на грани дрожи

      

***

      Итачи возвращается точно в срок, как и обещал. Ровно месяц — не больше и не меньше — его не было дома, и каждый из этих дней тянулся мучительно долго, размытым пятном из конференций, переговоров и утомительных перелетов. Он скучал — скучал до ломоты в костях, до глухого раздражения на собственную занятость, до нетерпеливого счета дней, когда, наконец, сможет вдохнуть знакомый запах родных стен и увидеть его. Только переступив порог, он в спешке стягивает плащ, не успев даже толком переодеться с дороги. В груди скапливается тёплое, нетерпеливое предвкушение их скорой встречи, но сперва — душ. Горячие капли размазывают по коже напряжение долгого пути, но ни на секунду не гасят внутреннего волнения: где-то там, по расписанию, у Саске должны были уже заканчиваться пары. Итачи вышел из ванной с влажными волосами, натянул лёгкую чёрную рубашку, оставив несколько верхних пуговиц расстегнутыми, и направился на кухню. На столе уже аккуратно разложены небольшие сувениры, набор чая, книги и прочие вещи, которые Саске просил привезти, — Итачи потратил немало времени, чтобы собрать всё, зная, что так выразит свою заботу лучше, чем любыми словами. 18:03. Итачи взял чашку с крепким кофе, вдыхая густой, обволакивающий аромат, и усмехнулся себе под нос. Он вёл себя почти смиренно, будто не рвался всей душой к двери, не хотел сразу притянуть брата к себе, уткнуться носом в его шею, ощутить тепло живого, любимого тела. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Он терпеливо ждал. А как ещё? Только смиренно, рассеянно разглядывая секундную стрелку часов, которая совершала свои мерные круги, бесконечно замедляя время. И стоило раздатчику кода в замке громко щёлкнуть, стоило двери приоткрыться, впуская в дом прохладный воздух с улицы, стоило услышать знакомый глуховатый стук ботинок по полу — и вся его с трудом выстроенная выдержка трещит по швам. Итачи даже не задумывается — ставит чашку на стол и, уже улыбаясь, идёт навстречу, подчиняясь этому естественному, неоспоримому импульсу. Саске захлопывает за собой дверь, выдыхает коротко и резко, а потом, не сдерживаясь ни на секунду, прыгает к нему, обвивая руками за шею, вжимаясь в старшего всем телом, точно пытаясь убедиться, что он действительно здесь. — Нии-сан, ты не представляешь… — голос дрожит, младший чуть ли не хнычет, но от этого только сильнее прижимается, зарывается носом в его шею, — Как же я по тебе скучал! Слова обрываются лёгким поцелуем в щёку, и Итачи тихо смеётся, ощущая, как внутри разливается мягкое, согревающее тепло. Он обнимает брата крепче, проводя ладонями по спине, поглаживая, чуть сжимая пальцами, вспоминая, насколько Саске тёплый, насколько настоящий, насколько сильно он сам скучал — больше, чем позволял себе признать. — Я тоже, — шепчет он, но в этой фразе не сквозил холод, а была лишь чистая нежность, замешанная на бесконечной привязанности. Итачи закрывает за младшим дверь, но не отпускает. Вместо этого он разворачивается, ведёт брата за собой в гостиную и усаживается прямо на диван, не разжимая рук, не отдаляясь ни на секунду. Саске остаётся у него на коленях, цепляется ещё крепче, как будто боится, что тот снова исчезнет, и Итачи только гладит его по спине, чуть сильнее прижимая к себе, позволяя этим драгоценным секундам вытеснить всю ту тоску, которая копилась месяцами. Младший почти мурлычет, ласкаясь, как голодный по вниманию котёнок, которого слишком долго не было кому гладить, которого слишком долго оставляли одного, вынуждая коротать вечера в ожидании, когда, наконец, скрипнет дверь, когда раздастся такой родной, такой нужный голос, когда эти руки снова окажутся рядом. Он обнимает Итачи крепко, почти отчаянно, без малейшего желания отпускать, и горячо шепчет: — Мне тебя очень и очень не хватало, Итачи. Я так долго ждал твоего возвращения! Тот улыбается, проводя ладонью по его спине, нежно, с ощутимым удовольствием надавливая на поясницу, чувствуя, как Саске поддаётся, выгибается навстречу, доверчиво расслабляется в его руках. Итачи целует его в скулу, в щёку, в лоб, чуть задерживаясь губами у линии челюсти, а потом, будто невзначай, опускается ниже — к шее, туда, где Саске подставляется сам, полностью сдаваясь этим касаниям, тая, млeя в его руках, ловя каждый поцелуй с жадностью человека, который слишком долго жил без прикосновений. Итачи ласково улыбается, прижимает его крепче, целует коротко в уголок губ, уже собираясь сказать что-то лёгкое, привычное, напомнить, что он никуда не денется, но вдруг замечает это. Прокол. Металлический отблеск на нижней губе. Он замирает, взгляд автоматически цепляется за эту деталь, пока мысли отказываются сразу складываться в осмысленную картину. — Ты… — он не заканчивает, потому что даже не знает, что сказать. Саске, всё ещё лениво подставляясь под его прикосновения, ловит его взгляд и понимает. Он ухмыляется, проводя языком по кольцу, нарочито медленно, будто дразня. — Не удержался, — говорит младший негромко, — просто мне так понравилась эта идея. Итачи смотрит. Смотрит дольше, чем следовало бы, дольше, чем позволительно, слишком внимательно, слишком жадно, потому что эти губы — и без того такие совершенные, вызывающе прекрасные — теперь притягивают его взгляд еще сильнее, завораживают, пробуждают в нём что-то, что он даже не пытался осознать. Его пальцы, совершенно непроизвольно, тянутся к ним. Он не задумывается, когда пальцы тянутся вперёд, подчиняясь необъяснимому, глубоко засевшему желанию, когда подушечка большого пальца касается теплой, мягкой плоти нижней губы, очерчивая её контур с почти благоговейной неспешностью, задерживаясь на металлическом кольце, ощущая его прохладную гладкость, резко контрастирующую с бархатистой теплотой кожи. Итачи замирает, отмечая про себя каждую, самую крошечную деталь, вглядывается с нескрываемым вниманием, с той степенью сосредоточенности, которая уже давно выходит за рамки простого любопытства, но Итачи даже не пытается себя одёрнуть, слишком завороженный этой картиной, слишком поглощённый собственными ощущениями. Он чувствует взгляд Саске — пристальный, прожигающий, ожидающий, в котором скользит что-то терпеливо-выжидательное, что-то, едва прикрытое напускной расслабленностью, но Итачи не отрывается, не реагирует, продолжая медленно вести пальцем по этой непозволительно красивой линии, изучая текстуру, вглядываясь, будто в поисках разгадки, которую не может уловить. А потом Саске приоткрывает рот. Не дожидаясь никакого разрешения, двигается вперёд, ловит палец губами, влажным языком направляет его себе в рот, принимая глубже, чем следовало бы, и начинает обсасывать фалангу с такой бесстыдной откровенностью, с таким выражением безмятежного удовольствия на лице, что Итачи, против своей воли, ощущает, как что-то внутри болезненно сжимается. Саске продолжает, не сводя с него взгляда, двигаясь медленно, смакуя этот контакт, откровенно довольствуясь любой малейшей реакцией, каждым непроизвольным вздохом, невидимым электрическим разрядом, пробежавшимся между ними, каждым граммом напряжения, сгущающего воздух в комнате до предела. Когда младший наконец отпускает его палец, Итачи, едва осознавая, что делает, вновь ведёт им по его нижней губе, теперь влажной, ещё более притягательной, оставляя после себя едва заметный блеск слюны, а в следующую секунду оказывается уложенным на спину. Он даже не успевает среагировать, прежде чем ощущает, как Саске взбирается сверху, крепко оседлав его бёдра, а в глазах брата сверкает узнаваемый, до боли опасный огонь. Итачи уже чувствует, как горячие, нетерпеливые пальцы брата цепляются за ткань его рубашки, ловкие, но слегка дрожащие от возбуждения, срывают пуговицы с такой скоростью, будто терпение уже давно иссякло. Становится предельно ясно, что Саске ждал этого слишком долго, слишком жадно, чтобы сдерживаться, чтобы не запутаться в собственных движениях, не застыть на долю секунды в лёгком раздражении от замедлившейся работы его собственных рук. Итачи усмехается сквозь разгорающееся желание, легко, плавно, с некоторым пониманием во взгляде, помогает ему, ловко распахивая ткань, позволяя ей сползти с плеч. Но не успевает даже сделать следующий вдох, прежде чем чувствует, как губы Саске снова находят его, — требовательные, напористые, впиваются в его собственные с отчаянной голодной жаждой. Итачи отвечает сразу, так же глубоко, так же неистово, с почти болезненной настойчивостью, позволяя брату взять то, чего он так явно добивается. Он мычит, когда горячий, жадный язык проскальзывает внутрь, не просто вторгаясь — захватывая, подчиняя, точно стремясь поглотить его целиком, вытянуть из него все остатки самообладания, сорвать с него последние маски. Итачи касается его медленно, но уверенно, его пальцы легко скользят по длинной кофте Саске, сминая мягкую ткань, пробираясь ниже, к его ровной, гибкой спине. Ладони ловят выпирающие позвонки, неспешно проходят по линии позвоночника, нажимая на них с ласковой, но уверенной силой, чувствуя, как Саске вздрагивает, как его дыхание перехватывает в ответ на это прикосновение. А потом старший опускает руки ещё ниже, скользит по бёдрам, обхватывает их крепко, удерживая его на себе, заставляя чувствовать и ощущать, пока Саске, наконец, срывает с него рубашку окончательно и кидает её куда-то в сторону, даже не удосуживаясь посмотреть, куда именно. Итачи улыбается, тяжело дыша. Он смотрит, как брат позволяет своему языку лениво скользнуть по припухшей нижней губе, задерживаясь на металлическом кольце. Ему невероятно нравится эта картина. Он с лёгкой насмешкой хрипло и прерывисто, ещё не до конца придя в себя от всей этой нахлынувшей на него лавины ощущений, произносит: — Ты торопишься, Саске. Но младший лишь смотрит на него снизу вверх, в его глазах горит что-то почти лихорадочное, бездонное, глубокое. И, не теряя ни секунды, резко стягивает с себя кофту, одним рывком. Он небрежно бросает её в сторону, точно каждая секунда промедления кажется ему невыносимой пыткой. И прежде чем Итачи успевает произнести хоть слово, Саске снова набрасывается на его губы. Снова целует, — настойчиво, требовательно, с хищной жадностью, не просто впивается — берёт своё. Итачи в ответ языком поддевает металлический прокол, проводит по нему, испытывая внутри странную, невыносимо приятную дрожь. Саске медленно, но уверенно, начинает спускаться ниже. Итачи даже не замечает, как запрокидывает голову, предоставляя ему полный доступ к своей шее, младший ловко этим пользуется — оставляет горячие, влажные, почти опаляющие прикосновения на его подбородке, скользит губами по резкой линии челюсти, тяжело дышит на кожу, прежде чем впиться в неё, оставляя явные, безоговорочные следы своего присутствия. Итачи закатывает глаза, когда прохладные пальцы находят его соски, зажимают их, лаская, играя, крутя, сжимая ровно настолько, чтобы по его спине пробежался жаркий разряд возбуждения. Саске продолжает, опускается всё ниже, губами обводит ключицы, осыпает их поцелуями, неторопливо двигается дальше, прижимается к его рёбрам, оставляет там влажные следы от своих губ, будто ставит невидимые метки, точно хочет, чтобы каждый сантиметр этого тела помнил его прикосновения. Когда он, наконец, добирается до живота, ловит губами чувствительную кожу, водит по ней кончиком языка, оставляя едва ощутимые влажные дорожки, Итачи больше не сдерживается — его голова запрокинута назад, губы приоткрыты, а из горла вырываются низкие, утробные, тягучие звуки, смешанные с глухими, тяжёлыми стонами. Саске не спешит — он знает, как именно довести Итачи до точки, где не останется ничего, кроме безоговорочной покорности, где не будет ничего, кроме желания, стягивающего нервы в напряжённый, болезненно сладкий узел. Его язык плавно скользит по горячей коже, медленно очерчивает пупок, ловит его краем, задевает, а затем он опускается ниже, втягивает губами в кожу, ловит её зубами, оставляя новый след, новый отпечаток, сжимает, растягивая момент до предела, а после также издевательски медленно, но уверенно расстёгивает ширинку брюк. Итачи дёргается под ним, откидывает голову назад, выдыхает хрипло, прерывисто, пока младший ловко стягивает ткань, припуская её, открывая всё больше. Он отодвигается назад, позволяя горячему воздуху коснуться кожи, позволяя Итачи ощутить этот короткий миг уязвимости, разрывая его едва сдерживаемое терпение в клочья. Но, вместо того чтобы двигаться дальше, Саске делает паузу и смотрит. Просто смотрит, — пристально, зрачки расширены, дыхание всё ещё чуть сбившееся, но в глазах — чуть ли не насмешка. Он облизывает губы, неспешно, нарочито медленно, позволяя языку зацепиться за холодный металл прокола, позволяя Итачи увидеть это, заметить, зацепиться взглядом, не сумев отвести глаз, увязнуть в этом зрительном контакте, который теперь становится новой формой власти, новым рычагом давления. Саске видит, как его брат сглатывает, как его ноздри чуть раздуваются, как его грудь тяжело вздымается в ожидании, и он играет этим — смотрит на него из-под ресниц. Он улыбается дерзко и вызывающе, позволяя старшему увязнуть в себе ещё глубже. — Саске, подожди, — выдыхает Итачи. — Не переживай, я растянут, — парирует младший, — хочешь убедиться? Он демонстративно приподнимается с места, плавно и медленно, только подстегивая напряжение. Саске действительно тянет мгновение, растягивает, делает его невыносимым, а затем наклоняется, нависая над Итачи, окружая его со всех сторон своим теплом, дыханием, своим присутствием, которое невозможно игнорировать. Младший касается его губ уголком своих, лёгким, почти мимолётным поцелуем, обманчиво нежным, а после, не давая и секунды на осознание, на ответную реакцию, отстраняется и ловким движением стягивает с себя брюки вместе с нижним бельём, делая это быстро, без излишней чувственности, без нарочитой эротики, но Итачи всё равно чувствует, как от одного этого жеста внутри вспыхивает новое пламя. Саске и сам не замечает, как дрожь внезапно пробегает по его телу, как дыхание срывается на тихий, почти вымученный выдох, как от предвкушения, от ожидания, от напряжения, которое скапливалось в нём все последние минуты, его натурально потряхивает. Итачи тянется к Саске, нетерпеливо, жадно, желая коснуться, почувствовать под ладонями его кожу, его тепло, но тот только перехватывает его запястья, ловко прижимает их к дивану, вновь укладывает Итачи на спину, не позволяя ему перехватить инициативу. — Сегодня веду я, — шепчет он, низко, хрипло, так близко, что его дыхание щекочет кожу, что каждое слово проникает прямо внутрь, заставляя сердце брата забиться быстрее. Итачи хмыкает, прикрывая глаза, позволяя себе мгновение просто насладиться этим зрелищем — Саске, раскрасневшийся, с расширенными зрачками, с этой едва заметной улыбкой, в которой угадывается что-то хищное, уверенное, завораживающе властное. Саске улыбается шире, удерживая взгляд брата. Он не отводит глаз, медленно тянется под подушку и достаёт тюбик смазки, словно заранее знал, чем это всё закончится. А может знал и в самом деле. Итачи на это лишь хмыкает, наблюдая за тем, как Саске аккуратно перекатывает тюбик в ладонях, никуда не торопясь, смакуя каждую секунду этого мучительно сладкого напряжения, которое заполняет пространство между ними. Он даже не удивляется, когда младший вдруг глубоко выдыхает, чуть прикрывает глаза, затем с низким, прерывающимся звуком вынимает из себя анальную пробку, с громким, неприлично влажным хлюпом, который разносится по комнате и заставляет мышцы Итачи рефлекторно сжаться. И прежде чем старший успевает что-то сказать или сделать, Саске уже приподнимается, ловко, грациозно, легко, точно выверенно, точно делал это сотню раз, и взбирается на него, усаживаясь прямо на грудь, — горячий, обнажённый, тяжело дышащий, чуть дрожащий, с раскрасневшимися щеками, с влажными от возбуждения губами, в которых всё ещё блестит холодный металл прокола, сверкая при каждом его движении. Итачи только усмехается, позволяя себе устроиться поудобнее, распластываясь под ним, ощущая тепло, приятную тяжесть, и то, как воздух вокруг становится гуще, плотнее. Он вздыхает от предвкушения, от абсолютной уверенности в том, что именно собирается сделать его младший брат. Саске игриво подмигивает и разворачивается, поворачиваясь к нему спиной, двигаясь с той беззастенчивой грацией. Итачи встречает его движения с той же расслабленной, но глубоко укоренившейся чувственностью, без лишней суеты, без торопливости, без ненужных слов, позволяя себе лишь уложить ладони — горячие, влажные от пота, нетерпеливо сжимающиеся — на бёдра брата, скользнув большими пальцами по упругой коже, словно отмечая её. Пальцы чуть сильнее вдавливаются в отверстие, а затем, играючи, легко, но ощутимо, он даёт Саске короткий, звонкий шлепок по округлым, плотным ягодицам, чувствуя, как тот рефлекторно дёргается вперёд, чуть выгибается, едва заметно вздрагивает, выдавая себя резким, хриплым вдохом. Смазка сочится чуть ли не ручейком. Итачи ухмыляется, продолжая этот неспешный танец, позволяя своим пальцам ласкать, поддразнивать, а затем, легко надавливая, безмолвно, но недвусмысленно призывает брата опуститься ниже, мягким нажимом направляя его вниз, ближе, к себе. Саске покорно подчиняется, но в этом подчинении — чистое удовольствие, абсолютное наслаждение, которое не требует слов, не требует объяснений. Он опускается ниже, позволяя Итачи наконец добраться до того, чего он так давно хотел, и когда тёплое, влажное дыхание старшего касается самой чувствительной, самой запретной части его тела, Саске не выдерживает — запрокидывает голову назад, срываясь на глухой и откровенный стон, прямо в потолок, — громкий, отчаянный, наполненный трепетом и жаждой. Пальцы младшего, дрожащие от напряжения, от предвкушения, от переизбытка ощущений, рефлекторно хватаются за крепкие ноги Итачи, пытаясь удержаться на плаву в этом бурном, неостановимом потоке наслаждения, точно не находя себе места, не находя опоры, растворяясь в этом моменте без остатка. Итачи не теряет ни секунды, действует жадно, беззастенчиво, как одержимый, распахивает рот шире, не оставляя ни единого шанса Саске уклониться, передумать — влажно присасывается к его трепещущей дырочке, впиваясь губами с той чувственной, необузданной жадностью, что превращает каждое движение в откровенное богохульство. Его язык скользит беспорядочно, лениво, но настойчиво, медленно облизывая, лаская, изучая, едва ощутимо погружаясь внутрь, срывая из Саске всхлипы, — рваные, дрожащие, наполненные чем-то большим, чем просто удовольствием. Здесь, между бёдер, его младший брат горячий, мягкий и нестерпимо мокрый, точно созданный для того, чтобы Итачи терял голову, чтобы забывал о собственном дыхании, о собственных желаниях, растворяясь целиком в ощущении этого раскалённого, податливого нутра. Он оставляет звучный, приторно-влажный поцелуй на гладкой, изнеженной коже, поцелуй, от которого Саске вскидывается вперёд, не в силах контролировать себя, а затем — медленно, с тягучей дразнящей медлительностью — опускается ниже, к поджатым, дрожащим яйцам, касаясь их только губами, только намеком, только лёгкими, пульсирующими прикосновениями, которые заставляют Саске жалобно хныкать, бессознательно подаваясь назад, желая и требуя большего. Но Итачи не даёт ему ни мгновения передышки — он возвращается обратно, мажет распухшими, взмокшими от слюны губами по отверстию, целует его, ласкает, двигается вровень с каждым трепетом, сжатием, непроизвольным подрагиванием, каждым смущённым, откровенно постыдным содроганием. Его собственное тело отвечает на это безоговорочно — бёдра напрягаются, его дыхание сбивается, живот сжимается, пах пульсирует от напряжения, которое, кажется, невозможно выдержать. Каждый стон, выдох и всхлип Саске проникает ему прямо под кожу, заставляя нутро скручиваться от желания, от потребности, от безумной, всё сжигающей тяги. Весь Саске сводит его с ума. Младший запрокидывает голову назад, запретно прекрасный в своём безудержном самозабвении, и, раздвигая бёдра шире, выгибается в спине, отдаваясь движению, скользит, извивается, не стесняясь, безумно, почти нагло, позволяя себе в полную силу прочувствовать этот трепещущий, жадный, бесстыдно владеющий им язык, который щедро облизывает, исследует, поддевает, пробует, погружается всё глубже и глубже, не оставляя ни единого шанса на передышку. Итачи только поддерживает его, крепко удерживая за горячие, влажные от пота бёдра, впиваясь пальцами в нежную кожу, оставляя там розоватые следы, но не сдерживает, не ограничивает — лишь позволяет брату двигаться так, как тот сам захочет, так, как его собственное тело жаждет. Влажное, насыщенное чавканье заполняет пространство между ними, горячая слюна уже ручьями стекает по подбородку Итачи, пропитывает кожу, оставляет липкие дорожки на его шее, но ему всё равно. Он только сильнее целует раскрасневшееся отверстие, приникает к нему губами, присасывается, пробует раз за разом, наслаждаясь каждым дрожащим откликом Саске. И когда старший, наконец, полностью толкается внутрь языком, сначала робко, на пробу, нутро Саске тут же стремительно сжимается, влажно, туго, почти требовательно, так, что Итачи не может не податься глубже, позволить себе большего, ощутить на вкус этот трепещущий, покрытый жаркой испариной экстаз. Саске срывается на дрожащий стон, весь его организм электризуется, пальцы сильнее впиваются в подушку рядом, ноги непроизвольно сжимаются, но затем он, напротив, расслабляется, отдаётся без остатка, позволяет Итачи делать с ним всё, что угодно. Итачи движется, толкается языком, скользит, вбирает, мажет губами, проникает всё глубже и глубже, а Саске, ошеломлённый этим жарким вторжением, этим плотным, гибким, умелым языком, срывается на восторженный, благоговейно дрожащий шёпот: — Нии-сан… только не останавливайся, прошу. Погружённый в тягучую сладость происходящего, младший неумолимо поддаётся вперёд, насаживаясь на жадный, влажный язык, что неспешно, но основательно трахает его трепещущую, распахнутую узость, дразняще скользя по стенкам, растягивая податливое нутро. Он закусывает нижнюю губу, пытаясь хоть немного заглушить очередной раскатистый, переполненный наслаждением стон, но звук всё равно прорывается сквозь прижатые зубы — глухой, хриплый, почти отчаянный, дрожащий от переполняющего его томления. Саске не может остановиться, не хочет, не намерен. Его позвоночник прогибается в тугом, искусно выверенном изгибе, движения становятся ещё более пронзительными, ещё более страстными, и вот он снова скользит своей влажной, охваченной жаром щелью по губам Итачи, по его подбородку, размазывая по нему слюну и смазку, чувствуя, как этот момент буквально сводит его с ума, как с каждым новым касанием натянутые нервы накаляются до предела. Внизу живота тугим клубком стягивается почти болезненный жар, разрастающийся по телу волнами, и Саске, задыхаясь, едва удерживаясь на грани, тянется к собственному, твёрдому, горящему возбуждению, зажимает его ладонью, подушечками пальцев скользя по разгорячённой коже, двигает запястьем, выжимая из себя всё больше стонов. И когда острие языка Итачи вновь пробирается внутрь, — глубже и настойчивее, Саске, совершенно безудержный, вскрикивает и захлёбывается в собственном экстазе, в один момент разрывая пространство между ними дрожащим, прерывистым, наполненным благоговейным трепетом стоном: — Итачи! Младший тяжело дышит, зарываясь пальцами в мягкие подушки, чувствуя, как приятная истома расползается по телу, оседая в кончиках пальцев и где-то в груди, где сердце гулко отдаёт каждый удар. Он медленно ослабляет хватку, соскальзывает в сторону и натыкается на горячее дыхание Итачи у самого виска. — Всё хорошо? — голос старшего низкий, немного приглушённый, словно он до сих пор увлечён зрелищем. У него затекла челюсть, пока он пытался извернуться и толкнуться языком как можно глубже, и член болезненно сводит от возбуждения… Но единственное, что для него имеет сейчас значение — Саске. — Да, — тянет тот, поднимая на него глаза, — но, кажется, нам это все не оттереть так просто. Итачи лишь усмехается, как всегда, непоколебимый, вальяжно откидывается на спинку дивана, пропуская пальцы по тёмным прядям. — Это неважно, главное, чтобы тебе было хорошо, — отвечает он спокойно. Младший улавливает этот тон и, прищурившись, оглядывает его, чуть медленнее, чем следовало бы. Его взгляд на мгновение цепляется за подчёркнутый линией ткани рельеф, он облизывает пересохшие губы, а потом, словно ни к чему не обязывая, поддаётся вперёд, вновь устраиваясь рядом. — Может, немного продлим? — предлагает Итачи, ладонью неспешно поглаживая чужую поясницу, а Саске в ответ лишь хмыкает, больше заинтересованный, чем намеревающийся отказаться. — А чего ты хочешь? — уточняет он с улыбкой, хотя уже прекрасно знает ответ. Итачи чуть склоняет голову набок, без спешки проводя ладонью по его пояснице, позволяя пальцам изучающе скользнуть чуть ниже. — Показать, как сильно скучал, — отвечает он. Саске коротко выдыхает и смеётся вполголоса, усаживаясь обратно. Он расправляет плечи, и тянется к резинке чужих боксеров, неспешно накручивая ткань на палец. Позади раздаётся едва слышный щелчок — Итачи возится с крышкой бутылочки смазки, но взгляд его прикован только к младшему. Саске чувствует, как тёплые ладони ложатся на его бёдра, чуть прижимая, задавая направление, заставляя его податься ближе, подчиняясь этому невесомому, но не терпящему возражений контролю. Горячий выдох касается его ягодиц, и едва ощутимый поцелуй прожигает кожу там, где Итачи невзначай касается губами. Саске выдыхает прерывисто, подрагивающими пальцами наконец стягивая ткань белья брата вниз, позволяя натянутому ожиданию обрести свободу. Тишина становится почти оглушающей, насыщенной биением сердец, шероховатым шёпотом дыхания и лёгким шуршанием ткани. Саске проводит кончиком пальца по стволу, наслаждается этим неторопливым движением, ловя незамедлительную реакцию. Итачи хмурится, но не отводит взгляда, позволяя ему эту короткую власть, прежде чем в воздухе вновь раздаётся щелчок. Саске хмыкает и голодно обхватывает пальцами основание члена. Он аккуратно проводит тугим кулаком от верхушки к гладкому лобку, оголяя крупную головку от крайней плоти. — Я хочу тебе отсосать, — внезапно оповещает младший. — Нет нужды, это не… Фраза обрывается. Саске отвлеченно ведет бровью и, не желая слушать возражений, уверенно погружает крупную пунцовую головку в жаркий рот, вынуждая брата чуть ли не задохнуться на полуслове: — Саске, ты… — Я не спрашивал, — отстраняясь на секунду, заявляет младший, — хочу поскорее сесть на твой член, нии-сан, поторопись. Итачи улыбается и проводит ладонью по линии изгиба, ощущая жар чужого тела, судорожно разливающийся по собственной коже. В пальцах липнет густая, тягучая смазка, нагретая теплом ладони, и он не спешит, смазывая её по фалангам, прежде чем коснуться податливой, расслабленной дырочки, уже разгорячённой недавним удовольствием. Под его пальцами узость мягко поддаётся, с лёгкостью принимает движение, горячая, влажная, едва сжимающаяся на грубой коже, и Итачи замирает, впиваясь взглядом в спину Саске. Тот весь подрагивает, будто колеблется между нетерпением и желанием продлить этот момент — с дрожащим вздохом отклоняется назад, позволяя себе чуть глубже насесть на вводимое прикосновение. Итачи знает, что в такие моменты губы Саске дрожат и он облизывает их, влажно, не спеша. Он чувствует, как младший брат опускается на его длинные пальцы, горячим дыханием задевая его член. Младший только приоткрывает рот шире, приглушённо мычит, пробуя чужую плоть на вкус, и чуть стискивает бёдра вокруг запястья Итачи, вынуждая того глубже погрузить второй палец внутрь. Итачи вздыхает в потолок слишком высоко и практически жалостливо, чуть ли не забывая толкаться пальцами внутрь. Его ствол нуждался хоть в какой-то ласке еще с тех пор, когда брат продемонстрировал сделанный пирсинг. И сейчас каждое касание проворного языка к его члену чувствуется во сто раз ярче и приятнее. Саске умело втягивает щеки, окружая пульсирующий ствол своеобразным вакуумом. Он обхватывает основание кулаком, резче двигает рукой и смачно посасывает только головку, желая выбить из брата стоны. Комнату наполняют громкие звуки чавканья и порывистых стонов. Итачи проталкивает в Саске третий палец и, прокручивая запястье, настойчиво давит подушечками на найденную простату, вынуждая младшего брата развратно подавиться членом. Итачи едва сдерживается от того, чтобы не начать внезапно двигать бедрами навстречу горячему рту. Все его внутренности, по ощущениям, кипят и плавятся. Низ живота старшего напрягается каждый раз, стоит Саске размашисто взять до самого основания, погружая головку в узкую глотку. Слизывая выступающий предэякулят, младший старательно проводит по уретре, пробормотав вдобавок что-то нечленораздельное, пока поступательными движениями брат вбивается в него. Саске с явным наслаждением облизывает головку, позволяя прикосновению холодного металла с его горячим дыханием слиться воедино. Его пирсинг, пусть и крошечный, ощущается особенно отчётливо — крошечный холодный акцент среди горячих, влажных прикосновений. Металл скользнул по чувствительному основанию, вынуждая Итачи застонать и в отместку резче надавить на сжатую мышцу. Саске стонет, поддаваясь навстречу, желая вобрать в себя больше, чем ему дают. Холодный укол мгновенно превращается в напряжённый трепет, в странное, будоражащее смешение ощущений. Контраст до Итачи настолько ярок, что тело на миг замирает, ловя это странное сочетание, а затем вспыхивает новой волной жара. Итачи давит на поддающиеся напору стенки и, удачно сгибая фаланги, тычется парой подушечек в простату, вынуждая брата тут же задергаться на месте и всхлипнуть. Член младшего заметно твердеет несмотря на ту усталость, что накрыла все тело сразу после недавнего оргазма. Наливаясь кровью, он багровеет и прижимается оголившейся от крайней плоти головкой к низу живота. Саске, крепко зажмурившись, концентрирует все внимание на члене брата, и сосет в ритм толчкам вбивающихся в него пальцев. Мир стирается, исчезает, сливается в неразличимую, мутную дымку, оставляя только их двоих — сплетённых воедино, лишённых границ, растворённых друг в друге настолько, что уже невозможно сказать, где заканчивается один и начинается другой. Всё, что остаётся, — это жар, ослепительный, безжалостный, прожигающий изнутри, заполняющий каждую клеточку, сводящий с ума. Он накрывает с головой, захлёстывает без остатка, и даже прохлада металла, время от времени напоминающего о себе, больше не способна усмирить этот всепоглощающий огонь. Саске дрожит, его вздохи смешиваются с полустоном, полушёпотом. Кажется, ещё немного — и он действительно вспыхнет, загорится, растворится в этом чувственном безумии, испепеляющем его дотла. Итачи двигается в нем по-хозяйски, вновь и вновь проникая в него своими невозможными пальцами, скользя глубже, то нарочито медленно, доводя до истеричного нетерпения, то настойчивее, сильнее, вновь ударяя точно в заветную, пульсирующую точку наслаждения. Это сводит с ума, лишает последних крох самоконтроля — тело рвётся навстречу, срывается с грани, скользит в головокружительный водоворот ощущений, где невозможно, невыносимо сладко и бесконечно мало. Саске пропускает орган глубже, в самое горло, принимаясь отчаянно насаживаться на него мягкой глоткой. С уголков его губ течет слюна, и он со смачным хлюпаньем втягивает ее обратно, погружая в тепло собственного рта. Отстранившись, он ласково смазывает подушечкой большого пальца предэякулят и дразнит маленькую щелку уретры, получая пальцы брата в себе по самые костяшки. Влажно посасывая верхушку, Саске нежно гладит подрагивающие бедра брата, ритмично двигая макушкой. Он причмокивает со вкусом, развратно стонет прямо с членом во рту, изнывая от желания поскорее получить разрядку, которая катастрофически близка, учитывая то, какими резкими движениями Итачи меняет угол проникновения. Язык вьется вокруг плотного ствола, он в очередной раз закатывает глаза, наслаждаясь крупным пульсирующим членом в своей глотке. Набирая в легкие как можно больше воздуха, Саске начинает неспешно двигать головой вверх-вниз, под трепетно оглаживающие его внутренние стенки фаланги. Саске голодно сглатывает смешанный со слюной предэякулят, облизывает раскрасневшиеся губы и, высовывая язык, берет в рот до основания, влажно сжимая верхушку стенками своего горла. — С-стой, я сейчас кончу…Итачи, пожалуйста…Я хочу с тобой. Тот хмыкает, не спеша вытаскивает из Саске скользкие пальцы и, оставляя на сжимающемся отверстии нежный поцелуй, шлепает напоследок нежные половинки задницы обеими ладонями. Он гладит их в последний раз, убедившись, что его младший брат действительно хорошо растянут. Саске, поглощённый всепоглощающей страстью, нависает над Итачи, будто не он был минуту назад до невозможности беспомощным и донельзя нуждающимся. (Конечно в крепком и горячем члене старшего брата.) Мигом приводя в порядок сбившееся дыхание и поплывшие мысли, он седлает старшего уверенно и знающе, опускаясь на стоящий колом член мучительно медленно, чтобы прочувствовать каждую венку и неровность собственными горячими стенками. Саске рывком окончательно оседает на чужой плоти, позволяя ей погрузиться в него до самого основания, и в этот момент весь мир обрывается — он проваливается в бездну ощущений, теряя всякую связь с реальностью, теряя слова, мысли, контроль над собственным телом, которое отзывается на эти движения болезненно-острой, хищной потребностью. Горячий, прерывистый стон разрывает воздух, вырываясь из его пересохшего горла, голова запрокидывается назад, обнажая бледную линию шеи, пульсирующую так явно, будто бы кровь вот-вот прорвёт кожу. Он задыхается, судорожно хватая ртом воздух, но каждый новый вздох становится лишь топливом для бушующего внутри пожара. Атмосфера сгущается, воздух наполняется приглушёнными, тягучими звуками, в унисон с их частыми, сбитыми дыханиями. Саске не даёт Итачи пошевелиться, укладывая ладони на его широкую, напряжённую грудь, требовательно удерживая его внизу, забирая инициативу в свои руки. Его пальцы впиваются в тёплую кожу, его колени прочно упираются в диван, его тело двигается в рваном, вымученном ритме, то ускоряясь, то замедляясь, бесконечно растягивая мгновение, растворяясь в нём, теряя себя в каждом толчке, в каждом срывающемся дыхании, в каждом пронзительном разряде удовольствия, пронизывающем тело изнутри. Головка внутри младшего двигается вслед за его движениями и скользко трется о стенки благодаря рекам смазки, которой Саске накачал себя еще недавно. Он уже думал, что она непременно вытечет из него обратно по дороге домой, даже если препятствием этому выступит анальная пробка, но ему все же удалось удержать ее в себе и сохранить для такого потрясающего члена, все увереннее растягивающего его. Голос Итачи, срывающийся на низкий, почти умоляющий шёпот, проникает прямо под кожу, растекается по телу младшего медленным, томным жаром, оставляя после себя сладкое эхо в самых потаённых уголках сознания. — Позволь двигаться мне, — выдыхает он, касаясь губами влажной кожи, но Саске, уже переполненный ощущениями, буквально захлёбывающийся в них, лишь отрицательно мотает головой, прежде чем накрыть губы напротив своим настойчивым, требовательным поцелуем. Итачи теряет нить рассуждений, полностью растворяясь в этом касании, но вот новый укол — лёгкий, стремительный, прохладный, — и его пронзает острое ощущение холода, разбавляющее невыносимую жару. Это кольцо в губе Саске касается его собственной, тонкий металл раздражает кожу, заставляя по телу пробежать тысячи электрических разрядов, но Итачи не отстраняется, напротив — сцепляет его языком, заигрывающе покусывает, посасывает, втягивает в этот плавный, едва контролируемый танец. А в это время Саске не теряет темпа — продолжает двигаться, всё так же удерживая инициативу в своих руках, всё так же насаживаясь на чужой член, продавливаясь бёдрами вниз, а затем, в порыве откровенной безысходной жадности, вновь двигаясь вверх, в тщетной попытке выжать из этого момента всё до последней капли. Из разрозненных обрывков слов, утонувших в горячем воздухе комнаты, складывается единая, обволакивающая действительность, в которой есть только их два горящих тела, сплетённых воедино в жадном, ненасытном ритме. — Я так скучал, котёнок, — шепчет Итачи, подстраиваясь под плавные движения Саске, подмахивая бёдрами, позволяя растущему наслаждению затапливать сознание мутной, липкой волной. — Я тоже…очень …. — выдыхает Саске, зарываясь пальцами в чужую влажную кожу, сжимая её, точно боясь разорвать этот хрупкий момент, желая растянуть его ещё хоть на мгновение. Они двигаются в унисон, идеально дополняя друг друга, но внезапно Итачи, будто решив, что этого недостаточно, что-то щёлкает внутри него, заставляя жадно стиснуть бёдра Саске, удержать его на месте, а затем, резко подхватив под бёдра, подняться, с лёгкостью вырывая их из привычного положения. Саске вскрикивает — от неожиданности, от резкого прилива удовольствия, заполняющего его до самого края, от нового наклона, от неожиданной глубины. Широко распахнув глаза, он смотрит на Итачи, пытаясь понять, что тот задумал, но в ответ получает лишь довольную усмешку. — Так будет удобнее, — негромко говорит Итачи, словно объясняя очевидное, а после, не давая времени на осознание, просто продолжает двигаться, уверенно, напористо, доводя их до той самой неизбежной, головокружительной точки, где больше не остаётся ничего, кроме разрывающего разум удовольствия. Саске судорожно вцепляется в плечи Итачи, цепенея от нарастающей волны ощущений, сжимающих его изнутри подобно стремительному огню, что захватывает каждую клетку его натянутого до предела тела. Итачи держит его крепко, уверенно, направляя движения, и в этой силе есть нечто завораживающее — абсолютное обладание, умение чувствовать, как нужно, когда нужно, с каким нажимом и скоростью. Каждый толчок пробирает Саске до костей, отзывается в самом низу живота судорожным сплетением жара и сладкой истомы, он всхлипывает, путаясь в словах, но всё же выдавливает из пересохшего рта охрипшее: — Мне хорошо! Боже, так хорошо… Я люблю тебя…— и неуклюже целует Итачи в щёку, едва попадая по горячей коже. — Я тебя тоже люблю, Саске, — улыбается старший сдержанно, но искренне, и в этот момент, будто желая закрепить их безоговорочное единение, прижимает брата к стене, на секунду фиксируя его на месте. Саске вздрагивает, когда лопатки болезненно трутся о шероховатую поверхность, но удовольствие слишком велико, слишком всепоглощающе, чтобы заботиться о таких мелочах. Всё, что имеет значение, — руки брата, его дыхание, его движения, его член, проникающий так глубоко. — Спина… — почти жалобно выдыхает Саске, выгибаясь сильнее, и слышит в ответ тёплый, обещающий шёпот: — Потом расцелую, обещаю. Младший не сдерживается и стонет на каждый глубокий толчок, на каждую каплю смазки, выбивающуюся из распухшей дырки скользящей головкой. Собственный член ударяется о низ их животов с каждым толчком, качается от сумасшедшего ритма, и Саске надрачивает самому себе, чтобы не сойти с ума от стимуляции простаты внутри. Головка возле простаты ощущается потрясающе, и Саске поджимает пальцы на ногах от наслаждения и радости за то, что, кажется, вот-вот кончит. Он уверенно хватает сплошь влажный от смазки член и ведет ладонью от горячей головки до основания тягуче и туго. От ярких ощущений, он резко сжимается вокруг члена и, внезапно вскрикнув, начинает облегченно изливаться прямиком на их животы. Блаженная расслабленность младшего брата, его довольная, сияющая улыбка и едва подрагивающие ресницы на прикрытых веках сводят Итачи с ума не столько физически, сколько на каком-то глубинном, ментальном уровне — когда чужая эйфория накрывает с головой, затягивая в омут разделённого наслаждения, даря ту самую сладкую негу, перед которой меркнет даже самый сокрушительный оргазм. — Кончи мне в рот, — охрипшим голосом выдает Саске, обессиленно прикрывая глаза. — Что? — переспрашивает Итачи, искренне надеясь, что ослышался. — Пожалуйста, нии-сан, — просит младший. И кто он такой, чтобы отказывать любимому братику и не потакать его желаниям? Живот крутит знакомо, сладостно, там почти разрывается яркий пузырь, наполненный скопившимся наслаждением, а потому старший резко выходит из горячего отверстия. Итачи бережно опускает ослабшего, ещё дрожащего от накативших ощущений Саске прямо перед собой, позволяя тому устроиться у его ног, а затем, движением исполненным невысказанной нежности, заправляет за ухо выбившуюся из общей копны прядь. Он скользит тёплой ладонью по влажной коже виска, чуть замирая у основания затылка, легко проводит пальцами по мягким волосам, зарываясь в них с ласковой неторопливостью. Саске, утопая в этом прикосновении, поддаётся, доверчиво льнёт к руке, оставляя на её внутренней стороне медленный, почти трепещущий от чувств поцелуй, а затем, на миг задержавшись, мягко прижимается щекой, будто впитывая в себя всю тёплую заботу, разлитую в каждом движении Итачи. — Открой рот, — нежно просит, придерживая брата за челюсти. Итачи не отрывает взгляда от приоткрытого рта, с необъяснимым удовольствием вглядываясь в каждую деталь этого опьяняющего зрелища — в соблазнительно припухшие, раскрасневшиеся губы, алыми мазками выделяющиеся на фоне бледной кожи, в поблёскивающий на их мягкой поверхности пирсинг, придающий облику дерзость, что добавляет завораживающую откровенность моменту. Ему нравится этот контраст — холодный металл против горячей плоти, вызывающее украшение против уязвимой расслабленности, нравится то, как губы брата чуть дрожат, как в уголке остаётся едва заметный след влажности, как его дыхание обдаёт кожу тёплым призрачным прикосновением, а перед глазами разворачивается картина, от которой внутри разливается вязкое, почти дурманящее наслаждение. И он начинает рвано себе надрачивать. Саске не противится — вытягивает шею и размыкает губы, почти касаясь ими дрожащего члена брата. Он ощущает горячее семя во рту, ждет его благоговейно и страстно, а потому вздрагивает и зажмуривается, когда сперма наконец оседает на его зубах, языке и нижнем нёбе, принимаясь мгновенно стекать в самое горло. Младший гулко сглатывает, с аппетитом собирая по всему рту редкие соленые капли, и, не задумываясь, вбирает в рот пунцовую головку. Итачи стонет обессиленно и надрывно — его член оказывается настолько чувствительным, что каждое движение языка по нему кажется чем-то невыносимым, чем-то прекрасным и несравнимо приятным. Оставляя влажный чмок, младший отстраняется от его ствола, не разрывая зрительного контакта. Итачи, недолго думая, нагибается над братом и жадно целует его пухлые губы, не обращая ни на что внимания. Саске, тяжело дыша, отстраняется и оседает на пол. Он утыкается лбом в горячую кожу и совершенно не хочет двигаться. Внутри разливается приятная, затуманивающая голову истома, пальцы слабо цепляются за Итачи, а в воздухе ещё вибрируют отголоски их сбивчивого дыхания. Итачи ведёт рукой по его влажным прядям, лениво, бесцельно, и чуть слышно усмехается, отчего Саске мгновенно чувствует подвох. Он приподнимает голову, прищуривается, но даже не успевает задать вопрос, потому что Итачи, с довольной улыбкой, произносит: — Может, мне почаще уезжать в командировки? Саске моргает, осмысливая сказанное, а затем просто шлёпает его по боку, слишком вымотанный, чтобы придумать достойный ответ. — Сука, — бурчит он, утыкаясь носом в его плечо, — попробуй только. Итачи смеётся тише, но не отказывается от мысли, что командировки и правда могут быть очень приятной частью их жизни.