Твой человек

«То, что людьми принято называть судьбою, является, в сущности, лишь совокупностью учиненных ими глупостей.»

© Артур Шопенгауэр

Во всем Тонсю нельзя было найти семьи, что была привержена судьбе больше, чем Лани. Во всех своих делах они полагались на рок, внимательно слушая волю неба. Может потому они так поднялись и являлись невероятно влиятельными? Кто знает, было ли то желание богов или сами Лани просто были настолько удачливыми в делах, но в начале двадцать второго века они являлись главным кланом нескольких провинций. И когда двум Нефритам этой семьи, прекрасным молодым людям, выпало встретить своих соулмейтов — никто не посмел усомниться в правильности выбора. Лань Сичэнь едва посмотрел на Цзян Ваньиня и его глаза покраснели. Первый Нефрит семьи Лань с лёгкостью отыскал возлюбленного и миновав короткий конфетно-букетный период, эти двое начали жить вместе. Через несколько месяцев после того, как съехались, они уже стояли в ЗАГСе. И после первого года брака, Цзян Ваньинь и Лань Сичэнь усыновили мальчика — Цзинъи. Их небольшая семья была самой блистательной в Тонсю. История столь романтична и прекрасна, не правда, ли? Что ж, позвольте мне рассказать чуть больше. * Цзян Ваньинь с раздражением захлопнул дверь машины и едва не рыча, пошёл к подъезду. День был сегодня отвратный. Сотрудники почти довели его до больничной койки: то в документах для налоговой что-то не так, то стремянку качнут, пока он для них, между прочим, устанавливает кондиционер! Он раза три сегодня чуть не распрощался с жизнью. Но, наконец, можно это оставить за плечами. Вызывая лифт, он старается выровнять дыхание. Сейчас он окажется дома, они с Сичэнем вместе что-нибудь приготовят, наверное, досмотрят последнюю серию и можно будет просто бурчать и нежиться в объятиях любимого. Мысли о прикосновениях мужа вызвали трепет в груди. Хмыкнув, Ваньинь открыл камеру на телефоне и переключился на фронтовую, осматривая себя. «Вроде, всё в порядке», — кивнул мужчина и, заблокировав смартфон, вышел на своём этаже. Как всегда, ключ не сразу правильно встал в скважину и он который раз пообещал себе поменять замок. Вдыхая аромат пачули и сандала, он оставил верхние вещи в прихожей и замер. Что-то не так. Сичэнь редко когда не встречал его с работы. Чаще муж с сыном прибегали как только слышали поворот ключа. Сейчас Цзинъи у цзе. Но ведь Лань Сичэнь взял себе за правило, после усыновления, что больше не будет зарабатываться и будет возвращаться ровно в шесть домой. А на часах уже половина восьмого. Тревога холодом проникла в сердце. — Хуань? Никто не отозвался. Может вышел в магазин? И где-то тут была записка, а он её не заметил? Резко Цзян Ваньинь сорвался с места и поспешил в гостиную. Может Сичэнь уснул, пока читал? Но тогда обычно в квартире звучала тихая джазовая музыка. Свет горел. На диване сидел с закрытыми глазами Лань Сичэнь. Тревога накатила новой волной. Сичэнь сидел весь бледный, едва дыша. Ваньинь тут же кинулся к любимому и мягко взял за руку. — Хуань. Наконец, Сичэнь открыл глаза. И не только зрачок был красным, но и сама белочная оболочка покраснела. Словно Сичэнь плакал. — Эй, что случилось? Что-то с Цзинъи? Или с Ванцзы и Усянем? — Самые худшие сценарии сразу проигрались в голове. Заболевший сын, попавшие в аварию братья. А может у старика Ланя снова сердце прихватило? Цзян Ваньинь терялся в догадках и предположениях. — Ты. Ты врал мне. — Лань Сичэнь едва выдавливает из себя эти слова. — О чём ты? Я… — Ты носишь линзы! Воздуха стало меньше или ему показалось? Сердце пропустило пару ударов. — Ты врал мне с самого начала! — Сичэнь резко поднимается и теперь их разница в росте в пару сантиметров не кажется такой романтичной. Муж нависает над ним, пылая гневом, что распирает грудь. — Хах. Ты узнал. — Ваньинь прикрывает глаза и усмехается. Этот день должен был наступить, но он наивно полагал, что у него всё ещё есть время. — Как ты мог? — Тихий шёпот Сичэня бьёт под дых. В голосе столько боли. — Что? — Врать мне. Столько лет. Ваньинь хмыкает и открывает глаза, разглядывая разочарованное лицо перед собой. — И что с того, что мои глаза не покраснели? Хуань, эти годы были настоящими и я счастлив с тобой! — Зато где-то есть мой и твой несчастные соулмейты, которые всё ждут! Лани всегда верны судьбе. И если глаза покраснели, значит этот человек твой. И неважно, что стоит за этим. — Ты так хитро всё подгадал, ты…– Сичэнь отвернулся, обнимая себя и отходя на пару шагов. Его трясло. — О, небожители, Хуань! Вспомни судьбу своих родителей! Они были вроде как соулами, но что-то твою мать от депрессии и комы не спас… Удар застал Ваньиня врасплох, что он упал на пол и одна из линз выпала, открыв серую радужку. Лань Сичэнь тяжело выдохнул и поджал губы. Он так надеялся, что всё это сон, что никакого обмана нет, но доказательство на лицо. И с этим уже ничего не поделаешь. — Не смей упоминать моих родителей. У них просто так сложилась судьба. Цзян Ваньинь прижал ладонь к горящей половине лица. Его вечно обходительный, милый и добрый супруг ударил его. Ударил. По-настоящему. — Лань Хуань. Ты идиот, не видящий дальше своего носа. — Прошипел Ваньинь. — А ты эгоист, что присвоил себе чужое. — Чужое?! Скажи, хоть раз за пять лет ты почувствовал себя неправильно? Хоть на день засомневался во мне? Все эти ночи, дни — это всё ложное, по-твоему? Наша семья для тебя ошибка? — Да. Всего одно слово, но оно кажется тяжелее, чем что-либо. Цзян Ваньинь шумно сглатывает и опускает руки. Он так надеялся, что Сичэнь со временем поймёт, что это чёртово ланьское упрямство отступится, но видимо, все красивые слова про вечную их любовь — действительно фальшь. — Зачем? Зачем ты это сделал? Что-то внутри будто ломается, сметённое суровой реальностью. Все мечты и надежды рушатся, словно карточный домик, который они с Цзинъи учились складывать всего каких-то пару недель назад. — Зачем? Потому что у меня нет вариантов! У такого как я никогда не будет солумейта! — Цзян Ваньинь поднимается и стремительно идёт в спальню. Надо валить. Оставаться дольше с Лань Сичэнем он не желает. — Ты ошибаешься. У тебя… — Сичэнь идёт следом. — Это ты ошибаешься. Никто, слышишь, никто в этом мире не способен вынести мой характер, мои глупые привычки. Я выбрал тебя, я любил тебя, но даже такой невероятный человек как ты, не может влюбиться в такое уебище. Сичэнь хмурится ещё сильнее. Проблемы с самооценкой у Ваньиня — это не новая история. Долгое время после того как они сошлись, ему приходилось убеждать того, что его глаза, его улыбка, да в целом он сам — прекрасен. Но найти сейчас слова, чтобы вновь опровергать — кажется, просто невозможным. Поэтому он качает головой и стоит в дверном проёме, наблюдая, как в их белый чемодан летят вещи. Как Цзян Ваньинь остервенело вынимает вторую линзу. Как захлопывая контейнер, он усмехается и бормочет: — А вот почему ты так поступил я не знаю. — Что? — Ничего. Забудь. Цзян Ваньинь уходит. А Лань Сичэнь смотрит на себя в зеркало и ненавидит эти красные глаза. Ненавидит то, что ошибся. Ненавидит себя. Когда отражение трескается, ему становится спокойней. ** Цзинъи грустит. Он скучает по папе Чэну и капризничает. Сичэнь берёт на работе отпуск, чтобы присматривать за ребёнком, который наотрез отказался ходить в сад и лишь лежит, свернувшись калачиком. — а-И, ну я же так старался. Съешь эту паровую булочку. — Я жду папу. На всё был один ответ. Сичэню лишь иногда удавалось заставить мальчика поесть. А после, всё повторялось. И ночами, сидя на двуспальной кровати, Лань Сичэнь понимал: он тоже хочет свернуться и звать Ваньиня. — Мы не были соулмейтами. Мы не были соулмейтами. Эта фраза, словно молитва, словно индульгенция на то, чтобы бросить этот грех, совершённый непреднамеренно. Они не предназначены друг другу и это верно. Это верно. Верно. *** Лань Сичэнь поднимается по лестнице неспешно. Возвращаться в квартиру, где столь многое напоминает о. О нём — сложно. Наверное, им с Цзинъи стоит переехать. Прошение о разводе уже подано и благодаря связям дяди сын останется с ним. Иначе и быть не может. Он Лань. Возле квартиры стоит человек. И поначалу чёрные волосы заставляют сердце предательски забиться сильнее, но хмурый взгляд красных глаз шурина заставляет напрячься. — Вэй Усянь? Вместо приветствия муж брата бьёт его прямо в живот и заставляет согнуться, впихивая какие-то бумаги прямо в руку. — Поздравляю, Лань Сичэнь. Теперь можете без препятствий искать своего ненаглядного! Мой диди вам больше не препятствие. Узнаю, что вы были у него — убью. И Лань Чжань меня не остановит. Вэй Усянь отступает. А Сичэнь тяжело дыша, жмурится от боли. — Что это значит? — Цзинъи скучал по а-Чэну. И написал с вашего телефона, что вы заболели, он заболел и вообще всё плохо. — Вэй бьёт кулаком в стену. — а-Чэн сорвался с работы, на которой последнюю неделю зашивался как проклятый, чтобы не думать о вас! Он так гнал, что. Что не справился с управлением. Блять. Вэй Усянь запрокинул голову и замолчал. Он так боялся, что голос сорвётся. — С моего телефона? — Эхом повторил Сичэнь и быстро похлопал себя по карманам, осознавая, что смартфона нет. Что с утра он и не держал его в руках, а работал на ноутбуке. Оба молчат какое-то время. Сичэнь разворачивает бумагу и с ужасом читает: «Свидетельство о смерти». И имя. Имя, посвящённое ночи — любимому времени. — Сообщите Цзинъи сами. Я не возьму его на похороны, но чуть позже покажу могилу. — Вэй ставит перед фактом. Он не желает спрашивать. Его брат — погиб. И косвенно, в этом есть вина Лань Сичэня. Если бы он не был таким упрямым, если бы забил на эту соулмейтовскую ерунду, как Ванцзы, тогда бы. Тогда бы. **** За окном метель становится всё сильнее. Лань Сичэнь гладит пальцами контейнер с красными линзами. Последняя вещь, что осталась ему от Цзян Ваньиня. Всё остальное подчистую забрал Вэй Усянь. И даже Цзинъи на несколько недель был увезён к тёте Цзян. Он остался один. И появилось время подумать. И, наконец, его осенило о чём тогда говорил супруг. «А вот почему ты так поступил я не знаю». Лань Сичэнь вспомнил тот день. День, когда его глаза покраснели. Шесть лет назад. Пятое ноября. Было пасмурно, ему исполнилось двадцать и он уже два года ждёт, когда встретит своего человека. Цзян Ваньиню в тот день исполнилось восемнадцать. Они неплохо общались, во многом из-за братьев, которые мечтали быть соулмейтами, что позже и произошло. Ваньинь был разумным, интересным собеседником. С ним было хорошо. В тот день, Сичэнь, стоя в окружении толпы, осматривался. И тут почувствовал как глаза начинает печь. Это означало одно — его судьба тут, они встретились! Что-то внутри дрогнуло и он увидел недалеко от себя Цзян Ваньиня. Цзян Ваньиня с покрасневшей радужкой. И не обращая ни на что внимание, он протиснулся к нему и крепко обнял. Почему? Почему он помчался к Ваньиню? Потому что был знаком с ним? Потому что симпатизировал ему? Одни вопросы, которые душили. Почему? Сжимая контейнер, Лань Сичэнь поднимается и подходит к комоду, где лежит ещё один футляр с линзами внутри. Только на этот раз серыми. Лани ведь всегда берут ответственность за свои действия. ***** — Дядя Вэй, можно я у вас побуду сегодня? — Цзинъи старается сказать это легко, непринужденно, но Вэй Усянь слишком хорошо знает его. — а-И, конечно. Всё в порядке, булочка? Парень старается отшутиться, что ему нужна помощь двоюродного брата в учёбе, но Вэй качает головой и заставляет присесть рядом с ним. Сычжуй пока на тренировке, а Лань Ванцзы на работе. — Так, что случилось? — Ох. Дядя Вэй. — Цзинъи сглатывает и старается продолжать улыбаться. — Всё…в порядке. Просто папа. Он в последнее время очень, м, чувствителен. — Снова начал пить? — Вэй Усянь почти не удивлён. Сичэня уже несколько раз кодировали. В основном этим занимался Лань Ванцзы, который очень переживал за брата. — Да. Я стараюсь ему как-то помочь, но он…дядя Вэй, могу я кое-что спросить? — Булочка, ты можешь спрашивать всё, что тебе хочется. — В тот день. Когда папа Цзян разбился. Это из-за меня? — … Вэй Усянь готов убить Лань Сичэня. Прямо вот сейчас. Этот идиот. — Ну. Ох. Он спешил к вам, потому что ты. Ты написал, что дома всё плохо. Что скучаешь. Но это не твоя вина! Поверь. Он был так измотан…потерял концентрацию из-за той ссоры и… Цзинъи поджал губы и кивнул, не особо вслушиваясь в дальнейшие разъяснения дяди. Он помнит обрывками тот год. Но помнит, как папа Цзян вдруг пропал и как он сильно хотел к нему. А потом папа Лань пришёл и сказал, что папа Цзян больше никогда не приедет. Через год дядя Вэй привёз его на могилу и тихо рассказал, что папа разбился на машине, что не справился с управлением. Они стояли перед гранитом и маленький Цзинъи прижимался к дяде, плача. Оказывается, это он виноват в том, что у него больше нет папы. — А то, что. Что они не были соулмейтами? Ты знал? — Знал. Цзинъи улыбается и кивает головой. Конечно. Все знали, но сказать боялись. В ушах так и слышится голос папы Лань: «Из-за тебя! Всё из-за тебя!». — а-И? — Они ведь были идеальной парой. Почему они не соулмейты? — Булочка моя, если бы я знал. ****** — Капитан Цзян! Наши люди ворвались в правительство! Мы у цели. Цзян Цзинъи со стоном выдыхает и берёт пальто. Сейчас ему пора выступать перед народом. Осталось немного и он у власти. Осталось немного. — Знаете, я был брошен родителями, которые были соумейтами. Меня просто оставили в детском доме. И я пробыл бы там долго, но пришла семейная пара. Лань Сичэнь и Цзян Ваньинь. Они усыновили, дали кров, назвали своим ребёнком и до четырёх лет моя жизнь была беззаботной. Пока Лань Сичэнь не выяснил, что оказывается Цзян Ваньинь носил линзы. Это перечеркнуло их жизни, вся та радость и счастье, что были — всё стало прахом. В один вечер моя семья разрушилась. Лань Сичэнь стал носить после сам линзы, чтобы никто не подумал, что они не были истинными. Он прибег к такому же обману. И спустя годы, я вам заявляю, что соулмейт связь должна умереть! Человек волен сам выбирать свою судьбу! Это правительство продолжает нам навязывать то, что традиция связи нужна, но я утверждаю обратное! И толпа ревёт в поддержку оратора. Ужесточение мер по соулмейт связи привели к тому, что работодателей начали обязывать увольнять всех, кто отрицает верность судьбе. Люди теряли работу, становились отбросами и социальными калеками, которые в конце концов, сплотились. На вершине революции высилась фигурка Цзян Цзинъи — после того, как Лань Сичэнь узнал о намерениях и планах сына, он отказался от него. Годы скорби и ненависти к себе ожесточили сердце мужчины. ******* Тихая мелодия лилась по квартире. Лань Сичэню семьдесят. Его кости нещадно болят, глаза почти не видят. Он еле ходит, ещё меньше говорит. За ним присматривает пара нянек, которых нанял президент Цзян Цзинъи. Эти женщины очень несносны и всё возмущаются когда же старик, наконец, отойдёт в мир иной. Кажется, даже специально травят его, но он до конца не уверен. Просто еда, которую они готовят — это гадость и мерзость. Едва ли это можно вообще назвать пищей! Но на все возмущения Лань Сичэнь получает лишь одно: предписана строгая диета. И президент не жалеет средств на докторов и медикаменты. Недавно заходил Лань Ванцзы. Он всё ещё помогает Цзинъи в правительстве, хотя и давно в отставке. Рассказывал как мир изменяется и что очень скучает по Вэй Усяню. В надрывном шёпоте брата Лань Сичэнь слышит отголоски своей боли. Боли, которую устал отрицать. Иногда так хотелось увидеть вновь Цзинъи, но тот был вечно занят, так что о встрече приходилось лишь мечтать. Сичэнь не отметал и того, что сын может быть очень обижен на него и потому не хочет всё никак прийти. Мелодия мягко оплетает и обнимает, ласкает увядающий слух и сознанье. За окном весна. Набухают почки на деревьях, ветер перебирает выглядывающие из земли зелёные росточки. Дети бегают и перекрикиваются на площадке у дома. Солнце ярко светит, но ещё не греет настолько, чтобы снять куртки и пальто. Сичэню же всегда холодно. Не спасают ни одеяла, ни свитера. Он помнит тот день, когда замёрз навсегда и уже не способен отречься от этого. Все заветы дяди, старших о судьбе — разве стоят они теперь хоть чего-то? Он так старался быть идеальным сыном своей семьи, что потерял всё. Это то, что он ощущает — пустоту. А правильней сказать, бездну. — Сичэнь, ты должен! — Голос дяди надрывно кричит внутри, напоминая о том, что Лани — приверженцы фатума. Его адепты и восхвалители. Лань Сичэнь устало прикрывает глаза и. — Хуань, ты опять с книгой уснул? Этот голос. Он не слышал его так давно. Сичэнь вздрагивает и поднимает голову. Удивительно, шея не болит. Да и глаза видят чётко. Видят, как опершись на косяк двери, стоит Цзян Ваньинь. — Цзинъи я уложил, но в следующий раз твоя очередь. — Фыркает Ваньинь и подходит ближе. Сичэнь не может поверить и протягивает дрожащую руку, которую тут же подхватывают и подносят к губам. — Тебе стоит больше отдыхать, Хуань. Слёзы сами начинают течь из глаз. Сичэнь прижимается к мужу и старается не смотреть долго в его лицо. Неважно какого цвета те глаза. Он рядом. Рядом. — Ваньинь. Ваньинь. — Он рыдает в голос, прижимая к себе. Всё его естество надрывается и собирается вновь. — Хуань. Вот твоя эмоциональность, конечно, поражает. — Слышится хмык Цзян Ваньиня, что обнимает в ответ и прижимается губами к макушке Сичэня, вдыхая аромат сандала и горечавки. Они дома. ******** — Президент Цзян? — Оуян с тревогой смотрит за главой государства, что задумчиво ходит по квартире, где вырос. И где несколько дней назад скончался его отец. — Оставьте меня ненадолго. Я хочу побыть один. — Цзинъи подходит к рабочему столу и ведёт рукой по лакированной поверхности. Дядя Вэй рассказывал, что у отца была мечта: большой дубовый стол. Обязательно такой — внушительный. И папа Цзян, зная об этом, копил на такой подарок. Долгое время собирал, откладывал и на двадцатый день рождения, наконец, смог преподнести. Отец был в восторге. Это была первая вещь, которая появилась в купленной ими вместе квартире. Ребёнком Цзинъи любил играть под этим столом, хватаясь за ноги сидящего, или же сам забираться и представлять себя жутко взрослым и важным человеком. Папы на это лишь смеялись и с трепетом обнимали сына. В одном из ящиков лежал собачий свисток — когда папы только сошлись, то у папы Цзян была собака. Прекрасный лабрадор Юи: послушный, верный, милый. Он был всеобщим любимцем и сопровождал родителей даже в ЗАГСе. Но вскоре после свадьбы Юи тяжело заболел. В какой-то момент просто не осталось вариантов и его пришлось усыпить. Папа Цзян рассказывал, что только поддержка папы Ланя помогла ему выстоять и не сломаться. Гораздо позже, уже во времена пьяных загулов отца, Цзинъи узнал, что до раскрытия обмана с линзами, папа Лань готовил сюрприз. Он договорился с одной женщиной о том, что заберёт у неё щенка хаски — её собака как раз была беременна. Эти воспоминания делали больно, но Цзян Цзинъи не отмахивался от них. Годы терапии и рефлексии позволили ему смотреть на события прошлого без слёз и якоря вины. Они же примирили его в последние годы с отцом. Цзинъи помнит, как на одном из сеансов Лань Сичэнь стоял перед ним на коленях и молил о прощении. В углу гостиной стояло кресло — потёртое, с парочкой пятен от кофе. Когда маленький а-И не мог подолгу уснуть, то папа Лань брал его на руки и садился в кресло. Мягко качая, он напевал незамысловатую колыбельную. Папа Цзян же присаживался на подлокотник и обнимал их обоих, как бы защищая от всего мира. По крайней мере, так казалось. — Моё облачко чего-то желает? — Любимая фраза папы Цзян. Он всегда выгибал левую бровь спрашивая это. Да так артистично, что Цзинъи заливался в тот же миг смехом и забывал обо всём. В настоящем же Цзян Цзинъи подхватил записную книжку с края стола и открыл на середине. Это были записи отца. Идеально ровный почерк с чёткими линиями и вниманием к каждой детали. «23 ноября, 2175 год. Сегодня был такой тёплый день. Даже удивительно. Холода стали частыми гостями в наших краях. Не иначе, климат вновь меняется. Утром хотел по привычке надеть линзы, но понял, что теперь в них нет необходимости. Мои глаза теперь серы. Значит, мой соул умер. Так странно. Я ничего не чувствую. Вообще ничего. Где-то там умер мой человек, а я? Я ни слезинки не проронил. Дядя был бы в ярости. Может дело в том, что мой человек умер уже давно? А я, дурак, раз не признаю это?». Цзинъи качает головой и пролистывает быстро страницы, доходя до последней. «12 марта 2183 года. Я скучаю». — Я тоже, пап. Уходя, Цзинъи кидает взгляд на угол рядом с диваном — там чернеют несколько полосок — так папы поначалу отмечали его рост, каждый раз восторгаясь тому насколько быстро растёт их сынок. Уже взрослый мужчина улыбается и, сглатывая ком горле, уходит из отчего дома навсегда.