Победителям

Гельмут в очередной раз игнорирует входящий вызов с неизвестного номера, и это его личная победа на данном этапе. По всем оценкам – мизерная и призрачная, но хоть что-то в противовес незавидному положению спасителя, не способного спасти себя самого.  Он заигрался в бога, потеряв суть веры. Как потерял цель, длительное время полагаясь лишь на собственные приятные эмоции. А поначалу, правда, верил, что помогает. И поможет, как казалось. Казалось одно, а оказалось, что помощь требуется кому угодно, только не Джеймсу Барнсу, бывшему Зимнему Солдату.  Джеймсу требуется нечто иное, никак не связанное с состраданием, и некто, кто не Гельмут Земо.  Входная дверь открывается слишком мягко для вторжения, но это вторжение. Гельмут понимает: его опять настигли, несмотря на все принятые меры предосторожности и конспирации. Еще он понимает, что Джеймс Барнс с выгодой пользуется бесчисленными навыками и умениями Зимнего Солдата, которого до сих пор приписывают к лучшим наемникам эпохи. Вполне заслуженно, но вовсе не справедливо. Солдат не знал личной выгоды, понятия не имея о существовании такой категории, в отличие от близнеца.  Джеймс возится, закрывая дверь. Бесшумно, крайне медленно, спиной к нему, будто на публику. Действо знакомо Гельмуту. До горечи знакомо.  Джеймс выставляет ловушку, и не одну. При нежелательном контакте те обязательно детонируют.  Гельмут не хочет видеть таких замкóв, удерживающих его. До страха не хочет. Он нахлебался в попытках освободиться, хватит. Но Джеймсу так спокойнее.  Тот приближается, чтобы греться, не спросив его разрешения. На улицах Лондона – глубокая осень и привычная слякотная мерзость вперемешку с проливным дождем. Джеймс греется им, забравшись ледяными руками под одежду. Греется на законных основаниях, получив в свое полное распоряжение заковианца. Хотя Джеймс хотел бы кого-то другого. Зимний Солдат, вероятно всего, тоже. Однако Роджерса и Рамлоу в природе больше не существует, а Гельмут просто подвернулся под член, ищущий натяжение вакуумом.  Постель превращается в место борьбы, заведомо проигранной любящим.  Гельмут сдается, подчиняется и позволяет усадить себя сверху, как какую-нибудь наездницу механического быка в одной из кантри-забегаловок. Вряд ли Барнс, рожденный в начале прошлого столетия, в курсе о таком виде развлечений, но динамике механизма не уступает. Гельмут чувствует особо болезненные толчки внутри, и это обидно в какой-то степени. Джеймс растянул его и смазал, каким бы чудовищем ни выглядел. Джеймс целовал его. Джеймс вылизал его вообще везде без спроса, но это не меняет сути: Джеймс вторгся, проявил заботу и вторгся по новой.  А Гельмут просто девица, боящаяся упасть с быка.  Именно такое замечание он выслушивает, оказавшись уже на спине. Становится нестерпимо жарко. Гельмут излился сколько-то бесконечных мгновений назад. Природа человека бисексуальна? Природа одного конкретного заковианца подсказывает положительный ответ, но его секрет кроется далеко не в сексуальной разрядке.  Теперь нужно потерпеть, пока Джеймс не получит свое, намеренно замедляясь. Какие плохие учителя подсказали тому о промежуточной стадии, когда плоть вынимают из припухшего прохода, елозят, лапают, обсасывают всё, до чего могут дотянуться, и вгоняют наотмашь с новой силой, не особо заботясь о меткости? Гельмут подозревает о друге юности Барнса, который родом из Бруклина и который “вместе до конца”. Хотя не исключено, командир, сгоревший заживо, также поучаствовал в дополнительном образовании.  А Гельмут вот ничего не привнес, только мечтал… Помочь калеке. Вернуть к жизни потеряшку. Спасти рядового Барнса. Да что угодно, лишь бы родные, оставшиеся в Заковии навсегда, его простили. Только смерть невозможно простить.  Как невозможно выпутаться из сильных рук навалившегося сверху. Гельмут на одной злобе делает рывок, чтобы скинуть тяжесть. Напрасно.  Джеймс прижимается сильнее прежнего, не позволяя расстоянию увеличиться: – Тебе не надоело? Гельмут прекрасно понимает, о чем его спрашивают. Настолько прекрасно, что заходится криком в глубине сознания.  – Нет, – но отвечает, напротив, сдержанно, боясь навредить искалеченному жизнью хоть чем-то.  – Нет, мне не надоело бегать от тебя, Джеймс. Ведь я не Роджерс, тем более – не Рамлоу, я – другой. Настолько другой, что могу причинять страдания… Хитрый, методичный, хладнокровный убийца, сумевший потерять самое дорогое, это всё обо мне, Джеймс. Самый ужасный спаситель из возможных и точно не тот, кто тебе нужен, – Гельмут ни за что не выскажет вслух свои опасения в отношении сложившейся ситуации. Убегать, по его мнению, проще.  Убегать в надежде, что опять поймают – у любящего сердца напрочь отсутствует хотя бы намек на построение логических цепочек.  – …Деньги так быстро заканчиваются, -- жалоба высказана впервые за всю историю знакомства. Получив вопрошающий взгляд, Джеймс решает продолжить откровенничать. И трогать его.  Гельмут неловко прикрывает наготу, забывшись в удивлении от прослушанного, вдобавок упустив момент, когда рука – не протез – успевает похозяйничать между бедер, массируя так, что следует реакция. Потому что Джеймс делится с ним трудностями быта бывшего героя своей страны.  – Ты грабишь банки? – глупость, сказанная вслух, соответствует торчащей реакции.  – Не сказать чтобы банки. Так, мелкие отделения, – Джеймс тянется к его шее в поисках укромного места. – Не хочу вновь оказаться в строю. В любом из… А подчищать кафе и пиццерии, отнимая выручку честных граждан, не по совести.  Для Джеймса Барнса оказывается не по совести отнять что-то у тех, для кого он продолжает числиться в международном розыске. У тех, кто не откажет себе в удовольствии посмотреть на казнь Зимнего Солдата в прямом эфире. У всех тех, кто задолжали и Барнсу, и Солдату по целой нормальной жизни.  Гельмут цепенеет от осознания своей мелочности в сравнении с масштабами благородства наемника поневоле.  – Я дам тебе денег, – Гельмут исправляется тут же, как ему кажется. – Я отдам тебе все деньги!.. Их должно хватить надолго!..  Джеймс молчит, выдыхая тепло на его кожу, и тишина между ними впервые не звенит от напряжения.  – Мне не нужно столько. А тебе не нужно будет больше носиться по крышам зданий с отмычкой, – Гельмут продолжает свой шаткий путь спасителя, испытывая искреннюю нужду.  – Отмычки – в прошлом, – Джеймс тихо смеется, делая очень щекотно заросшей щетиной. – Знаешь, что мне действительно нужно?  Гельмут честно не знает, поэтому молчит. Ему только думалось, он знает всё о несчастной жертве Гидры, однако теория на практике не подтвердилась.  – Я так давно одинок. Могу назвать точное количество волос у себя в паху, и это знание мне точно не нужно, – Джеймс продолжает смеяться смехом, в котором прячется что-то еще, помимо веселья.  Второе любящее сердце? Гельмут обескуражен открытием, считая себя обладателем исключительных прав на невзаимность.  – Думаешь? – он задает вопрос, в котором тоже кое-что прячет. Джеймс, ты, в самом деле, думаешь, двум неудачникам, потерявшим вся и всех без исключения, будет повеселее вдвоем?!  – Думаю, вместе будет легче. Мои кошмары закончатся, твои кошмары закончатся тоже. У кошмаров вообще не будет шанса, если кто-то спит рядом, ты же в курсе, Гельмут? – у Джеймса достаточно мужества, заявить в голос о собственных слабостях, не исключая заботу о ближнем.  – Мы неудачники, нуждающиеся в снотворном, – Гельмут следует примеру смельчака, поддержав того не только совместным горьким смехом, но и правдивым словом.  Джеймс обнимает его, как если бы весь остальной мир представлял угрозу для заковианца: – Нет, мы победители, заплатившие свою цену. Кошмары просто входят в стоимость.  Гельмут ни в одном из размышлений никогда не соотносил себя, тем более Джеймса Барнса, с позицией не проигравшего. Потери сломали его, а лжепобеды, развязавшие череду терактов и гибель множества случайных жертв, но не вернувшие ему семью, добили окончательно. Барон Земо, отставной полковник заковианской разведки, потерялся в пространстве.  Получить руку помощи от обладателя всего одной руки – Гельмут, по-видимому, не знаком со всеми тайнами мироздания, и начинать знакомиться никогда не поздно. Он дотягивается до отросшей копны волос, чтобы гладить так, как если бы весь остальной мир только и делал, что нещадно бил Джеймса по голове.