Подсолнуховые поля.

Самое разочаровывающее во всем этом — неимение возможности умереть по собственному желанию. Как бы он над собой ни издевался, оставалась в нем лишь огромная физическая, связанная с психологической, боль. И после каждой попытки покалечить себя даже с помощью других, эта боль не становилась ни легче, ни сильнее. Она как была всегда ошеломляющей, так и оставалась. Ну, степень ее ошеломительности зависела от того, решается прыгнуть он с крыши или закинуться снотворным, но суть одна — просыпаясь после каждой такой попытки освобождения он не мог даже думать, ибо все его существо было наполнено страданием. К которому он привел себя сам. И он, блять, наслаждался этим каждый раз. Потому что прыгнуть под машину или поезд было интересным увлечением. Это до сих пор вызывало страх, дрожь от поднимающегося адреналина. Он знал, что не умрет, но сердце каждый раз закатывалось в истеричном биении о грудную клетку. Это было восхитительно. А еще это было единственным, что ему удавалось чувствовать. Не то чтобы его это сильно разочаровывало — как-то обидно было от осознания того, что чувствовать он все еще может. Ему было интересно знать, какого не испытывать вообще ничего, кроме бесконечной апатии и безразличия, но все те адреналиновые всплески, которым он себя подвергал, творили чудеса: вредили ему так, как никто и ничто не могло навредить чему-то живому. В то же время они восстанавливали каждый раз что-то дополнительное. Например, кариес больше не мучил. Да и черные как уголь легкие сейчас точно выглядели иначе. Конечно, взглянуть на них не представлялось возможным, но по общим ощущениям такое мнение и складывалось, и укреплялось. Ну вряд ли люди с прокуренными легкими будут способны бегать марафоны. Су Бон, вообще-то, до сих пор не мог — просто так сложилось, что дыхание больше не вызывало адской боли. Он иногда чувствовал спазмы в горле и всякое такое, если бежал слишком долго, но, в целом, его возможности теперь были очень близки к обычным людям. Впрочем, проверять свои возможности стало его новым хобби. Раз уж он не мог умереть, то, стоило бы думать, его тело каким-то образом обновляет себя каждый раз? Не позволяет стареть и прочее? Ученым он не был. Но родители хотели его в это толкнуть. А так он выучился на маркетолога, параллельно с этим посещая занятия в самом дешевом музыкальном вузе, какой только смог найти в зоне досягаемости. Но все это проблемы его, амбициозного и готового работать не покладая рук, прошлого. Сейчас ему бы хуи пинать и разобраться, что к чему. Потому что, не смотря на приобретенные способности, вскрыться хотелось ужасно. Не было в нем желания все это терпеть, а тут бам, и кто-то его это заставляет проживать. Разве же это нормально? Может, и да. Может, бог есть, и он просит его взглянуть на жизнь под другим углом. Но, бля боже, Су Бону до этого самое последнее дело из возможных. Ему бы не чувствовать, не думать и не знать, что существуют другие люди, и что они друг с другом делают. Потому что это ужас. А Су Бон в ужасе жить не хочет. Да и что с ним сделают, когда выведают, насколько он «ценный» экземпляр? Он не знает. И, честно, не слишком хочет узнавать. Умереть-то он не может, но и под скальпель ложиться желанием не горит. А его точно будут оперировать, и вполне возможно, что без наркоза. Он уверен. С такими неполадками в собственной жизни-смерти Су Бон возился непонятное ему количество времени. Точнее, он знал, что прошло всего два года, но почему-то восприятие течении времени сильно изменилось, и казалось, что снег, сорокоградусная жара и отчаянные дожди случились во вчерашние завтрак, обед и ужин, а не какие-то там месяцы назад. В общем, с помощью ужасного интереса к состоявшейся неразберихе, он смог наткнуться на еще одного, лишенного всякой радости от возможности умереть, парня. Звали его Гю, но только потому, что Су Бон первую часть имени запомнить поленился. Да и парня это так раздражало, что вызывало странные чувства. Су Бон смутно ассоциировал их со смесью чего-то хорошего и вызывающего интерес. Проведя в мыслях об этом пару часов к гряду, он решил, что это была забава или что-то вроде. А еще Гю был полным хуеплетом, которого к смертной казни приговорили еще там, в Северной Корее, но знатно обосрались, наткнувшись на его «сюжетную» броню. А потому через границу, обстреливаемую и покрытую минами, Гю сбежал без сильных потерь. Ну, по его словам, он оставил там ногу и обе руки, но отросли они всего за неделю, так что ничего страшного не произошло. По мнению же Гю произошло много чего, и было это ужасом. Су Бон не спорил — вон, человек сдохнуть не смог, пока цели не достиг. А теперь ни цели нет, ни возможности собрать и отбросить свои коньки. Разве же не анекдот? Как оказалось, нет. Для Гю это анекдотом не было. Да и вообще ничем, даже отдаленно смешным, не было. Но Су Бон и не строил больших надежд относительно брата по несчастью — ему хватало и понимания того, что вещь это нередкая. И уже это наталкивало на мысли: а почему так? А почему именно они? А почему за ними не гонятся еще? А знают ли вообще об их существовании? А не попали ли они в какой-то загробный мир вечных галлюцинаций? Вопросы эти были насущными еще очень долго, только для любящего страдать и унывать Гю они имели меньше веса, чем для снюхивающего безнаказанно дорожки кокаина Су Бона. В конце концов, он всегда мечтал попробовать наркотики. А тут даже голод игнорировать получается — внутренности, чтобы не быть переваренными желудочным соком, сами себя лечили, а вместе с этим давали ощущение сытости. Это было странно и непонятно, да и продолжительное время больно до охуения — чтобы начать самого себя лечить, его организм предпочитал оказаться на той стадии истощения, когда сил нет даже дышать. Жаль, что умирать никак не получалось. А так все забавно и очень прикольно. По итогу они решили держаться вместе. Получилось недолго. Гю бесился со всего, боялся всего и ненавидел все. Чувствовал себя странно, некомфортно, считал Су Бона блядушной тварью, ни на что неспособной, да и не стеснялся об этом своем мнении каждый божий день упоминать. А, ну и ругался он очень много, в то время как Су Бон не всегда находил в себе силы ответить. Чего греха таить — иногда Су Бон просто закрывал глаза и зажимал себе нос и рот, чтобы проверить, получится ли так навредить себе хоть немного, или рефлексы его от этого остановят. Как оказалось, рефлексы все еще боролись с его мозгом, прекрасно понимающим, что ничего страшного с ним не сбудется, и по итогу он проснется здесь же, только парой днями позже, пережив и вечное нытье Гю, и все остальное, что переживать не хотелось. Порознь они тоже жили недолго — Гю боялся людей, никому не довеял и предпочитал жить привычками. Су Бон уже после третьего их расхода-возвращения поменял обращение к Гю на Северянина. Он не был расистом или супер консервативным человеком, но просто заебался уже. Сколько туда-сюда мотаться можно? А для Северянина, видимо, это было несложно. Впрочем, разницы для Су Бона это не делало — он продолжил жить-тужить так, как до появления в его жизни Северянина. Хотя, конечно, он многое ему принес и подарил. Самое главное — знание о том, что такие, как он, существуют. Гонящиеся за смертью и не имеющие возможности ее получить. Ну и другие. Как Северянин. Достигшие цели, ради которой готовы были отдать жизнь, но цель их оказалась бесполезной и никому никуда не упершейся. Его было даже жаль. Но совсем чуть-чуть — остальное время, не подвергнутое этому чувству, занимали подсолнухи, в которых из раза в раз оказывался Су Бон, с каждым разом все повышающий дозировки. Умереть он не может, значит, попробовать стоит. Хотя боль и ломающиеся самостоятельно кости удовольствия ему приносили мало. Северянин его склонности к тотальному самоуничтожению не то, что не понимал — он иногда ярко выражал ужас и страх перед Су Боном и его поступками. Хотя, казалось бы: сам, убегая, не только потерял ногу-руки, но и убил без оружия пару солдат. Не страшно, нет? Зато Су Бон его не боялся — наоборот, пытался часто подтолкнуть к убийству себя, но каждый раз обламывался. Жаль, что в Северной Корее растят таких замкнутых, сдержанных личностей, не имеющих почти своего характера. Так бы Су Бон узнал, могут ли одни бессмертные умереть от рук других. Звучало все это глупо, но суть была в кайфе, получаемом при изучении вещей с заведомо открытым ему результатом. Это было его целью, потому что это принесло бы ему такие страдания и такое удовольствие, которые он не испытывал бы никогда раньше и в будущем. Но Северянин его склонностей остерегался, как ошпаренной, и после каждого, даже совсем тонкого намека на такое предложение, убегал на пару дней. Су Бон его не винил, потому что даже течения этих дней не улавливал — все сливалось в одно пятно, украшенное желто-коричневыми цветами, все время идущими на свет. А то, что с каждым разом они все в больших количествах были повернуты только к нему, смущало его в последнюю очередь. Паранойя не была его спутницей, но нервоз и что-то вроде лютой депрессии точно было. Так сложилось, что Северянин к нему постоянно возвращался. Как бы сильно ни обижался, как бы ни клялся, что «да никогда в жизни», все равно оказывался в задрипанной двушке, переданной Су Бону по наследству от умерших родителей. На которых он злился. Им-то умереть удалось. Может, за квартиру нужно было доплатить ипотеку или типа того? Поэтому его грешная, должная банку и государству душа, не покидала этот мир? Северянин к его шуткам относился почти что с ненавистью. Впрочем, утопая все глубже в кокосе, героине и травке, которые он буквально воровал там, где только мог, Су Бон сильного внимания не обращал ни на что. Каждый его прием дозы был таким же, как первый, потому что поврежденные нервы и прочую хуйню он восстанавливал. Жаль, не светился при этом — мог хотя бы настольной лампой зарабатывать. Но нет, увы. Зависимости у него по понятным причинам тоже не вырабатывалось. А потом Северянин стал внезапно заинтересован в жизни Су Бона больше, чем в своей, и неясно, чем это было обусловлено. Парой разговоров по душам? Су Бон едва ли помнит тему хотя бы одного из них. Он просто знает, что они разговаривали, и что это было сложно в эмоциональном плане для Северянина. О своей реакции он не знает совершенно ничего. Будто бы это знание из его головы вырвали, почти заставив забыть о себе что-то важное. А, может, редкой помощью, которую Су Бон ему оказывал? Может быть, но ситуации были эти еще куда более редкими, нежели с разговорами — плохо было не то, чтобы редко. Просто Су Бон недостаточно часто был в здравом состоянии ума. Возможно, он чувствовал себя обязанным Су Бону? Потому что он безвозмездно приютил его и терпел все его истерики? Ну, это было бы сомнительным утверждением — Су Бон старается не помнить ничего ни о ком, чтобы не страшно было. Поэтому об истериках он скорее просто знал, а в детали не вдавался. Су Бон сглупил, решив ничего в сторону Северянина не предпринимать, так что их отношения перешли на новую ступень, и называть его пришлось по имени снова. Но просто Нам Гю было скучным, так что Су Бон продолжал дразнить его, коверкая имя в разные способы. Это была односторонняя война, потому что Нам Гю заводился во всех смыслах каждый раз, когда Су Бон называл его имя правильно. Су Бон не чувствовал любви. Не было в нем и нежности. Это было просто удовольствие, но исключительно физическое. Ни от секса, ни от лжи, которую он до этого избегал, Су Бон теперь не отказывался. Потому что сказав пару раз «я тебя люблю» или «я тебя не брошу» он мог Нам Гю успокоить, поддержать, обрадовать. Да что угодно. Эдакий рецепт счастья, которым Су Бон пользовался бережно, чтобы он не утратил эффект. И все же, Су Бон не любил. Признаться, даже удовольствия от этой лжи и видимости «нормальности» не получал. В общем, от своих попыток себя пришлось отказаться в пользу Нам Гю, постоянно пугающегося этого. «Мы ведь не знаем, навсегда ли это.» «А вдруг ты сделаешь это правильно?» «А что тогда будет со мной?» Как оказалось, Су Бона никакие доводы не трогали. Кроме последнего. Почему-то, к Нам Гю он глупо, по-мальчишески привязался. Может, просто привык и снова путал свои чувства, но, может, это было что-то новое? Чего он всю жизнь желал, но никак не мог получить? Может быть. Он это чувство не разбирал — просто знал, что оно есть, что оно предоставляет проблему, и что оно пройдет само, если не ковырять. Ну вот он и не ковырял. И Нам Гю этого делать не позволял — просто менял привычное им общение, делая его совсем иным, конкретного даже характера. А потом что-то щелкнуло. Для Су Бона все было как обычно — он перепробовал все виды наркотиков, но желанные подсолнуховые поля его посещали только при коксе. Его он нагло воровал, подставляя жизни диллеров, и Су Бон об этом знал. Он прекрасно понимал, что из-за его безразличия страдают другие, невинные, в какой-то степени, люди. Скорее всего, их даже убивают. До этого ему не было дела ровно до того момента, как Нам Гю не начал заваливаться в квартиру, покрытый кровью и с бешенными, бегающими глазами. Зато с приятной улыбкой — яркой, нервной, но искренней. Примерно в тот момент Су Бон понял две вещи. Первая заключалась в том, что Нам Гю подсел на убийства так же, как Су Бон подсел на попытки себя убить. А вторая в том, что он не просто привязался. Взвесив все да и против, Су Бон решил игнорировать это. Вряд ли бы это переросло во что-то  большее, а с такими конфузами он вполне способен справиться. Одним из их общих хобби стали убийства. Целями их всегда были плотные, — откровенно даже толстые, — мужчины лет тридцати-сорока. Су Бон выполнял роль приманки, выпивая за чужой счет и вместе с этим обворовывая, а вот Нам Гю уже был исполнителем. Как оказалось, люди не были способны обращать на них внимания, пока того не пожелают они сами. И открытие это стало таким ценным! Нам Гю, уже явно законченный долбаеб, был против воровства. На доводы об убийствах и иногда даже пытках, которые он совершал над людьми, Нам Гю отнекивался: это другое, это никому не мешает, от этого никто не страдает, и прочее. Су Бон согласен не был. От таких, как Нам Гю — а теперь и Су Бон, — погиб его отец. Да, та еще скотина, но мать его любила. А Су Бон любил мать. А, может, было наоборот? И убили мать? А отца он любил? Не суть важно. Сейчас роль играло лишь то, что Нам Гю открыто любил его, а Су Бон, сомневающийся в его искренности, боялся того, что сможет ответить ему взаимностью. Хотя, почему боялся? К Нам Гю он был где-то рядом с нейтральностью, смешанной с сильной привязанностью и симпатией. Не было перед ним ни ужаса, ни трепета. Зато как, как же много было секса. Нам Гю был вполне себе безотказным, а Су Бон просто был извращенцем всю свою жизнь. Что забавно, узнавать он это начал только сейчас, когда жизнь превратилась в рутину, не заслуживающую внимания. Иногда они умудрялись трахаться в крови — правда, не своей, а чужой. Сколько раз они переболели всеми этими страшными болячками, передающимися через кровь? Они не знали. Их тела, эта их особенность, попросту не давали им умереть от этих зараз. В какой-то момент Су Бон даже понял, что теперь это нечто, едва ли схожее на дар, пресекало большинство болезней на самом корню. В какой-то момент, из жуткого интереса, который высказал Су Бон и очень сильно осудил Нам Гю, они поехали в лес. Не охотиться, не убивать, не что-то еще — Су Бон просто горел от желания найти зараженного бешенством животного и позволить ему себя укусить. К сожалению или счастью, эта сессия растянулась на несколько дней — зараженных бешенством лис, ежей или летучих мышей было сложно найти даже в специально отведенных для всех диких зверей лесах, в которых еще и посещение было запрещено. Не то чтобы запреты сильно прям ебли Су Бону мозг — ну, подумаешь, арестуют. Пускай сначала найти попробуют. Или догнать. Найти никого не удалось, а потому идея была забыта. Мышечная масса не развивалась, но дышать становилось легче, да и тело не болело, даже если он пробегал мегафонную дистанцию. Это наталкивало на определенные мысли, но Нам Гю казался спокойным от того, что наркотические зависимости (уже даже преодоленные) не убивали Су Бона. Даже смешно, что такие опасения у него появлялись, но, что ж. Пускай. Нам Гю был младше Су Бона. Узналось это в череде спутанных событий, которые начались из-за того, что у Су Бона пропала щетина. Типа, совсем — и на лице, и на ногах, и на руках. это было просто смешно, пока не выяснилось, что Нам Гю его младше на пять лет, и волосы были при нем. При Су Боне они тоже были. Его соломенная шевелюра продолжала восседать на макушке, не смотря на то, как часто ее клоки вырывались пальцами Нам Гю в порыве страсти или чего-нибудь похожего. Нам Гю не понимал всей ситуации. Не потому, что был глупым, а потому, что в Северной Корее знания, которые можно было получить, было жестоко контролируемым. Он просто не понимал, насколько в их странной ситуации все это дерьмо, происходящее с Су Боном, странным на самом деле было. А Су Бон понимал. Прекрасно понимал, что он не то, что в заднице — совсем скоро он окажется в полной пизде, и как-то не имелось в нем сомнений, что это буквальная фраза. Не то чтобы он думал, что действительно молодеет, просто... Их кровавые свидания стали еще более частыми, а откровенные разговоры по душам, в которых Су Бон мозгом не учувствовал, а потому ничего и не запоминал, более длинными. Су Бон уже не отрицал того, что кроме бешенного восторга от своей неубиваемости и боли, которую мог испытывать, появилась еще и любовь. Не было разборов ее искренности или грязности. Су Бон просто принял это как факт и постарался вложить себя всего в счастье Нам Гю, потому что понял: смерть, которую он не смог спровоцировать, когда хотел сам, придет к нему в очень скором будущем. И это было отвратительно. Вся суть его желания самоубийства была в том, что он хотел этот момент проконтролировать, а не жить в томном ожидании и страхе. Сейчас по-другому не получится. Ему не то чтобы страшно — смерть является его мечтой слишком долго, чтобы трусить и искать способы вернуть время вспять. Тем более, когда свой шанс на вечную жизнь он проебал. Нам Гю боится того, что с ним станет после утраты самого близкого человека, и Су Бон об этом знает. Но он не предупреждает его о скорой смерти. Не в слух, по крайней мере. Может ли быть так, что его вечность была сокращена до таких мизерных размеров из-за наркотиков? Или это из-за эгоизма? Или бог понял, что его вечное существование — это проблема, которую нужно решать? Су Бон не знает. Он пишет Нам Гю письмо. Оно скомкано, в нем опущены многие детали, потому что Су Бон их попросту не помнит. Для Су Бона письмо не похоже на эмоциональное, как он добивался. Это больше черновик докторской на тему изучения бесконечности и ее влияния, которое он почему-то не смог контролировать. Это письмо всегда в кармане куртки или джинсов, ставших вдруг слишком широкими в талии и уже даже спадающих без ремня. Су Бон это замечает. Но продолжает оставаться с Нам Гю. Может, следить за тем, как умирает Су Бон не очень приятно, но оставаться в одиночестве явно хуже. Так думает Су Бон, пока не ломает руку, а она не чинится сама собой на следующий день. Он полагает, что это лучший момент, чтобы уйти. Потому что с таким здоровьем он явно не протянет долго — глупо на такое даже рассчитывать. Су Бон уходит, когда Нам Гю еще прячется в глубинах своей, отдельной комнаты, окна которой всегда зашторены и дверь в которую всегда закрыта. Письмо Су Бон оставляет на кухонном столе, но далеко от него уйти не получается. Зато он знает, что подсолнуховые поля — его родное место. Даже если подсолнухи обращены на него, а вокруг нет ни звука.