now you feel so alive

Вода совсем не успокаивает его. Он набирает полные щеки и концентрируется на каждой ледяной капле, стекающей по горлу к желудку. Кажется, будто он снова вернулся в Эдем. Не так ли? Голос, который с издевкой шепчет вопрос на ухо Чону, принадлежит не ему, а тому, с кем теперь он сплелся и стал единым целым. Ты напуган, лапуля? Это не страх, нет. Это что-то другое. Что-то более голодное. Более тоскливое, но такое же глубокое. Дверь с щелчком открывается, и Чону не торопится оторваться от бутылки. Он не торопится закрутить крышку и посмотреть в чужое лицо. Мунджо улыбается — первое, что замечает Чону, когда заходит в комнату. Следующее — номер 1303 на его груди. И он задается вопросом, специально ли Мунджо попросил такой. Умолял ли он охранника дать ему возможность выбрать свой номер? Эта мысль почти смешит Чону. Почти. Он не помнит последний раз, когда ему удавалось хотя бы улыбнуться. Мунджо сидит за стеклом. Его глаза изучают каждый сантиметр лица Чону, как будто пытаясь подметить все изменения, что он упустил за последние два года за решеткой. Чону не решается заговорить первым. Мунджо не достоен этого. Только через его труп он услышит голос Чону раньше своего. Мунджо, кажется, не против перенять инициативу на себя. Для него, Чону всегда стоит выше гордости. — Лапуля. Нежно срывается с языка Мунджо так естественно, и он почти не дышит, как будто встречает любимую после долгой разлуки. Чону смотрит ему прямо в глаза, губы Мунджо растянуты в широкой улыбке. Он больше не выглядит жутким. Не с короткой стрижкой. Не с глазами, которые выглядят еще более безжизненно, чем раньше, в Эдеме. Не когда его некому прикрыть и не за стеклом. — Ты скучал по мне так же, как я по тебе? — дразнит Мунджо, звуча ужасно схоже с Мунджо в голове Чону. В какой-то момент Чону хочется ущипнуть себя, просто чтобы убедиться, что это не очередная галлюцинация. Он усмехается, отвращение растягивает его губы в кривую улыбку. — В твоих мечтах. Мунджо склоняет голову на бок, потом откидываясь назад. Он покачивается на стуле и бормочет, смотря в потолок. — Тогда, что привело тебя сюда спустя столько времени? Сколько уже прошло? Два года, лапуля? Чону сглатывает. Прошло много времени с того момента, как он чувствовал себя настолько оголенным. Настолько уязвимым и незащищенным. Возможно, все из-за того, что Мунджо — единственный живой человек на свете, который знает, что он тогда сделал. Кто, какой и что он. — Разве это не ты говорил? — интонацией выделяет «ты» в вопросе. Он снова сглатывает. — До этого? Что людям нравится смотреть, как слабые страдают? Выражение лица Мунджо мягкое, что сбивает с толку. — Почему ты не рассказал им? — спрашивает Чону, в этот раз гораздо тверже. — Что на самом деле произошло? — Что на самом деле произошло, — повторяет Мунджо. — А что произошло, лапуля? Напомни-ка мне. Чону прерывисто выдыхает сквозь широко раскрытые ноздри, плотно сжимая губы. За последнее время он не чувствовал себя настолько злым. — Ты знаешь, о чем я, — огрызается он. — И я знаю тебя достаточно, чтобы понять: тебе бы очень хотелось, что бы и меня упекли за решетку. Хороший конец для моего детектива, блять, не думаешь, а? Мунджо свешивает голову, смех распирает его грудь и подступает к горлу. Чону хочется задушить его. Забавно, что перегородка служит для защиты посетителя от заключенного, но единственный, кто сейчас здесь в опасности, — это Мунджо. Смех утихает, когда Мунджо поднимает на него взгляд. — Ох, лапуля. Ты совсем меня не знаешь, — бормочет он. Чону поднимает бровь. — Я люблю тебя таким, — поясняет Мунджо, — раскованным и свободным. Свободным. Чону смеется, несогласно мотая головой от нелепости этого признания. Вокург запястий Мунджо наручники. У Чону — зубы. Смешно. — Я положил денег на твой... тюремный счет. Или как там он называется, — в итоге говорит Чону, решая, что пора закругляться. — Раз теперь у тебя никого нет на воле. Я подумал, что мне нужно отплатить тебе за... — он мешкается, замолкает. Решает, что ни черта он ему не должен. — Время от времени кладу понемногу. — Тебе это не в тягость? — спрашивает Мунджо. Не надменно. И Чону не сказал бы, что с любопытством. Просто плохая попытка продолжить разговор. — Мою книгу скоро начнут издавать. Чону думает, что реакцию Мунджо тяжело подделать. И он ненавидит то, что верит в ее искренность, но так и есть. Каждое изменение в выражении его лица настоящее. Начиная с того, как глупо растягивается улыбка на его губах, заканчивая тем, как взгляд смягчается и глаза возвращаются к изучению лица Чону с таким же интересом, как когда он зашел сюда. Так же, как тогда на крыше Эдема. Как будто... он запечатывает в памяти каждый изъян. — Я знал, что у тебя все получится. — Ну, да. Чону втягивает носом и отталкивается от стола, отодвигаясь назад. Он тянется к своему рюкзаку, лежащему рядом со стулом, и достает книгу. — Вот, — он кладет ее перед стеклом. — Если хочешь почитать. Мунджо смотрит на нее сквозь стекло. Он выглядит так, будто сдерживается, чтобы не выхватить ее прямо сейчас. — Ты хочешь услышать мое мнение о ней, когда закончу? — спрашивает он вместо этого, заставляя свои глаза оторваться от книги, чтобы посмотреть на Чону. — Нет, — отвечает Чону. — Мне плевать, что ты думаешь. Я пришел навестить тебя только из чувства долга. Это последний раз, когда ты видишь мое лицо. Язык тела Мунджо на это ничего не отвечает. Чону похлопывает книгу и встает. Он закидывает рюкзак на плечо и разворачивается, чтобы уйти. — Я никогда этого не говорил. Чону замирает. Он перебирает все сказанное Мунджо с начала встречи, чтобы понять, о чем он вообще, черт возьми. — Смотреть, как слабые страдают, — объясняет Мунджо. — Я никогда этого не говорил. Ты сам это придумал. Чону сжимает челюсти. Он продолжает стоять спиной к мужчине. — Я не позволю тебе ебать мне мозги, будучи за решеткой, Мунджо. — Ты впервые назвал меня по имени. — Радуйся, блять, пока можешь, — цокает Чону, поворачиваясь, чтобы смерить Мунджо раздраженным взглядом. — Ты никогда больше его не услышишь. Мунджо улыбается и встает со своего места. — Скоро увидимся, Чону.

•••

Что произошло той ночью? Часы бьют час ночи. Чону не спится. Ему, блять, не спится. Он думал, что встреча с Мунджо поможет побороть бессонницу, но вот снова. Я никогда не говорил этого. Чону медленно выдыхает. Смотреть, как слабые страдают. Ты сам это придумал. Что произошло той ночью? Я не знаю, лапуля. Ты скажи мне. Чону сглатывает. Я помогу тебе немного. Давай начнем с нашей драки на четвертом этаже, а? Я сказал, что нам пора положить конец твоему детективу. Чону закрывает глаза. Вспоминает ощущение ткани между своих пальцев, раны на костяшках, стук молотка об его кости. Оу, ну, теперь это просто насилие, дорогуша. Я бы никогда не ранил тебя так. — Я убил тебя, — хрипит Чону. — Я так не думаю, — мурлычет в ответ Мунджо, его голос раздается громким звоном в районе черепа Чону. — Давай, подумай хорошенько ради меня, лапуля. Чону прерывисто выдыхает. Ты скучал по мне так же, как я по тебе? Прошлая неделя и Чону снова там, смотрит на Мунджо сквозь толщу стекла. Мунджо запрокидывает голову назад, спрашивая в потолок, сколько времени прошло. Два года? Дорогуша, ты уходишь от темы. Чону сглатывает. Жар расползается по его шее. Возбуждение наполняет изнутри, согревающее и отвратительное. Ты скучал по мне так же, как я по тебе? У него перехватывает дыхание. Он задерживает воздух в легких на несколько мучительных секунд, прежде чем наконец выдохнуть. И он сдается. Он думает о Мунджо. О том, как он смотрел на него. Как он... Как он не отрывал взгляд. Он думает, читает ли Мунджо сейчас его книгу. Закончил ли он ее сразу, как только получил. Или он вообще ее не открывал. Рука Чону оказывается между ног, прежде чем он успевает задуматься, насколько же он травмирован, что касается себя, думая о мужчине, который полностью разъебал его шансы на нормальную жизнь. Лапуля, Я люблю тебя таким. Чону одной рукой сжимает простынь, другой влажно двигает по члену с ненормальным усилием, словно животное в течку. Раскованным и свободным. Что произошло той ночью? А что ты хочешь, чтобы произошло той ночью, лапуля? Он снова на четвертом этаже. Его спина ударяется об стену, медицинский скальпель вываливается из рук от толчка. Пальцы Мунджо путаются в волосах Чону, хватка становится все крепче, он закусывает его губы, помещая колено между бедер Чону. Ох, лапуля. Я люблю тебя таким. Я люблю тебя таким. Я люблю тебя таким. Я люблю тебя таким. Лапуля, ты скучал по мне так же, как я по тебе? Чону кончает, на выдохе произнося «да».

•••

— Так, что? — Что? — Что ты думаешь? — спрашивает Чону. — По поводу? — отвечает Мунджо, наклоняясь вперед. — О моей книге. — Тебя волнует, что я думаю? — Мунджо склоняет голову в бок, его бездонные глаза въедаются в безжалостные Чону. — Да. Мунджо ломается. Удивленный вздох вырывается из его груди. Чону ждет, что тот спросит, почему. Он заранее отрепетировал свои ответы. — Она идеальна, — отвечает Мунджо. И только. Только это. — Это все, что ты можешь сказать? — Чону изгибает бровь в непонимании. — Звучишь предвзято. — В ней много тебя, — говорит Мунджо в ответ, легко и честно. — Ты пронес частичку себя в мою камеру, а ты знаешь, какие у меня к тебе чувства. Чону отводит взгляд. Он ощущает фантомную хватку пальцев на своем горле, когда тяжело сглатывает. — Ты конченый. — Зачем ты вернулся? — спрашивает Мунджо. В его голосе нет ни равнодушия, ни отстраненности. Здесь только он. Кожа, затянувшаяся на ссадине этой тупой мышцы, что теснится в его грудной клетке, как что-то вроде запоздалой мысли. Чону сжимает челюсти. Ему хочется вырвать себе язык. Разодрать свои голосовые связки, чтобы не иметь возможности показать и грамм своей слабости этому мужчине. Но... — Мне одиноко. Все внутри Мунджо съеживается от этого признания. Чону спешит поправить себя: — Ты отнял у меня все, — в его голосе должна слышаться злость, даже гнев. Но выходит все что угодно, кроме этого. — Ты все разрушил. Ты убил моих друзей, и ты... ты уничтожил то, что было между нами с Джиын. Я не могу читать Реймонда Чендлера без тошноты — ты, блять, угробил для меня моего любимого автора. Его голос ломается на выдохе. — Ты знаешь, что ты сломал меня, так? И: — У меня никого нет. Вот, почему я здесь. Потому что... Я — все, что у тебя осталось, лапуля. Скажи это. Просто скажи. Позволь мне это услышать. — Заткнись, — шипит Чону. Мунджо смотрит на него непонимающе, но ничего не говорит. — И теперь, ты... — Чону неопределенно машет руками. — Пока я там. Не знаю даже, кого из нас можно считать свободным. — Ты скучаешь по мне? — спрашивает Мунджо не к месту. Это эгоистично и просто, блять, бесит. — А ты как думаешь? — бросает Чону. Он видит, как двигается горло под порезом, который он оставил на его коже два года назад; рана, которая не выполнила своей цели. — Прекрати навещать меня, лапуля. Чону смотрит на него ошарашенно. Потому что, что за черт? Унижение и гнев тяжелым жаром оседают под его кожей, пока он пялится на мужчину. — Ты серьезно? — Да. Не думаешь, что пора выкинуть меня из своего мира? Чону мог бы сказать: «Как я могу выкинуть тебя из своего мира, когда ты буквально живешь внутри меня? В моей ебучей голове целыми днями и в моих снах по ночам. Как мне сбежать от части себя?» Он мог бы сказать: «Я пронес частичку себя в твою камеру, но ты пробрался всем своим блядским существом внутрь меня». Но он молчит. Мунджо не заслуживает ни такого признания, ни победу, что следует за ним. Чону встает со своего места, крепко сжимая ладони в кулаки. Он позволяет Мунджо оставить последнее слово за собой и уходит.

•••

Офицер — «теперь детектив» — Чонхва сидит в гостиной. Она выглядит довольной, осматривая квартиру с легкой вежливой улыбкой на губах. — Ты нашел хорошее местечко, Чону-щи. Чону кивает, ставя кружку с чаем перед ней. — Спасибо, — отвечает он. — Места мало, но это поправимо. Чонхва смеется. Ее взгляд бегает повсюду, но на нем не задерживается больше трех секунд. Чону задумывается, так же ли ей тяжело оправиться после случившегося в Эдеме. — О... Мой отец читал ту книгу, — она указывает пальцем на нее. Книга Чону. — Ему очень понравилось. Ты уже прочитал ее? В груди Чону разливается тепло от комплимента. Никто не знает, что он является автором. Он предпочел использовать псевдоним. Ему нравится идея анонимности и беспристрастность мнений. Он берет книгу в свои руки и поглаживает буквы заголовка. Они молчат несколько секунд и потом: — Почему ты здесь, Чонхва-щи? — Ох... Точно, — Чонхва медленно ставит свою кружку на столик, не сделав ни единого глотка. — Должно быть, это дико, что я прихожу к тебе спустя столько времени, да? Я просто хотела узнать, как ты. Мой папа вчера принес домой коробку с котятами, и я подумала о тебе. — Вот как. — Как ты справляешься? — Я в порядке, — отвечает Чону, пальцами перебирая края книги. — Я устроился на работу. Коплю на квартиру получше. И... вот. — Рада слышать... — Чону-щи... — какое-то время она переминает пальцы. — Я слышала, ты приходил к Со Мунджо. Чону замирает, непонимающе смотря на нее. Секунду молчит. — Это преступление? — спрашивает он в ответ, слегка настороженно. — Нет, конечно, нет, — тараторит Чонхва. — Просто... — и ее взгляд падает на руку Чону. Она смотрит на его запястье. Она пытается найти любое доказательство их связи с Мунджо. Чону прочищает горло. — Чонхва-щи, — снова начинает он. — Я спрошу еще раз. Почему ты здесь? — Вчера ночью Со Мунджо сбежал. Чону на мгновение теряет дар речи. Затем выдыхет смешок. — Ну конечно. Чонхва выглядит обеспокоенной тоном его голоса. Она смотрит на Чону так же, как он смотрел на жильцов общежития, и Чону думает: «Теперь Эдем внутри меня?» и «Я один из них, не так ли?» Конечно, нет, лапуля. Ты другой. Ты лучше, чем они. — Это... конфиденциальная информация. Мне не следовало говорить тебе, но ты был последним, кто навещал его. Ты единственный, кто к нему в принципе приходил. Ты должен понять, почему я здесь. — Думаешь, я как-то с этим связан? — спрашивает Чону. — Я навещал его, потому что хотел расспросить о той ночи. Мой терапевт сказал, что из-за травмы люди могут подавлять некоторые воспоминания, как... не помню точно. Защитный механизм или что-то такое. Я прихожу к разным сценариям каждый раз, когда пытаюсь вспомнить. Просто... У меня ушло немало времени, чтобы хорошенько подготовить себя к встрече с ним. Зачем бы мне помогать ему сбежать? Последний раз, когда я приходил к нему, был почти три... Прекрати навещать меня, лапуля. Чону теряется в догадках, вспоминая эти слова. Так, Мунджо планировал побег с того момента? — Три месяца, — заканчивает он, не дыша. — Этот мужчина убил моего друга. Он убивал невиновных людей и похитил мою... — он замолкает, чтобы обдумать свои слова, — Джиын. Ты правда думаешь, что я бы помог ему сбежать? — Прости, — Чонхва спешит извиниться. — Мне не стоило... — она мотает головой, осознавая, что в ее обвинениях есть несостыковка. — Все хорошо. Ты просто делаешь свою работу. — Да. Мне... мне пора идти. Спасибо за чай. Чону провожает ее до двери и ждет, пока она выйдет. — Кстати... — Да? — в ее голосе звучит надежда, когда она поворачивается, смотря на него. Как будто Чону даст ей зацепку. Или что-то вроде. Чону бы задумался об этом. Если бы сам знал... Если бы Мунджо сказал, где его искать... Пошел бы он на это? Стал бы он скрывать его от полицейских так же, как Мунджо скрывал свои преступления? Или попросил бы отправить его туда, где ему и место? В любом случае, стал бы Мунджо возражать? — Я не закончил ее. — Что? Чону приподнимает свою книгу.

•••

Когда он входит в гостиную, телевизор оказывается включенным. Он машинально выключает его, прежде чем стянуть с себя пальто и повесить его на спинку стула. На столе лежит книга. Нет. На столе лежит его книга. Только это не его экземпляр. Она аннотирована. С закладками и стикерами, с загнутыми краями страниц. Он на мгновение задерживает дыхание, когда слышит движение за спиной. — Ты мог хотя бы предупредить меня, — упрекает Чону. — Твой побег даже по новостям не показывают. — Я серийный убийца, дорогуша, — вздыхает Мунджо. — Единственное, что может быть еще страшнее для властей, — это боязнь, что мой побег всколыхнет общественность. Чону кивает, закусывая нижнюю губу. — Почему сейчас? — спрашивает он из-за плеча, поднимая бровь. — Спустя два года? Он слишком боится повернуться и увидеть, что Мунджо там нет, а его одиночество решило подтолкнуть его еще на шаг к безумию. — Понимаешь, лапуля, — мурлычет Мунджо. — Я не думаю, что могу существовать отдельно от тебя. Иногда я сомневаюсь, что именно я творец. Чону сглатывает. — Я не видел смысла в побеге, — Мунджо кажется усталым, даже замученным. — Но потом ты сказал, что скучаешь по мне. Чону впивается ногтями в обложку книги, когда Мунджо приближается к нему сзади. Он мог сбежать когда угодно — это Мунджо хочет сказать? Ему просто не нужно было, или он не хотел, пока Чону не признался, что нуждается в нем... нет, он хочет его? Руки Мунджо обвивают его плечи, и он упирается подбородком в изгиб шеи Чону. Чону кладет ладонь на его руку и откидывает голову назад, окунаясь в тепло его тела, закрывает глаза. Он свободен. Мунджо свободен. И он тянется к браслету Чону. Он освобождает его запястье, и вот так просто Чону теперь тоже свободен. — Давай уедем, лапуля, — шепчет он, пряча украшение в рукав. Этот браслет — финальный штрих, лапуля, но кончилась ли наша история? — Куда? — выдыхает Чону. — Куда мы уедем? Мунджо склоняет голову и губами мажет по его уху, обводя границы раковины. — Куда захочешь, — говорит он, растягивая слова.