я тебя люблю

Джисок бы все сейчас отдал, чтобы поспать как следует. Недели тянутся ужасно долго и превращаются в рутину. Она давит на плечи, изматывает, кажется, тянет на дно. Квак чувствует, что начинает выгорать, но сделать ничего не может. Рассказать кому-то было слишком сложно. Переступить через себя, казалось, равносильно тому, чтобы перелезть через обвитый колючей проволокой трехметровый забор. Это душит, выбивает из легких воздух, не дает прийти в себя и вновь сбивает с ног. Он всегда считал, что близких друзей у него много. больше, чем он себе мог представить; но ком, подступающий к горлу каждый раз, когда хотелось вывалить свои переживания, не давал даже раскрыть рта. Кваку казалось, что его вот-вот вырвет от того волнения, которое он испытывал, когда пытался открыться: внутренности перекручивало так, что становилось больно. Сонно моргая, он стаскивает с себя ремень электрогитары. Приподнимает плечи, но тут же морщит нос. От нескольких часов усердной игры каждодневно ремень начинал давить на кожу так, что он был поклясться, остался синяк. Джисок натягивает улыбку прошедшему мимо Чонсу, что сжав пальцами лямки рюкзака, глухо хлопнул дверью. Тишина. Квак с облегчением падает на кожаный диван, потертый на подлокотниках, надеясь, что в эти драгоценные пару минут отдыха за весь день он сможет выдохнуть. Выгнать скопившуюся усталось из тела, зарыться лицом в колени, прокрутить в голове очередной раз фразу "Я заебался." На языке привкус кофе из автомата. Тот, которым давился Джисок, как только вспомнил, что по собственной неосторожности взял латте. Непереносимость лактозы потом даст о себе знать, и он так и уснет в обнимку с унитазом. На носу экзамены, а он еле как сводит концы с концами: не спит ночью, проводит все свое свободное время в тесной комнатке, где проходят репетиции. Оценки пошли по наклонной, хотя он и так никогда не был отличником. Короткие волосы пропахли табаком. Хороший способ снять стресс и забыть в каком болоте он погряз, просто потому что слаб, будучи неспособным своих проблем признать. У каждого своих проблем хватает, зачем высказываться? – Типичная отговорка, которую он часто повторял самому себе. Может быть, электрогитаристу действительно не хотелось быть обузой, а может, таким образом он себя убеждал, что способен справиться со всем сам и вовсе не слаб. И правда – признавать свою слабость горько. Джисока в принципе сковывало это. Он понятия не имеет, как это – признать, что он тоже человек и имеет право быть со слабостями, что может не справиться, и что ему нужна помощь. Лучше уж потешить гордыню молчанием и свои недочеты оставить неосвещенными. Роняя затылок на спинку дивана, юноша прикрывает глаза. И вот-вот засыпает, если бы тянущаяся до этого ровно тишина не прервалась шагами, а поверхность рядом не прогнулась под чужим весом. Плечи Джисока снова напряглись, и он еле заметно вздрагивает, открывая темные глаза. Джуен. Смотрит на него немного пытливо, с любопытством. Квак вновь расплывается на диване, немного поворачивая голову и уже было собираясь натянуть слабую улыбку, но останавливая себя, лишь выдохнув застоявшийся в легких воздух, который он неосознанно задержал. Джисок правда думал, что он тут один, и появление его друга действительно немного испугало. Ли ходит совсем бесшумно. Его вообще не слышно за спиной, из-за чего младший нередко пугает своим немым присутствием, не несущим никаких звуков. А может, это у гаона уже притупился слух из-за частого нахождения в наушниках, громкости музыки в которых он не боялся. (Наоборот, чаще сам ставил бегунок звука выше среднего) – А я думал, ты уже дома. ." – облизывает пересохшие губы юноша постарше, ведя карими, окутанными усталостью глазами по резким чертам собеседника. Он уже не помнит, с каких пор находит Джуена настолько красивым, что позволяет себе нагло пялиться на него, чуть ли не выжигая дыры. Брюнет придвинулся поближе, вслушиваясь в немного севший голос друга. его острое колено едва касается чужого сквозь грубую ткань джинс, пока он лениво елозит подошвой кеды о лакированный пол, – Я тоже думал, что я тут один. Решил струны поменять и уйти потом. ." Между слов он указывает пальцем в сторону блестящей под тускловатым светом бас-гитары. Черная, пятиструнная. Его любимая. С парочкой наклеек под грифом, которые от времени наполовину слезли, однако Ли их снимать не смел. Потому что они были оставлены Джисоковыми руками. Затем Джуен поднял голову, сталкиваясь взглядами с Кваком и неоднозначно приопуская брови. То ли пытается понять, от чего второй выглядит таким измотанным, то ли просто разглядывает. Руки чешутся. Гаон бы давно утянул его в объятия, как он постоянно делал, когда уставал и хотел тепла чужих ладоней на себе, которые терпеливо распутывали его волосы тонкими пальцами. Но почему-то не может. Как будто чувствует, что сейчас момент не совсем подходящий. – Зачем ты себя так выматываешь?" – наконец срывается с губ Джуена неоднозначный вопрос, а затем снова виснет натянутое, как струна, молчание между ними. Он ждет ответа, а Джисок слегка щурится, пытаясь понять суть и найти хотя бы какие-то слова, – Как-то. . неприятно смотреть на то, каким ты постоянно ходишь. Ватный и сонный, наверняка уставший, но молчишь. Постоянно молчишь. У меня создается впечатление, что ты мне не доверяешь своих переживаний." Квак в ответ молчит. Вновь. Он хочет возразить, переубедить, что он доверяет Джуену больше, чем кому либо. Это правда, в какой-то степени, но за все время, что они друг друга знают, Джисок себе лица потерять не позволял даже на мгновенье. – Когда я тебе рассказываю о чем-то, я в первую очередь ожидаю взаимности. Что ты когда-нибудь тоже доверишь мне свои проблемы, но ты просто молчишь. ." Басисту было просто обидно не видеть отдачи. Ему тоже хотелось помочь хоть чем-нибудь, как это делал Гаон; настолько заботливо и искренне, словно это в первую очередь его проблемы, а не какого-то мальчишки из бэнда, с которым он сблизился по случайности. Джуен чувствовал недоверие к себе, что, может быть, его не считают надежной опорой или тем, кому можно выплакаться в плечо. Он впервые звучит настолько серьезным. Старший больше привык к широкой улыбке во все тридцать два, никогда не сходящей с лица Джуена. Он даже рассказывал о том, что его гложет больше через шутки, будучи привыкшим обсмеивать собственные проблемы. Джисок не понимал самого себя. Он метался между желанием молчать и рассказать, как птица в клетке, обламывая последние перья. Он устал от всего. От того, что не умеет нормально разговаривать, от того, что расстраивает этим еще и Ли, которому правда не все равно, от того, что, в конце концов, ведет себя по-детски. И сам же вязнет в этом темном омуте, полном тревоги и самобичевания. Во рту становится горько, неприятно, что он слегка морщится, а чувство вины тяжелым грузом оседает в грудине, сковывая ее и не давая возможности вдохнуть глубоко, только рывками. Глаза щиплет, зрение размывается, и Джисок впервые прерывает молчание со своей стороны всхлипом. Ему казалось это все неправильным, что он не должен вот так рыдать перед сидящим рядом джуеном и выглядеть так жалко. Квак бы посмотрел на себя со стороны лишь с сильным отвращением и фыркнул. Унизительно. Но вместо ожидаемого взгляд джуена становится чуть мягче, и он тянет сгорбившегося парня в свои объятия, заставляя его уткнуться носом в ключицы. Длинные пальцы успокаивающе поглаживают трясущиеся плечи, пока слезы Джисока падают одна за другой, усыпают воротник чужой футболки. Ткань темнеет, влажные пятнышки расплываются, становясь чуть больше и сливаясь друг с другом. Но Ли не говорит ничего против. Не отталкивает и не ругает, не испытывает отвращения. Любяще гладит по спине, прижавшись щекой к его макушке. Слезы, отказываясь останавливаться, скатываются одна за другой по щекам, оставляя влажные дорожки. Губы уже соленые, изредка вздрагивают от попыток перевести дыхание. Пальцы вцепились в ткань футболки так крепко, словно джисок собирается порвать ее. И он бы мог, если бы ладонь джуёна не легла сверху, поглаживая по побелевшим костяшкам. Ли что-то тихо ему шепчет в самое ухо. Старается успокоить болящую душу, бережно вытаскивает штыки вины и стыда из спины, впившиеся так глубоко, что мешают дышать и сковывают все внутренности. Квак бы соврал, что ему не хотелось этого, пусть даже и на подкорке мозга. Липкая апатия гналась за ним несколько месяцев, и только джуену удавалось ее отпугнуть, может всего и на пару часов, пока они вместе. С ним правда легче. И, оказывается, плакать при нем не так стыдно, не так противно и жалко. – Я тебя люблю. . Очень люблю. Я тебе доверяю. Всем сердцем доверяю, Джу, честно. . "– вырвашиеся откуда-то из глубины глотки слова прерываются судорожным вздохом, - Люблю, люблю. . Прости меня, ужасно люблю." Он впервые пересилил себя. Сказал те слова, которые вживую бы никогда не сказал никому. Криво, на эмоциях, порой заикаясь, но сказал. За это в моменте становится стыдно, однако немного грубые от струн подушечки пальцев проводят по его розоватым от слез щекам, не дав опомниться. Джисок смущается. Отводит красные глаза в сторону, отказывается смотреть на лицо парня, в которого вцепился обеими руками. – Я тоже тебя люблю. Любым. Даже если ты вымотанный и плачешь," - Джуён близко-близко. Так, что можно разглядеть зрачки в его темно-карих глазах и редкие родинки. Его теплое дыхание касается лица Гаона. Разум старшего совсем плывет, отказывается осмысливать происходящее. Щеки горят, как у тупого приторного подростка, а в животе становится щекотно от волнения и одновременного желания сократить расстояние между ними в ноль. Но пока не решается. Находит в себе силы пока что только посмотреть в ответ. Джисок который раз находит его очаровательным в этих тонких очках, до жути красивым в принципе. Чувствует себя полностью очарованным. Ему кажется, что он сейчас перегреется, а сердце вовсе откажет от того, насколько быстро бьется последние пару минут. Квак уже успел свыкнуться с тем, что к джуену он неравнодушен, но чувствовать его касания на своем лице и сидеть под пристальным взглядом из-под длинных ресниц кажется чем-то слишком сложным для его самообладания. Поэтому он и молчит, желая не позориться хотя бы своей речью, которая от стресса была бы такой неразборчивой, что он бы сам не понял, что пытается сказать. Сглотнув вязкую слюну, Брюнет проходится глазами к солоноватым от слез губам юноши, аккуратно беря его под челюстью и притягивая к себе. Они немного сухие из-за джисоковой привычки облизывать губы на морозе, но младшего не заботит вообще. Он целует как можно аккуратнее, касания ощущаются почти невесомыми, оставляют после себя эфемерные следы, заставляют таять под дымкой волнения и легкой неловкости со сладким привкусом эйфории. Квак этого делать особо не умеет, но старательно отвечает взаимностью, обхватывая шею джуёна и путаясь в отросших волосах на затылке пальцами. Горло саднит подавленный всхлип, от которого Джисок немного жмурится, млея под ласковыми касаниями Джуёна. Они отстраняются друг от друга только тогда, когда легкие предательски начинает драть нехватка воздуха, хотя так хотелось продлить этот момент хотя бы немного дольше. Оба глупо смущаются и улыбаются, у обоих щекотно сводит животы от бьющихся об стенки желудка крылышками бабочек, но они счастливы. Пожалуй, признаваться без слов Джисоку нравится больше всего. Глубоко вдохнув, он вновь тянет Джуёна к себе, сначала осыпав легкими касаниями губ его щеки, а затем вовлекая в новый, не менее нежный и теплый поцелуй. Брюнет ударяется оправой очков о его переносицу, неловко посмеиваясь и стаскивая с себя их. Упирается руками в диван по бокам от бедер Гаона, нависая сверху и сохраняя улыбку, пока оба обмениваются недолгими, но частыми поцелуями.