Post mortem

Казалось бы, все было сделано верно: не более часа после смерти, кусочек своей души, литр чужой крови, собачий ливер и кадильница, полная трав. Он заучивал этот рецепт месяцами — как только узнал, что Виктор смертельно болен. Нет-нет, он не собирался его использовать, нет. Он просто искал варианты. Зелье беспамятства, отвар быстрой смерти, бальзам отключающий чувства, некромантия… Он честно не хотел ею пользоваться. Но каждый раз видя, как Виктор сгибается пополам, как едва волочит за собой ногу, он просто не мог отказать себе… он не мог перестать возвращаться к мысли, что это выход. Он знал, что этот выход не оценит сам Виктор. Он будто бы смирился со смертью и готов был принять ее, словно старого приятеля, принесшего наконец избавление. Но Джейс смириться не мог. Для него это не избавление, это наречение на вечное страдание, на ужас одиночества, на слепоту в темноте, на полное отсутствие смысла продолжать барахтаться в этом неприятном мире. Виктор же его поймет, не так ли? Он же, Джейс, понял его, когда узнал о бесчеловечных экспериментах, что он проводил над своим телом, так? Так и Виктор его поймет, всегда понимал, всегда знал, что он делает это во благо, во благо себя и их. Но только когда тело — нет, Виктор — поднимается, Джейсу кажется, что что-то не так. Нет в его янтарных глазах пронзающего света, нет в его движении той прежней плавности, нет складки между бровей. Кажется, будто это он и одновременно лишь его оболочка, пустая, все еще такая же мертвая, а вовсе и не живая. Виктор — или его тело — ловко перемахивает через стол, но это единственное движение, которое дается ему легко. Когда он встает на ноги, то почти сразу складывается пополам, и Джейс на рефлексе подходит ближе, чтобы поддержать. Он берет Виктора под мышки и чувствует едва пробивающееся через кожу тепло, и Джейс делает осторожный вывод, что у него все получилось. Просто нужно немного времени, да? Он усаживает Виктора на стул, на его стул, всучивает ему в руки горячий живительный отвар, оборачивает одеялом, словно мантией и садится напротив, в ожидании чуда. Только Виктор не пьет. Не говорит. Он шевелит губами, держа перед собой кружку, а взгляд обращен в пустоту. Что в ней, в этой пустоте? Весь мир? Джейс сжимается, потирая свои плечи. В его голове все было бы иначе, проще, веселее. Виктор бы сразу зарумянился, ожил, пошел бы почти вприпрыжку, ведь у тех, кто был мертв больше ничего не болит. Они бы обнялись, и все у них было бы хорошо, лучше, чем раньше, проще, может быть даже счастливее. Только столь любимое лицо не выражает эмоций. Нет больше этих мимолетных гримас недовольства, закатанных глаз, довольной улыбки каждый раз, когда у них получалось создать что-то новое. Вместе. Есть только смертельная бледность, впалые щеки и взгляд, устремленный в никуда да приоткрытый рот, который все это делает только лишь хуже. — Вик… Виктор, эй, ты меня слышишь? — обращается к нему Джейс, двигаясь на миллиметр ближе. — Это я, Джейс. Ты помнишь меня? Виктор не реагирует. Сначала. Потом он медленно поворачивает голову и Джейсу, огромному взрослому мужчине, хочется спрятаться куда-то под стол. Взгляд Виктора мертвый. Кажется, будто за его зрачками — загробный мир, а кровь его — Ахерон, по которому Харон везет души в последний покой. Его нижняя челюсть едва движется, а подбородок блестит от слюны, которую Виктор словно не помнит как сглотнуть. — Дже… йс, — шепчет Виктор, но звучит это так инородно, что мужчина вовсе этому не рад. Но он все равно улыбается, кивает, размыкая свои объятья. — Да. Да, Виктор, да. Это я. Все хорошо. Ты… ты больше не мертв. Ты больше не болен, — шепчет он, но не верит. Осознание реальности приходит слишком быстро. Виктор, его Виктор, смотрит на него каждый раз, когда Джейс касается. У него краснеют уши, он смотрит в пол от смущения, хоть и сам никогда не признает, что смущается. Этот же Виктор не реагирует никак. Только произносит его имя. Медленно, прерывисто, как заводная кукла, в которой и души-то есть только на то, чтобы имя это помнить. Джейс чувствует, что на его плечах грех. Но тяжел ли он, если совершен во имя любви? Джейсу кажется, что нет, и он обнимает, кутает Виктора, совершенно не видя того, как его челюсть движется в вопросе. Зачем?