый, будто он устал говорить, устал доказывать что-то. — Пожалуйста. Только одно слово. Только одно, но Элиасу мерзко от него. Это давит на него, раздирает его как хищник, играющий с жертвой, дающий иллюзию выбора, и привязывает ещё сильнее, словно того, что его душа и сердце принадлежат ему, недостаточно. Элиас хмурится, делает затяжку, задерживает дым в лёгких — так, будто это поможет задержать ещё и эмоции, и выдыхает, пытаясь казаться небрежным и холодным: — Что такое? Алекс закатывает глаза, раздражённо запускает пальцы в волосы. — Элиас, ты серьёзно? Он делает шаг ближе, и Элиас чувствует его дыхание на своей коже, его взгляд, его присутствие, заполняющее всё вокруг. — Ты просто решил меня вычеркнуть? Исчезнуть? Какого хрена происходит? Элиас отворачивается, смотрит в сторону, но Алекс не даёт ему сбежать, хватает за запястье, удерживает. — Посмотри на меня. — Перестань, — выдавливает он, но голос звучит слишком глухо. Алекс смотрит внимательно. — Ты же сам знаешь, что это бред. Ты бежишь от самого себя. И ты прекрасно знаешь, что я в тебя.. — Да хватит уже! — раздражённо рявкает Элиас, выдёргивая руку. — Ты вообще понимаешь, насколько ты всё усложняешь?! Алекс смеётся — без веселья, сухо. — Это я всё усложняю? Да ты, черт возьми, просто сбежал, а теперь ведёшь себя так, будто я тебе чем-то обязан. — Я не… — Ты не что, Элиас? Не старался избегать меня? Не делал вид, что меня нет? Ты даже смотреть на меня не можешь, какого хрена? Глаза Алекса тёмные, сердитые, но в них есть что-то ещё. Что-то, от чего Элиасу становится страшно. — Просто скажи, что случилось. Он говорит это тихо, просто просит, такой знакомы и родной, что Элиасу хочется просто кинуться ему в объятия и рассказать всё на свете. Но он не может. Потому что он боится самого себя и того, насколько Алекс у него под кожей. И это гораздо больнее, чем если бы Александр просто воткнул нож в его горло, оставив его кровоточить. Элиас открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, чтобы просто заткнуть его, чтобы Алекс увидел, какой он гнилой, какой больной, чтобы… — Знаешь…, — в глазах Алекса загорается надежда, и Элиас ненавидит себя за то, что он собирается сказать, — Лучше бы ты остался в Брюсселе. Алекс моргает, словно не понимает, что только что услышал. — Тогда этого всего бы не было! И сразу после сказанного он понимает — он только что убил что-то между ними. В глазах Алекса что-то тухнет. Он смотрит на него так… пиздецки пусто. — Да пошёл ты нахуй, Элиас, — говорит он устало. Так тихо, что это больно, громче, чем любой элиасов крик. Александр резко разворачивается и уходит, не обернувшись. Блять. Курилка вдруг кажется ему удушливо тесной, и Элиас делает шаг назад, но упирается в стену. Элиас прикусывает губу до крови, смахивая слёзы дрожащей ладонью и вцепившись ногтями в ладонь до кровавых полумесяцев. В курилку заходит Микки, и его словно оглушает ревльностью всего происходящего. Он улыбается ей, губы бьет дрожь, но она просто кивает ему и, кажется, ничего не замечает. Он рвано выдыхает с облегчением. Сука. Элиас хочет идеальной семьи с красивой женой и детьми в большом деревянном доме с зелёными ставнями. Элиас хочет снова видеть улыбку Александра и чувствовать его руку в своей. Элиас хочет быть нормальным. *** И тогда случается Валери. Она просто рядом, когда нужно, она не спрашивает и не требует объяснений. С ней легко до невозможности. Элиас ездит с ней домой, хотя ему совсем в другую сторону. Он старается не смотреть на высокую фигуру, уезжающую по с детства знакомому пути, когда Валери сидит у него за спиной, ее блондинистые волосы развеваются облаком за ними, и шутливо высказывает свои опасения о том, что доверила жизнь в руки Элиаса, на что он лукаво улыбается и лишь сильнее разгоняет велосипед, пугая её, а она визжит и прижимается к его спине, обвивая торс руками в самодельных фенечках. Элиас переписывается с ней по вечерам, стараясь не смотреть на непрочитанные: эл, ты как?; всё в порядке?; отпишись мне, пожалуйста; прости меня; между нами всё хорошо?; cherie, пожалуйста; и десятки пропущенных от контакта ниже, сил заблокировать который он в себе не нашёл. Он помнит, что был влюблён в неё раньше, в золото волос под апрельским солнцем, синеву глаз и ямочки на щеках, когда она улыбалась. Он помнит ощущение полёта в солнечном сплетении и бурлящее счастье внутри. Сейчас Элиас отдал бы все, чтобы влюбиться в неё заново. Лишь бы не чувствовать испытывать эти изматывающие чувства, не приносящие ничего, кроме боли. Пусть от клубничных поцелуев в щеку сердце не бьётся как бешеное, пусть при виде хрупкой девичьей фигуры в животе не теплеет, а дыхание не сбивается, но он хотя бы не чувствует себя чужаком в своей же голове и может продолжать просто жить. Они с ней, вроде как, встречаются. По крайней мере, Зои умиленно вздыхает, когда они склоняются друг к другу, уточняя решение по математике, Матео, хихикая, как престарелая сплетница, шепчет ему на ухо - наш юный Дон Жуан теперь с такой девчонкой, и как она только согласилась; а Лукас с намёком улыбается знающе, когда Зои обхватывает его за талию, сидя на его велосипеде и обдавая шею запахом клубничной жвачки и девчачьих духов с пачули. Элиас, вроде как, счастлив. Но потом он снова замечает, как Микки смеётся с Алексом, как они стоят слишком близко, как она заправляет волосы за ухо, наклоняясь к нему в разговоре. В груди неприятно сжимается, и внутри загорается горячее и жгучее. Его захлёстывает волна ревности. Снова. Беспочвенно. Бессмысленно. Обычно тогда Элиас мстительно думает о том, что она никогда не узнает, как его трепещущие ресницы мягко касаются щёк, словно крылья бабочек, а его губы складываются в беззвучное «ma' chérie» на выдохе. А потом его тошнит от этих мыслей, на которые у него нет никакого права. Но он не может остановиться — Икар, сжигающий своё солнце. Только бы это прошло. Только бы затихло. Но оно не проходит. Элиас цепляется за руль велосипеда, словно за спасательный круг, но и это не помогает. На обратном пути с вечеринки Валери сидит у него за спиной, её руки свободно обхватывают его талию, а подбородок покоится у него на плече. Она мягкая, изящная — слишком женственная, и он не может обмануть себя, заставив поверить, что вовсе не она за его спиной. Элиас пытается сосредоточиться на дороге, на мерцающих фонарях, на прохладном ночном воздухе, но мысли снова возвращаются к тому, что не должно было случиться. К тому, что не должно было даже появляться в его голове. Он чувствует Валери — её тепло, её близость — но где-то внутри он снова и снова видит его. Видит, как Алекс склоняется к Микки. Как он касается её запястья. Как смеётся. Элиас ненавидит себя за это. — Ты сегодня какой-то тихий, — замечает Валери, когда они подъезжают к её дому. — Устал, — отвечает он коротко, опуская ногу на асфальт, чтобы удержать велосипед. Она слезает, словно случайно проводя по плечу рукой, убирая с плеча прядь волос. — Ну, спасибо за то, что довёз, — говорит она с улыбкой, чуть склонив голову набок. Доброго Элиас хочет ответить — сказать ей "не за что", пожелать спокойной ночи, уехать домой и запереться в своей комнате, утопая в мыслях, от которых тошнит. В итоге Валери целует его первой, когда он, по новому обычаю, подвозит её домой. Валери смотрит на него из-под длинных накрашенных ресниц, томно и чуть игриво. Он думает, что она просто наклоняется, чтобы сказать что-то, но её губы мягко прижимаются к его. Элиас замирает. Это неправильно. Его страх перерастает в презрение к себе, но он тянется к ней ближе, закрывает глаза, цепляется за вкус химозной клубники на её губах, за тепло её рук, за тонкую ткань её голубого топа, за ощущение чего-то другого. Что-то кажется до боли неправильным, непрерывная ноющая язва в глубине сознания. Потому что Валери пахнет не так, как Алекс, слишком сладко и акцентно. Потому что её волосы длиннее и не закручиваются в мягкие волны на концах. Потому что если он будет целовать её достаточно долго, он, может быть, перестанет думать о нём. Давай, ломай себя, - голос в голове становится все громче, издевательский шёпоток. Он ощущает её губы на своих как что-то чужеродное, слишком мокро и холодно. Элиас думает обо всем, кроме самого поцелуя - о задании по физике, которое нужно сдать к четвергу, о гадкой погоде, домой надо будет возвращаться под дождём, о незаконченном рисунке в своём шкафчике, об Александре. Элиас знает, что должно быть не так. Что может быть до одури нежно, как поцелуи солнечных лучей на лице. Ему хочется, чтобы поцелуи снова ощущались тёплыми. Элиаса тошнит от себя. Александр и эти неправильные, неидеальные чувства отравляют его, оставляя лишь пустую оболочку. Все вокруг и внутри напоминает Элиасу о нём. *** После школы он в кои-то веки идёт домой с Лукасом. Дорога шуршит под велосипедными колёсами, слышится отдаленный детский смех, а они идут рука об руку, непривычно молчаливые. — Ты когда-нибудь чувствовал что-то, что… ну, не должно было случиться? — Элиас пинает камешек на дороге, пристально глядя себе под ноги. Лукас косится на него, приподнимая бровь. — Ты о чём? — Да хуй его знает, — Элиас резко выдыхает, проводит ладонями по лицу. — Я просто… У меня такое чувство, будто я что-то не так делаю. Они идут по пустой улице, обеденный воздух наполнен вязкой истомой и жарой. В полотне неба ничего — только слепящая синева. Лукас молчит, не потому, что не знает, что сказать. Он ждёт, знает, что Элиас ведёт к чему-то — друзьями детства просто так не становятся. — Я ведь встречаюсь с Валери… — Элиас сжимает руки в кулаки, словно пытаясь за что-то зацепиться. — Ну да, — Лукас кивает. — И она мне нравится. Охуеть как нравится. Она красивая, умная, с ней… легко, что-ли. — Но? Элиас сглатывает, ненавидя, что Лукас так быстро понял. — Но есть Алекс. Лукас замирает на секунду, потом осторожно кивает. — Окей… И что с Алексом? — Бля, да я сам не знаю, — Элиас нервно усмехается, но в этом смехе ни капли веселья. — Мне словно сложно быть рядом с ним. Я смотрю на него и хочу его ударить. — Очень… здоровая динамика, — Лукас фыркает. — А потом он улыбается, и мне хочется просто… — Элиас замолкает, вглядываясь в ровные линни домов, будто там можно найти ответ. Лукас скрещивает руки на груди. — Просто что? Элиас мотает головой. — Забей. Лукас качает головой. — Нет уж. Ты ж знаешь, что я не отстану. Элиас зажмуривается, будто собираясь прыгнуть с высоты. — Мне хочется его поцеловать, блять. Тишина растягивается, будто затаенное дыхание. — Охренеть, — выдыхает Лукас, округлив глаза, — Хотя я подозревал, что что-то случилось. — Ой, сходи нахуй, Шерлок, — бурчит Элиас, снова пиняя камень. — Не, подожди, это важно, — Лукас хватает его за рукав, останавливает. — Ты точно так чувствуешь? Или тебе просто скучно с Валери? Элиас не задумывается, признаваясь: — Нет, Люк, — его голос чуть срывается. — Мне пиздец как сложно признавать такую хуйню, но.. когда я с Алексом, мне кажется, что я живу. А когда я с Валери, всё.. правильно, наверное. Всё как должно быть. Лукас хмурится, пристально глядя на него. — Но «как должно быть» — это не всегда «как хочется». Элиас вздыхает, отводя взгляд. — И что мне делать? Лукас усмехается, пожимает плечами. — Для начала разберись, что для тебя важнее: правильное или настоящее, чувак. Элиас невесело хмыкает: — Наверное. Лукас пихает его плечом: — Хватит хандрить! — он замолкает задумавшись, — О, пойдёшь завтра на тусу? Там будут все наши. Хоть отвлечешься, да? Круто же будет? Элиас поднимает на него взгляд. Лукас смотрит умоляюще, явно желая помочь. Он закатывает глаза, отвечая с улыбкой: — Да бля, хорошо! Вырубай актёрское мастерство. Лукас подмигивает ему, и, не заметив столб прямо перед собой, с громким «дзынь» врезается в него, на что Элиас не сдерживает смеха, сипя и скручиваясь в бараний рог. Под смех и звон велосипедов, прыгающих по выбоинам на дороге, Элиас думает, что, возможно, вечеринка — не такая уж и плохая идея. На следующий день они с Валери идут туда – вместе, как пара. Чей это дом, Адама или Вики, Элиас не помнит, да и ему похуй. Музыка грохочет, стены вибрируют от басов, а воздух пропитан алкоголем, жаром и сотнями голосов, сливающихся в единый шумный фон. Кто-то танцует, кто-то смеётся, кого-то рвёт в ванной наверху. Атмосфера сомнительная, но Элиасу по-своему нравится — это, наверное, издержки желания быть идеальным в детстве, опять же, спасибо, папа. Он сжимает в руке пластиковый стакан с чем-то приторно-сладким — для Валери. Она рядом, поправляя коралловую помаду на губах. Её пальцы лениво скользят по его запястью, но он ничего не чувствует, только бесконечную усталость и вину. Он делает вид, что всё в порядке, стараясь не думать о отм, что идея, похоже, не просто не очень, а и вовсе хуйня. Но потом замечает Алекса. Тот стоит у барной стойки, чуть наклонившись к Микки. Они смеются. Алекс говорит что-то ей на ухо, она фыркает, заправляя прядь тёмных волос за ухо, и хлопает его по плечу. Это не выглядит романтично. Чёрт, они даже нормально не прикасаются друг к другу, но Элиасу этого хватает: гнилое чувство ревности неприятно разворачивается в груди. — Ты снова выключаешься, — шепчет Валери, оборачиваясь к нему. Элиас быстро моргает, отворачиваясь, словно пойманный на месте преступления вор. — Что? Она выдыхает, забирая у него стакан: — Да ничего. Ты не хочешь пойти со мной на фестиваль в следующий четверг? — Я не уверен. Мама просила помочь ей с домашними делами. Оправдания выглядят глупо. Валери прикусывает губу, словно решаясь на что-то и говорит, чётко поговаривают каждое слово: — Элиас. Мне кажется, что ты меня избегаешь. Он открывает рот, чтобы соврать, но тут Алекс и Микки замечают их. — Эй! — радостно машет Микки. Алекс смотрит на него, серьезность в его глазах совсем не совпадает с легкой ухмылкой на губах, и Элиас теряется в его взгляде. Алекс кажется чужим. — Кто же соизволил появиться, — шутит он, подходя ближе. Ирония. Лёгкость. Всё, как раньше. Как будто и не было ничего, ни поцелуев, ни жестоких слов.Элиасу кажется, что он говорит с незнакомцем. — Ага. Наслушался божественных басов, можно умирать спокойно, — отвечает он, и это должно звучать саркастично и безэмоционально, но выходит слишком мягко. Алекс смотрит чуть пристальнее, словно замечая что-то под его словами. — Ты пьян? — вдруг спрашивает он. Элиас фыркает. — С чего бы? Алекс усмехается. — Ты просто выглядишь так, будто хочешь что-то сделать, но сам ещё не решил, что именно. Он попадает прямо в цель. Элиас сглатывает, впиваясь ногтями левой руки в мягкую плоть ладони. — Держи свою психологию при себе, Фрейд. Алекс усмехается шире. — Как скажешь. Но его взгляд остаётся на Элиасе чуть дольше, чем следовало бы. И Элиасу хочется вырваться из этого взгляда, из всего этого вечера. Взгляд Валери мечется между ними, и она, кажется, что-то понимает. Элиас матерится про себя, но одновременно чувствует облегчение от того, что его ложь заканчивается. Потому что чувства в нём горят, и никакой алкоголь этого не потушит. *** Спустя пару дней Валери это, видимо, утомляет, и это, если честно, совсем не неожиданность. Элиасу даже слегка неловко за то, насколько настойчиво он избегает всех, кто как-либо связан с Алексом, но он не может отказаться от этого, укрываясь в мнимой безопасности собственной комнаты. Валери сидит у него на кровати среди разбросанных вещей, книг и безжизненных пейзажей на альбомных листах, щурясь от рыжего заката, падающего на неё сковзь приоткрытое окно, скрестив руки и сердито глядя на его. Она закидывает одну ногу на другую и вытягивает руки перед собой. У неё кольца на всех пальцах, серебристые и разноцветные, с блестящими камешками и плетёные. Он подарил ей одно из них, и она до сих пор его носит. Элиас закатывает рукава толстовки. Ему некомфортно, но он не знает, от своей комнаты или от разговора. Он неловко прибирается резкими, неестественными движениями, избегая её взгляда как может. Тишину разрушает только звук дурацкого маминого телешоу из гостиной на первом этаже и тихие гаммы в соль миноре из комнаты отца. — Ты прости, у меня тут вообще не убрано, я не ожидал, что ты зайдёшь, просто.. Валери резко дергает головой, словно приходя в себя, и прерывает его, не позволяя опутать себя паутиной ненужный пустых слов: — Ну и что это такое? Ты долго собираешься бегать? Сердце замирает. Сука. — Ты о чем? — Ты же не в меня влюблён. — С чего ты взяла, Вэл? - это до болезненного очевидно, но он цепляется за это, как утопающий. — Я не дура просто, - она вздыхает. - И ты же не идиот, знаешь. Хотя ведёшь себя порой как глупыш, - Валери смотрит на него с каким-то тёплым пониманием, уже вроде почти даже не злится. - Я вижу, что ты пытаешься убежать. Ты не умеешь лгать. Но от себя не убежишь, Элиас. Слезы собираются в горле горьким комом. Элиас громко сглатывает, глотку дерёт словно когтями. Валери молчит. Он вспоминает разговор с Лукасом, ощущение мерзкое отвращение к себе от лжи, в которой он погряз полностью. Он глубоко вдыхает, и, желая хоть чем-то занять руки, нервно мнет подол футболки. — Я влюблён в Алекса, — он выдаёт это на одном дыхании, как будто соревнуясь на скорость. Валери молчит. Элиас думает, что лучше бы она закричала — кидалась вещами, возмущалась, ударила его. Но она просто берет его за руку, сжимая, и говорит: – Я понимала, что это не я. Просто очень этого хотела. Она уходит, не попрощавшись, а он медленно заваливается на спину, уставившись в потолок. Тепло её ладони всё ещё ощущается на его запястье, как отголосок чего-то хорошего, что он умудрился разбить. Но что-то внутри – какое-то ядро, сжатое, напряжённое – неожиданно отпускает. Это правда. Он влюблён в Алекса. И от этой мысли снова становится невыносимо страшно. *** Элиас правда не хочет видеть Алекса: он до дрожи боится, что тот осознаёт весь тот хаос внутри, то, насколько он сломан и жалок. Но они встречаются снова, спонтанно и по-глупому. Элиас винит в этом Лукаса – мамкин миротворец, попросивший их обоих сделать проект с ним и Лиз, где — совершенно случайно — они оказываются только вдвоём. — Ну, вам двоим точно нужно поработать над этим, — говорит он, кивая на бумаги. — Я не могу, у меня матч, а Лиз… — Я на танцах, — отзывается Лиз, пожимая плечами. — Так что вы остаетесь вдвоем. Разберётесь? Элиас хочет сказать: нет. Но Алекс молчит. И он молчит тоже. Лукас может пойти нахуй. Элиас нервно клацает ручкой, и это единственное, что разрушает гробовую тишину в комнате. — Тут мы можем добавить график, — говорит Алекс, не поднимая глаз от записей. — Как скажешь, — Элиас пожимает плечами, хоть Алекс этого и не видит. — Может, ты поможешь хоть немного? — Алекс наконец обращает взгляд на него. — Я слежу за процессом, — бурчит Элиас. Алекс вздыхает, откидываясь на спинку стула, и в тусклом свете лампы его глаза кажутся ещё глубже, словно две чёрные дыры. — Тебе хоть немного интересно, что мы делаем? Элиас не отвечает. Он смотрит, как Алекс крутит ручку в пальцах, как облизывает губы, сосредоточенно вглядываясь в текст. И ощущает, как что-то опускается в животе. Алекс слишком близко. Возможно, он даже не осознаёт этого, но его плечо почти касается его плеча, а дыхание согревает его кожу. Элиас не думает. Он тянется к нему. Алекс не сразу реагирует. Только выдыхает резко, чувствуя его прикосновение. И не отстраняется. Это даже не поцелуй в привычном смысле— просто дыхание, скользящее по коже, просто чужая близость, от которой дрожат пальцы.Но потом — губы Элиаса находят его шею. Он чувствует, как Алекс замирает, как его рука поднимается, находя его лицо, и вырисовывает что-то большими пальцами на скулах. Кожа Алекса пахнет медом и апельсином, он сладкий на вкус, горячий, обжигающий, словно солнце, и Элиас не может остановиться. Алекс делает полшага назад, но не отстраняется — только тихо выдыхает, когда Элиас оставляет влажный след от губ у его уха. Рука на его спине вжимает его ближе. Элиас не сдерживает дрожи. Он касается губами линии его челюсти, его плеч, его ключиц. Тепло. Горячо. Обжигающе. Он не целует его в губы, но может поклясться, что чувствует его вкус на языке. Алекс не двигается, только пальцы на его затылке сжимают волосы. Элиас не дышит. Александр внезапно отталкивает его, держась за его футболку как за спасательный круг, но одновременно удерживая его на расстоянии вытянутой руки. – Элиас, – шепчет он сломлено. – Ты делаешь мне больно, – он замолкает на секунду, словно сомневается, но продолжает. – Ты не можешь поступать.. так, просто использовать меня, чтобы понять, нравятся тебе мальчики, или нет, а а потом избегать меня и делать вид, что ничего не было. — Ты дорог мне, cherie. Но я не хочу этого больше. На Элиаса будто выливают ушах ледяной воды. Он нервно хватает его за руку: — Алекс.. Это нихуя не так, это.. — А как? — Александр просто смотрит на него, его руки не обхватывают элиасовы, но его мизинец мягкими круговыми движениями гладит его по запястью. Он хочет сказать: я боюсь, что меня никогда не будет достаточно, потому что ты намного лучше меня. Я не хочу, чтобы тебе было плохо из-за того, что я не могу разобраться с кашей у себя в голове. Я, кажется, тебя... Но он молчит, тяжело дыша, потому что что-то блокирует его дыхательные пути, как огромная рыбная кость, и у Алекса во лбу залегает глубокая складка. Мизинец останавливается. Он отворачивается. У Элиаса внутри – чертова камера пыток; ему так больно, так необъяснимо и невыносимо больно видеть Алекса таким. Таким сломанным, отчаянным и уставшим. Он боялся видеть его злость и разочарование, но сейчас, глядя на Алекса, такого родного и незнакомого одновременно, все, чего он хочет – вернуться назад, исправить, сделать так, чтобы Алексу не было так больно, потому что от этого так больно ему, и он – он не может дышать. Он поднимает руку, неуверенно протягивая её нему, но Алекс отталкивает его — Элиас ошатывается на ослабевших ногах, — просто качает головой, резко разворачивается, словно если помедлит ещё минуту – останется, и уходит. Элиас смотрит ему вслед, разбитый на тысячи кусочков. От Лукаса он узнает, что Алекс отказался от проекта. *** — Ты ведёшь себя как полный придурок, — говорит Валери, отгоняя ладонью сигаретный дым. — Серьёзно. Элиас не отвечает, но вежливо выдыхает дым в сторону. На улице прохладно, но не холодно. Первый по-настоящему зимний вечер осени — только что прошёл дождь, кожу, холодит лёгким ветром. Они сидят на бетонном парапете за её домом, ночь выдавливает из воздуха последние остатки тепла. Валери поджимает ноги под себя, пальцы в чёрном лаке барабанят по колену. Он медленно затягивается полной грудью, глядя на разлитую акварель неба. Друзьям они сказали, что решили не спешить. Хуйня собачья, но все вроде поверили. Теперь они снова разговаривают, и Валери, кажется, совсем перестала злится, но ему всё ещё немного неловко, как будто он в неустойчивом карточном домике, что может разрушиться в любой момент. — Какой у меня выбор? — наконец бросает он, выпуская дым через нос. — Дать ему быть счастливым без тебя, если ты не можешь дать ему счастье, — пожимает плечами Валери. — Или поговорить с ним без утайки, сказать что всё это… ну, ты знаешь. Элиас хмыкает. — Слова звучат просто. Действия — нет. — Не поверишь, но люди справляются. — Я не люди. Она закатывает глаза и отбирает у него сигарету, выкидывая её в мусорный бак, промахивается и недовольно цокает. — Нет, ты просто трус. Элиас не спорит. Валери тоже не нарушает тишину, глядя на его профиль, темно-синий в сигаретном дыму. — Ты правда пытался? — спрашивает она вдруг. Он поворачивает голову к ней: — Что? — Когда мы встречались. Он сжимает пальцы, а потом разжимает. — Да. — А я тебе хоть немного нравилась? Элиас смотрит вниз, на асфальт. — Ты мне нравишься. Всегда нравилась. — Но не так. — Нет. Валери закатывает глаза и вытирает руки салфеткой. — Ну, хоть честно. — Я старался. — Я знаю. Она не злится. Он правда думал, что она будет злиться, но она просто спокойная. Уставшая, но спокойная. — Это было бы легче, если бы я мог любить тебя, — признаётся Элиас. Он чувствует себя больным. Он так много об этом думает, что признание вылетает почти неосознанно. — Легче для кого? Для тебя? Он не отвечает. — Элиас. — Валери наклоняется вперёд, кладёт ладонь ему на запястье. — Ты не можешь заставить себя быть кем-то другим. Я думаю, тебе просто надо это понять. — Я просто… Он замолкает. — Ты просто боишься. — Да, — наконец тихо говорит он на выдохе. Валери понимающе кивает, кладёт руку ему на плечо: — Это нормально. — Нет, — он сжимает руку, впиваясь ногтями в ладонь, в кармане кожаной куртки. — Почему? Его голос не дрожит, что требовало больших усилий, чем он ожидал: — Потому что я должен быть сильнее. Я не должен поддаваться эмоциям. Она смеётся, что весьма не эмпатично, если вы спросите Элиаса: — Хуйня какая. — Спасибо за поддержку, — кривится он. — Я тебя поддерживаю. Но ты несёшь херню. Элиас закрывает лицо руками. — Господи. Валери хлопает его по плечу. — Ты должен сказать ему. — Он уже знает. — Ты должен сказать ему нормально. Элиас выдыхает. — А если я не смогу? — Тогда я скажу. Он смотрит на неё с ужасом. — Ты не посмеешь. — Посмею, — ухмыляется она, — Мне полагается хоть какая-то компенсация за наши отношения, злой бывший. Элиас ломано улыбается и трёт лицо ладонями. Валери поглаживает его по плечу, глядя на него снизу вверх. Она сводит брови к переносице и закусывает щеку: — Как ты себя.. чувствуешь? Её голос звучит неуверенно, но Элиас безумно ценит её поддержку. Ему кажется, что вокруг его шеи камень, тянущий его вниз и блокирующий дыхание, но он словно потихоньку рассыпается с каждым словом, которое он выдавливает из себя: — Я боюсь, что я никогда не приму себя полностью. И я никогда больше не буду счастлив, потому что то, что заставляет меня чувствовать себя на своём месте, любимым, одновременно отталкивает меня и кажется мне отвратительным, — он обдумывает свои слова, — Точнее, я кажусь себе отвратительным. Это как нож у горла, который я осознаю, когда что-то заставляет меня пошатнуться, понимаешь? Это то, что Элиас говорит. То, что Элиас думает - это: я не знаю, боюсь ли я быть таким, какой я есть, или боюсь, что все узнают, что я уже давно им являюсь. Я боюсь, что однажды Алекс устанет от того, как я притворяюсь, и окончательно уйдёт. Боюсь, что не смогу его остановить. Что не смогу заставить себя сказать: останься, потому что ничего из себя не представляю, как жестянка, издающая громкие звуки, если её пнуть, но абсолютно пустая внутри. Я боюсь, что ты права, но уже слишком поздно. Я хочу чтобы Алекс никогда не приезжал из Брюсселя, я проклинаю Зои за то, что я узнал, насколько он потрясающий и солнечный, но я не хочу представлять свою жизнь без него — огрызок того, что могло бы у меня быть. Я не знаю, что я делаю. Но знаю, что не хочу терять его. У Элиаса в уголках глаз собираются слезы. Он делает вид, что убирает волосы и вытирает их. Если Валери и замечает, то тактично ничего не говорит. На несколько минут они погружаются в тишину, разрушаемую одним только шумом машин на далеком шоссе. Валери раздумывает, глядя на него сбоку, и притягивает его в объятия. Элиас на мгновение застывает – она застает его врасплох, но потом обвивает её руками, пряча влагу в клубничном облаке ее волос. И это наконец ощущается правильным. Валери поглаживает его по плечу, он шепчет благодарности в её шею, и она слабо улыбается, незаметно вытирая слёзы и комочки туши на своих глазах. *** Дед застаёт его на крыльце. Они приехали к нему на выходные, потому что город наполнен, вибрирует фестивальной суетой, но Элиас не может просто идти и делать вид, что всё хорошо. Он сидит, обхватив себя руками, и смотрит, как багровый закат погружается в постепенно темнеющие холмы. Он не может дышать. Не может — не хочет, думать. Дед присаживается рядом, тихо, спокойно, будто даёт ему время собрать слова. Но слов нет. Дед не спрашивает, просто кладёт тёплую ладонь ему на спину. Элиас дрожит. — Деда… — он пытается что-то сказать, но предательски голос подводит его. — Тише, тише, ну. Я здесь. И тогда Элиас ломается, спрятав лицо в ладонях. — Я не могу, я.. я не такой, - он рыдает, слезы градом катятся по щекам, - Я не хочу так жить. Но я так хочу быть с ним, я не хочу его терять. Дед обнимает его, узловатыми пальцами взьерошивая ему волосы, как в детстве, когда Элиас падал с велосипеда и разбивал колени, и Элиас цепляется за его футболку как потерявшийся ребёнок, всхлипывая. Дед молчит, словно что-то решая для себя, и внезапно говорит — тихо, но голос твердый и словно крепкий, как старый дуб: — Спроси себя, — Элиас застывает, как натянутая тетива лука перед выстрелом, словно предчувствуя вопрос. Он сжимает пальцы в кулаки. — Ты любишь его? Взрывается первый фейерверк, разбиваясь на мириады маленьких звёзд. У Элиаса перехватывает дыхание, и он понимает. — Да. Кго вдруг пробивает осознанием, и он застывает, застанный врасплох, как олень в свете фар. — Я должен бежать. Дед понятливо кивает и по-доброму улыбается. Небо над головой взрывается сотнями ярких цветов. Элиас вскакивает и летит по дороге, не останавливаясь, по такой знакомой дороге, совсем позабыв о велосипеде на дедовом крыльце. Воздух жжёт лёгкие, но он не останавливается, ускоряясь. Фейерверки вновь вспыхивают над головой, разрываются тысячами золотых искр, осыпаются на тёмное небо, отражаются в темных окнах домов. Внутри взрывы сильнее, они разбивают страх, бьют в грудь осознанием. Люблю. Люблю. Люблю. Влюбленность — не то слово, чтобы передать весь тот вихрь у него внутри. Это — любовь. И теперь он не боится любить. Элиас бежит по знакомой дороге, босыми ногами по горячему от дневного солнца асфальту, дыхание сбито, сердце колотится в рёбрах, но он бежит. Потому что ему нужно его видеть. Нужно сказать. Нужно успеть. Он видит Алексов дом, до боли знакомый, такой же, каким был всегда. Маленький дворик утопает в маргаритках, их белые лепестки светятся в мягком свете фонарей. Высокие окна излучают тёплый оранжевый свет, который кажется почти живым, зовущим. Элиас стоит перед дверью. Сердце колотится. Он стучит в дверь, слишком резко, будто боится, что ему не откроют — или что, если не сделает этого сейчас, не сделает никогда. Он хочет уйти. Он хочет остаться навсегда. Алекс открывает ему спустя минуту и шесть секунд — Элиас нервно считает. Он смотрит на него с лёгким удивлением. Элио думает: Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, пожалуйста, не уходи. Алекс моргает, его взгляд непривычно напряжённый, замкнутый. На долю секунды кажется, что он собирается закрыть дверь, но Элиас успевает тихо спросить: — Можно зайти? Алекс не отвечает сразу. Между ними висит напряжение, вязкое, густое, как патока. Но потом он делает шаг назад, пропуская его внутрь. В его комнате пахнет травой. Элиас садится на пол, прислоняясь спиной к кровати. Алекс садится рядом, не касаясь его, не глядя в глаза. Он медленно протягивает ему косяк. Элиас берёт его, даже не задумываясь. Вдох — глубокий, терпкий, обжигает горло. Дым наполняет лёгкие и голову тяжёлым туманом. Комната окутана полумраком, густым и мягким, словно плед, укрывающий их обоих. Лёгкий смог висит в воздухе, лениво растворяясь в тусклом свете лампы. Элиас чувствует, как расслабляется тело, но внутри — наоборот, всё натянуто до предела. Алекс рядом. Так близко, что Элиас ощущает его дыхание на своей коже. Так далеко, что это почти невыносимо. Он краем глаза наблюдает за ним, за тем, как он подносит косяк к губам, как его ресницы дрожат на фоне тени. Как свет играет на его скулах, очерчивая их мягким сиянием. Александр слишком красивый, почти болезненно. Элиас чувствует себя слабым. Он чуть двигается в сторону, отчаянно прижимаясь к теплоте чужого тела, задерживая дыхание, словно перед погружением. Александр не отстраняется, находит его руку в чернильных тенях сумерек и цепляется за его мизинец. Элиас прошибает наэлектризованным вожделением, желанием коснуться его губ своими, присвоить и раствориться в нем, стать одним целым. Александр так глубоко внутри, что Элиас не знает, как он может существовать без его фантомного присутствия под сердцем. Он счастлив, он проклят. Элиас переплетает их мизинцы, в темноте пальцы, как в солёной морской воде, похожи на белую черешню. Он рассматривает их ладони, точечно соприкасающиеся - это затмение, это перпендикулярные прямые, пересекающиеся лишь раз и никогда больше, это взрывающиеся в черноте вселенной звёзды, это меч Ромео в крови Джульетты. Элиас перечеркивает все свои запреты разом и выглядывается в лицо Александра. Полутьма комнаты углубляет тени под его глазами и режет скулы темным индиго. Он красивый настолько, что Элиасу на него смотреть больно, как на солнце. Хочет раствориться в этом прикосновении, оставить свой след, сделать этот момент настоящим. Он глубоко вдыхает, словно перед самым сложным погружением, перед отправкой в бесконечный космос, и признаётся: — Тогда… тогда, когда я говорил тебе, что мы просто друзья. Я… правда так думал. Или, по крайней мере, убеждал себя в этом. Потому что это было безопасно. Потому что я не знал, не понимал что можно иначе. Элиас нервно вскрывает ногтем кожу на ладони, но не опускает глаз. — Но с тобой… это никогда не было просто дружбой, Алекс. Никогда. Даже когда я этого не понимал. Александр не дышит. — Ты… особенный для меня. Самый особенный. Но я больше не хочу быть для тебя просто.. плохим опытом. Я не хочу убегать. Голос дрожит. — Я не хочу, чтобы у нас были разные дороги. Я хочу… чтобы у нас была одна. Для нас двоих. Если ты тоже этого хочешь. Блять, я желаю этого больше всего на свете. Слова распадаются в тишине, медленно, как пепел от тлеющей бумаги. Александр не двигается. Он смотрит на Элиаса — долгую, бесконечную секунду. И Элиас умирает в эту секунду. А потом — — Я хочу… поцеловать тебя. Элиас чувствует, как рухнул мир, и одновременно с этим — как будто он только что родился заново. Он не отвечает, просто тянется вперёд. И целует его сам. Александр отвечает сразу. Он обхватывает его лицо, ладони горячие, пальцы проскальзывают в волосы, зарываются в кудри у висков, и у Элиаса голова идёт кругом. Алекс мягко скользит губами, чуть дрожит, как если бы и сам не верил в происходящее, но не отстраняется. Элиас сжимает ткань его футболки, цепляется за неё как за якорь, потому что всё внутри сотрясается. Потому что он тонет. Потому что это лучше, чем все поцелуи в его жизни. Алекс отстраняется первым: резко, как будто испугался самого себя. Но Элиас не отпускает. Соединяет их лбы. И чувствует, как сердце грохочет в грудной клетке, но ему плевать. Александр смотрит прямо в его глаза, и Элиас тонет в глубоких озерах цвета горького шоколада. Алексов голос звучит чуть неуверенно, но до невозможности нежно: — Хочешь, завтра поедем домой вместе? Элиас знает, что его родители — консервативные гомофобы, что в некоторых странах их нахуй отпиздят, что люди могут кричать им оскорбления вслед. Но также он знает, что его друзья поддержат его, что он пошлёт нахуй тех, кто будет говниться. Знает, что любит Алекса. Он смотрит в наполненные любовью глаза напротив и улыбается: — Хочу. Элиасу хочется быть собой. И он наконец-то не боится.