Birds of a feather

Хёнджин ощущает, что его жизнь меняется. Он не уверен, как правильно воспринимать эти изменения, но, кажется, он стареет. Его начинает тянуть к постоянству, хочется стабильности, его уже не так воодушевляют эмоциональные качели (в основном в реальности, в медиа он всё еще обожает следить за подобным). И, кажется, виноватым во всей этой тяге к стабильности становится Со Чанбин. Потому что с Чанбином надёжно, с Чанбином просто, с ним смешно и спокойно, с ним Хёнджин чувствует себя принцессой под защитой рыцаря. И секс с Чанбином тоже просто замечательный. Со работает с полной отдачей, а ещё готов поклоняться хёнджиновскому телу так, будто его затащили в культ и промыли мозги. И это всё просто не может не льстить. Хвану страшно, потому что он больше не такой же пылкий, не такой же эмоциональный. Ему хочется всем рассказать о том, как хорошо просто жить и наслаждаться жизнью, а по вечерам рисовать картины. И, возможно, над холодными и тёмными оттенками теперь преобладают более яркие цвета, а мрачные сюжеты сменились уютными. И всё это — не как обычно. Не так, как уже устоялось. Раньше Хёнджину хотелось азарта, не хотелось обязательств. Он брал от Чанбина столько, сколько нужно было, а после, махнув хвостом, уходил. А Чанбин продолжал терпливо давать и ничего не требовать. Раньше Хёнджину требовалась всего лишь секунда, чтобы завести Со на полную, а после уйти в свою комнату. Потому что это всего лишь секс, потому что это не должно иметь под собой ничего, кроме жажды утоления обычных потребностей. Сейчас Хёнджину хочется объятий и тепла. Он всё чаще стал выходить вечером в их общую гостиную, устраиваясь под чужим боком с миской печенья. Хочется лениво целоваться под очередную выбранную драму, чтобы Со даже рта открыть не мог и поворчать о сопливости фильма. Сейчас Хёнджину необходима вся эта нежность. Он набегался. Надышался. Теперь ему хочется отдать себя в руки Чанбина и быть под его вечной защитой. — Ты чего? — осторожно спрашивает Со, когда они в очередной такой вечер целуются, и Хёнджин резко начинает плакать. — Паркер же ещё даже не умер. Хёнджин и не замечает, что по щекам потекли слёзы. Просто всего за раз стало... слишком много. Любви к Чанбину, собственных эмоций, да и день перегруженный. А ещё на фоне играет "Хатико". — Порядок, — быстро уточняет он. — Просто... Чанбин, скажи. — М-м? — Почему ты всё это терпел? — Я не терпел. Я сказал Сынмину, чтобы больше не брал мой кофе. — Нет! Я вообще не об этом! Чанбин поднимает бровь. Хёнджину становится почти стыдно. Да что почти — его буквально колет совесть. Последние несколько недель уже, если честно. Весь тур колола. — Я о том, что... Я так долго пользовался тобой. Мы ссорились, и ты приходил мириться первый, — Хван шмыгает носом, чувствуя, как его уносит в воспоминания. — Ты ни разу и слова не сказал, когда я требовал от тебя что-то, а потом уходил, когда надо. Мы буквально, блять, трахались под эгидой "это-просто-секс", хотя я знал, что ты чувствуешь! Со Чанбин! Я ублюдок, как ты можешь любить такого? — Ну, вот просто люблю и всё, — пожимает плечами Чанбин. — То есть ты не отрицаешь, что я ублюдок? — почти оскорблённо выдаёт Хван. — Отрицаю, конечно. Джин-и, если бы я считал тебя ублюдком, я бы не любил тебя. Если бы считал ублюдком, не замечал бы, как ты стараешься. Если бы ты правда был ублюдком, то мы бы не боролись за тебя. Нам хватило одного ублюдка. А ты совершенно не такой. Хёнджин притискивается к Чанбину ближе. Ему хочется почувствовать чужое тепло, и Со обнимает его своими ручищами, даря невероятный комфорт. — А какой я? — Ты невероятно талантливый. Всё, за что ты берёшься, выглядит как искусство. Твои танцы, твои песни, твои картины. Если ты так и продолжишь, то я потеряю работу, а ты станешь новым продюссером трирачи. — Не говори глупостей! — тихо смеётся Хёнджин. На каждом своём слове Чанбин нежно поглаживает его по спине, и теперь Хван окончательно расслабляется. Он чуть выбирается из объятий, усаживаясь на колени Чанбина и заглядывая ему в глаза. — К тому же, Бин-и, если ты потеряешь работу, то ничего страшного. Я смогу обеспечивать свою жёнушку всем, что она захочет. Чанбин молчит какое-то время, а после как-то влюблённо вздыхает. — Вот поэтому я тебя и люблю, Джин-и, — улыбается он. Хёнджин чувствует, как его переворачивают, и тут же оказывается спиной на диване, среди пледов и подушек, пока Чанбин нависает сверху. Хван впервые чувствует внутри столько нежности. Он оглаживает щёку Чанбина и вовлекает в деликатный поцелуй. И это кажется ему таким интимным, словно у них не было кучи грубого секса на всевозможных поверхностях дома и вне него. От Чанбина веет теплом, пахнет его дурацкими протеиновыми коктейлями и совсем немного пеной для бритья. Хёнджин сходит с ума от этой квинтесенции запахов и чувств. Чанбин, будь он проклят за свою эмпатичность, отлично чувствует его настроение. Он аккуратно целует сначала уголок его губ, после щёку и спускается нежными прикосновениями к шее. Хван млеет. — Бин-и. Хёнджин прекрасно в курсе, как Со обожает это прозвище. А Чанбин прекрасно в курсе, что Хёнджин его так зовёт только когда возбуждён. — Чего ты сегодня хочешь? — шепчет на ухо он, продолжая вылизывать чувствительную шею. Хёнджин извивается, жмётся ближе и гнётся в спине, словно кошка. Руки Чанбина так правильно накрывают его талию, задирая домашнюю футболку. Хван чувствует себя немного странно, он разморён чужим теплом и нежностью. Обычно их секс — это прилив страсти и мгновенного желания. Но сейчас Хёнджин хочет быть хрупким в руках Со. Хочет, чтобы с ним обращались, словно с дорогой вещицей, которую грех сломать. — Давай сегодня не как обычно, — на выдохе тихо стонет Хван. — Давай... — Я всё понял, Джин-и. Блять! Ебаный Со Чанбин! Откуда он вышел со своей приторной идеальностью и терпением?! — Тебя не существует. И Чанбин глупо хихикает ему куда-то в пупок, покрывая поцелуями каждый сантиметр его тела. Хёнджин невероятно сильно возбуждается, смотря на то, с каким обожанием его касается Чанбин. Наверное, дай тому время, он бы без проблем поклонялся Хёнджину день и ночь. — Мой Джин-и такой тёплый и хорошенький, — тихо шепчет он между поцелуями. — Такой драгоценный для меня. И Хван роняет очередной стон. — Самый сокровенный для меня. Если бы кто-то отобрал тебя, я бы не смог. Может, растворился бы и исчез, но дальше точно бы уже не смог. — Б-бин. Хёнджин чувствует, как его потряхивает. Каждое слово ударяет по двум местам сразу — в сердце и в пах. Он уже минимум наполовину твёрд, и окончательно твердеет, когда Чанбин укладывает свою ладонь поверх его члена, оглаживая через бельё. — Джин-и так нравится быть моим драгоценным сокровищем? — Нравится, — выдыхает он. Чанбин целует головку сквозь ткань шёлковых пижамных штанов. На фоне скулит от потери хозяина Хатико, но Хёнджин, к их общему счастью, не обращает на грустный фильм никакого внимания. Здесь и сейчас Хван сосредоточен на своём парне. Парне, что уже успел снять бельё и теперь благоговейными маковыми поцелуями покрывает внутреннюю сторону бёдер. Укус, а за ним другой, и Хёнджина буквально подкидывает на кровати. Ему хочется ещё, ещё, ещё. У него неприлично чувствительные ноги, а ещё ноль приватности в обычной жизни, и возможность быть украшенным метками чанбинового обожания буквально кружит голову. Его ведёт, и ведёт далеко от каких-либо светлых мыслей. С губ срывается миллион тихих "Бини-хён", пока его ляжки расцветают засосами, а Чанбин шепчет в них очередную молитву его телу. Хёнджин на грани — это слишком приятно и слишком мало. — Ну же, Чанбин... — позорно просит он, но сегодня все его желания для Чанбина закон, и тот тут же ползёт языком выше. Снова задевает чувствительный, уже полностью готовый член, теперь через тоненькую ткань боксеров. Со приспускает бельё и умело вылизывает его член, вбирая лишь самый кончик, после отпуская и принимаясь за точечные поцелуи по-новой. Язык скользит по всей длине, вызывая хриплые вздохи. Можно не сдерживаться — у них больше нет соседей, — но это происходит рефлекторно. Руки Чанбина слишком правильно сминают его ляжки. Хёнджин всегда знал, что Со неравнодушен к его ногам. Боль от укусов фантастически контрастирует с горячим, мокрым ртом, которым Чанбин заглатывает его полностью. Хёнджин не может и не хочет сдерживаться, и первые за этот вечер слёзы удовольствия начинают медленно собираться на ресницах. Хёнджин слышит, как щёлкает бутылек с лубрикантом — они у них раскиданы по всему дому, как бы Хёнджин ни сопротивлялся более безболезненному сексу. В нос ударяет лёгкий цветочный запах, а уже через секунду Чанбин приставляет пальцы к его входу. Смазка холодит кожу, но Хвану нравится это заземляющее чувство. Чанбин проникает лишь на одну фалангу. — Мой Джин-и такой хороший для меня, — шепчет любовно Чанбин. — Нежный, как принцесса, такой хрупкий, такой мягкий. С таким Джин-и нужно быть аккуратным, да? Хёнджин стонет бессмысленную чепуху. Чанбин говорит о нём так, будто его здесь нет. Будто поясняет что-то маленькому ребенку. И это нравится, нравится, нравится. Тихий стон срывается с губ, когда сразу два пальца начинают медленно, любовно двигаться внутри него. Смазки более, чем достаточно, чтобы сделать процесс максимально приятным, и Хван млеет под бережными прикосновениями. Чанбин задевает простату, чем заставляет чужое тело выгнуться в спине. — А-ах, Бин-и, сюда, пожалуйста... — тихо скулит он, пока на ногах сжимаются пальцы от удовольствия. — Пожалуйста... — Сейчас, мой принц, — шепчет Со. Чужие толстые пальцы снова бьют по нужной точке, пока губы — ах, какие пухлые и тёплые — целуют каждый сантиметр на тренированных ляжках. Хёнджин умирает от того, как томно, потихоньку разрабатывает его Чанбин. Ни намёка на попытку удовлетворить собственные желания, всё только в угоду Хвану, и это тоже убивает. Самоотдача Чанбина убивает. Когда внутри свободно хлюпают уже три пальца, заставляя изнемогать от желания, а член напряжённо дёргается от каждого движения, он задушенно стонет: — Бин-и, я уже не могу больше... — Мне ускориться? — Со поднимает на него свои преданные глаза и дышит прямо на головку, готовый вобрать её в рот в любой момент. — Нет, пожалуйста, войди в меня, — Хёнджин ласково массирует пальцами чужой скальп. — Очень... Очень хочу тебя внутри... И слышит, как Чанбин низко стонет от этих слов. Очевидно, что сам на грани, наверняка у него стоит так, что аж больно, но было видно — сам бы Со вообще ничего с собой не сделал, если бы Хёнджин не попросил. Член в очередной раз дёргается от этих мыслей. Чанбин поднимается и лезет к ближайшей тумбочке, чтобы откопать презервативы, но Хёнджин тянет его за подбородок на себя и глубоко целует. Так, чтобы ослабить чужую бдительность и предложить. — Ну, не глупи, давай без презерватива? Бин-и, — шепчет он в самые губы. — Я хочу, чтобы ты кончил сегодня внутрь. Чанбин прикрывает глаза и хмурится — Хёнджин знает, что он считает до десяти и пытается успокоиться, лишь бы не сорваться. Его ручной Бин-и. Его вечно держащий себя в руках, личный хён. — Не говори такие пошлые вещи, — молит он. — Я буду говорить пошлые вещи, хён, потому что я обожаю, как ты пытаешься вернуть себе самообладание, — поцелуй в уголок губ. — пока мысленно выбиваешь из меня душу. Чанбин измученно стонет. Хёнджин решает помочь ему определиться и опускает ладонь на его член, сжимая сквозь свободные домашние штаны. Стояк у Со просто каменный — Хёнджин сочтёт за комплимент. Чанбин неуклюже снимает штаны сразу вместе с бельём и тут же капает смазкой, размазывая по всей длине. — Ты уверен? — любовно спрашивает он, будто бы не утыкается головкой прямо ему в задницу. Хёнджин хмыкает. — А что, если я сейчас прикажу, мой Бин-и послушно натянет трусы обратно? — он кокетливо заправляет прядь за ухо. Чанбин смотрит почти с обидой: — Конечно! Это умиляет. — Уверен я, хён, уверен, — Хёнджин обнимает его шею, притягивая ближе и увлекая в тягучий поцелуй. — Давай уже. Чанбин входит в него спустя столько времени, и у Хвана буквально закатываются глаза от чувства наполненности. Чанбин такой идеальный для него, такой правильный. Каждая клеточка в теле Хёнджина жаждет его, и эта жажда гораздо глубже обычного физического влечения. Чанбин ему нужен, как воздух, и Хвану немного стыдно, что до этой мысли он доходит тогда, когда его ритмично, медленно втрахивают в их общий диван. Хёнджин стонет-полуплачет, наслаждаясь тем, как Чанбин печётся о нём — сцеловывает слёзы, смахивает прядки волос и придерживает под поясницей, чтобы угол проникновения был лучше. Хёнджин плавится от равномерных толчков, каждый из которых почти идеально попадает по простате, выбивая из него всхлипы наслаждения. — Б-бин-и, — молебенно стонет он, прося о поцелуе, и Со без лишних слов сплетается с ним языками. — Ты самый идеальный для меня, Хван Хёнджин, — на каждом толчке раболепно шепчет Чанбин. — Самый красивый, ты мой принц. — Чанбин... Хёнджин выстанывает в последний раз, кончая на собственный живот, пока Чанбин продолжает толкаться в него, проводя сквозь оргазм. Это невероятно. Чанбин невероятный. Хёнджин обмякает в его руках, прикрывая глаза. Чанбин останавливается и, кажется, собирается выйти, но Хван почти истерично произносит: — Нет! Не выходи, прошу! — он смотрит, заломив брови. Чанбин внутри него всё ещё твёрдый, и Хёнджин понимает, что больше всего на свете сейчас хочет, чтобы тот оставался в нём как можно дольше. И Со послушно замирает. Даже не двигается, хотя он наверняка был на грани собственного оргазма. У Хёнджина после собственного даже слёзы наворачиваются от этой преданности. — Двигайся, Чанбин. — Но ты ведь кончил... — Со Чанбин! Я хочу почувствовать твою ебучую сперму внутри себя, не заставляй меня повторяться. Двигайся! И Чанбин делает толчок, снова попадая по простате. От сверхстимуляции хочется плакать только больше, и Хван себя не сдерживает. А Чанбина от вида такого Хёнджина надолго не хватает — он кончает спустя пару минут, когда уже превратил парня под собой в стонущее его имя месиво. — Джин-и, — выдыхает он глухо, кончая. — Не выходи-и, — капризничает Хёнджин. — Пожалуйста, прошу, Бин-и, оставь всё так. Череда мольб прерывается любовным поцелуем. — Хорошо-хорошо, просто дай мне лечь. Я устал висеть над тобой. Хёнджин неуклюже двигается чуть ближе к стенке дивана, позволяя Чанбину улечься рядом с собой. Он всё ещё внутри, и Хёнджин сжимается только от одной мысли, что греет Чанбина внутри себя. — Джин-и, поспокойнее, — жалобно просят ему в затылок. Разморённый оргазмом, засыпающий, Хёнджин успевает только ехидно похихикать и сказать: — Я люблю тебя, Со Чанбин. Перед тем, как уснуть, почувствовав поцелуй у себя на затылке.