Уставшее человечество

      Для Виктора Джейс был всем человечеством. Наблюдая за ним, узнавал он людей, их стремления, их страхи, неуёмное желание творить, жить, быть любопытными. В Джейсе Талисе он видел всё, что помогало ему продолжать существовать и не разочаровываться в людях раз за разом.       Даже когда Джейс вёл себя глупо, безрассудно, с неумеренным тщеславием, Виктор помнил – за этим скрывается нечто ценное, – нечто, что смотрит на тебя сияющим взглядом и готовится броситься в омут с головой ради прогресса, ради мира во всём мире, ради самого факта существования науки. Джейс Талис был великолепен. И пока он таким оставался, Виктор знал – человечество не потеряно, на него ещё можно надеяться. Виктор знал и то, что он и сам, кажется, не такой уж и плохой человек. Немного колкий, но не настолько, чтобы Джейс кинул в него что-нибудь. Пожалуй, Виктору даже нравилось, когда он видел в чужих глазах возмущение. Это означало, что в Талисе играло то самое ощущение задетой справедливости. Тогда он даже походил на ребёнка, каким и должны быть дети. Ему, Виктору, в тот момент так хотелось погладить его по щеке, а потом и вовсе растрепать волосы. Но он ограничивался лишь кривой улыбочкой и лукавым взглядом. На это Джейс только закатывал глаза. И они продолжали работать.       Работа была для Виктора всем – единственной его возможностью взаимодействовать с людьми. Узнавать людей через Джейса, через Джейса же приносить тем самым людям пользу, изобретая. Иначе Виктор не умел, да и не хотел уметь.       Всё, что нужно знать о Викторе: его всё устраивало. Кроме отсутствия дополнительных часов в сутках. Кроме нужды во сне. Кроме того, что Джейс Талис не видел в Викторе того… Виктор, право, не знал что Талис должен был в нём видеть. Его гордость и незаурядный ум, который Виктор прекрасно осознавал, задрав нос, заявляли ему, что он должен чего-то стоить (больше, чем вес чужой руки на плече), но его человеческое сердце и путь из токсичной грязи нижнего города в грязь верхнего шептали ему, что ему следует просто перестать быть. Перестать быть личностью, став лишь идеями, рабочими руками, чужой тенью. Его разрывало между этими двумя гранями, первая из которых выигрывала так часто, но не могла никогда победить до конца. Но Виктор привык жить так. Он почти привык к вечной войне внутри себя, как привык к тому, что не позволял Джейсу Талису узнать что любит его.        Виктор не знал почему так случилось и когда это началось. Он всегда любил людей (в своей особой манере), так что Джейса было полюбить само собой разумеющимся. И Виктор знал, что его любят в ответ, пусть и совсем не так.       И вот сейчас Виктор жмурит уставшие воспалённые глаза, перед которыми всё расплывается, и невольно подаётся ближе к доске, исписанной различными символами. Подаётся так близко, пока не понимает, что это бесполезно – его организм не может уже функционировать, а на улице глубокая ночь. – … И я думаю, что это самое верное решение из возможных. Если у тебя, конечно, нет на уме чего-то, что будет гениальнее, – Виктор хмыкает, заканчивая мысль, которую он начал некоторое время назад. Он говорит это с вызовом, пусть и понимает, что уже не сможет с достоинством ответить, будь в его размышлениях ошибка. Он утомлён. Он функционирует только на азарте. В его голове мыслей столько ненужных, что можно начать сомневаться в своём собственном здравомыслии. Формулы и чувства – сочетание, хуже которого едва можно придумать. Джейс, разработки, Джейс, немного ядовитости слов, Джейс, мир в его глазах, Джейс, желание чего-то большего. Большего для людей, для своего мозга, для самого себя, исключая мозг.        Виктор косится на Джейса, что стоит рядом. Джейса, который держит в руках кусочек мела и смотрит на доску. Смотрит, не видя её. И Виктор, готов поклясться, он даже не слышал ничего из сказанного в последние минуты. И он, выходец из Зауна, делает то, что может себе позволить только он. Своим костылём словно бы ненароком надавливает на чужой ботинок, заставляя Джейса тут же выйти из состояние сна и вскинуться.       Правда, надо было лучше рассчитывать траектории и последствия. Джейс явно заснул сильнее, чем показалось вначале. Вздрогнув, он дёрнулся и едва не снёс с ног своего напарника, который и в лучшие времена стоял на ногах не слишком уверенно. Джейс был таким громким иногда. Джейс был таким аккуратным иногда. Он, который сбил Виктора с ног и им же стёр записи с доски (большую часть записей), всё же успел опомниться и перехватить Виктора за предплечье. Он держал его так, пока злополучная доска падала. И Джейс втягивает голову в плечи от этого грохота и дёргает верхней губой в нервозности. Виктору это кажется очаровательным и он некоторое время смотрит на чужое лицо прежде, чем скосить глаза за свою спину. – Я так понимаю, что гениального ничего всё же не будет, но и мои расчёты тебе совсем не понравились, – не без иронии заявляет Виктор. – Я не… Я просто… Прости, – Джейс, всё ещё не отпуская его руку, склоняет голову устало, и Виктор смотрит на эту макушку, сдерживая себя от желания уткнуться в эти волосы носом. – Мы сегодня немного, самую малость, задержались здесь. – Сегодня? – посмеивается Джейс. – Вчера? Несколько дней назад? – Виктор сглатывет, когда Джейс отпускает его руку, и сам не сразу осознает, что падает без этой поддержки.       Джейс тут же подхватывает его за талию и спешит подвести к стулу. И Виктор даже не возмущается, не протестует. Только морщится от боли в ноге, в позвоночнике. Позволяет себя усадить и тут же разваливается на стуле так, как только это возможно. Смешно, но Виктор не придаёт этой поддержке значения. Его сердце волнуется из-за других жестов, когда они на равных более или менее, а не когда Джейс остаётся один на один с калекой. – Нам надо отдохнуть, – Джейс остаётся стоять перед напарником. – Нам надо закончить с делами. А потом найти ещё одно дело.       Джейс ударяет руками по своим бёдрам, выражая всё, что он думает по этому поводу. Виктор улыбается, понимая, что Талису нечего возразить ему. Виктор улыбается, если это вообще можно назвать улыбкой, смотря на Джейса снизу вверх. – Это никогда не закончится. – И не найдейтесь, мистер Талис, – подтверждает Виктор, потягиваясь, а потом устало прикрывая глаза.       Он не смотрит на Джейса, но чувствует его присутствие. Он всегда его чувствует. Он знает, что даже сейчас, пребывая в сонном состоянии, в затуманенных мыслях, Джейс такой яркий, горячий, надёжный. Джейс такой Джейс.       Виктор знает, что мог бы податься сейчас вперёд и уткнуться ему в живот лбом. Знает, что мог бы почувствовать эту большую ладонь у себя на макушке, которая будет перебирать его волосы. Это всё смешно, потому что для одного из них в этом не будет никакого подтекста, а для другого это будет значить всё. И Виктору почти хочется сделать так. Почти хочется сделать больше. Сжать рубашку зубами. Опустить голову ниже, наплевав на свой позвоночник. Он открывает глаза чтобы не дать настойчивым фантазиям зайти дальше.        Глупость то, что кто-то может посчитать, что фантазии для него – пустой звук. Изобретатели живут в фантазиях. Отличаются они от других людей только тем, что могут некоторые из этих фантазий записать знаками, а потом уже эти знаки воплотить в жизнь. Любовь вот только знаками не запишешь. Поэтому некоторые фантазии просто фантазиями и остаются. И пусть все лучше забудут, что некоторым человеческое не чуждо.       Джейс смотрит на него несколько обеспокоенно и затем отходит. Отходит, чтобы сесть чуть в стороне. Они просто приходят в себя. Они просто собираются с мыслями, дожидаясь утра. Они обещают себе мысленно же, что вот утром точно разойдутся чтобы выспаться, но оба знают, что лгут себе. Они в очередной раз на пороге чего-то. Они в очередной раз поспят вот так, не засыпая толком, и будут чуть морщиться потом, зная, что заросли, что неплохо было бы сменить одежду, убраться, позавтракать, почистить зубы… Сделать хоть что-нибудь, что делают нормальные люди. Вот только они ненормальные. – Джейс? – зовёт Виктор и оборачивается, наблюдая за тем, как один из листов из-за дыхания Талиса приподнимается одним концом, а потом вновь опускается обратно. И вновь, и вновь.        Джейс, положив голову на заваленную столешницу, спал. И Виктор, подождав несколько секунд, вновь с трудом поднимается на ноги. Всё тело тут же протестует против этого. Всё тело – одна сплошная смесь из боли, любви и желания сделать что-то для этого мира. Боль сейчас затмевает собой всё, подтягивая и усталость. В одной руке костыль, а в другой стул. Он старается не шуметь. Он всё равно шумит, но Джейс так и не просыпается.       Не просыпается, когда Виктор ставит стул рядом со стулом Талиса и тяжело опускается, стараясь отдышаться. Некоторое время он смотрит лишь на бардак перед собой. Потом он скользит взглядом по остальной обстановке, которая, к слову, тоже является бардаком. И только потом он смотрит на Джейса, и уже не может заставить себя смотреть на что-то иное.       В Джейса тяжело было не влюбиться. В общем-то, Виктор понимает, что у него не было и шанса. Эта мысль не успокаивает, но и не заставляет сердце биться сильнее, чем обычно. Это было просто фактом. И, прошипев от очередной вспышки боли, Виктор усмехается, возвращаясь мыслями к тому самому факту. Он же учёный, а? Он учёный, который так хочет быть учёным, которого хотят касаться другие учёные. Один конкретный на самом деле – тот, который сейчас спал в столь неудобной позе. Тот, у которого сейчас синяки под глазами почти такие же впечатляющие, как и у самого Виктора.        И Виктор устало опускает голову на тот самый лист, который трепыхался под чужим дыханием. Он, Виктор, это дыхание сонное, своим лицом ловит. Дышит им, смотря в лицо напротив. – Хочу невозможного, – одними губами заявляет Виктор, пальцы протягивая к чужому лицу, но не касается сразу.        Контур губ обводит пальцами, решившись, и чувствуя, как воздух вокруг сжимается. Каждый новый вздох даётся всё сложнее предыдущего. Воздух сжимается и плавится. И Виктор убирает пальцы, но лишь затем, чтобы через миг коснуться вновь подбородка, скулы щетинистой, мочки уха, шеи… Пальцы бегают по чужому лицу лихорадочно, дорвавшись. Пальцы, что совершенно не слушаются больше владельца.        Всё заканчивается резко. Вспышка боли на миг отвлекает и это помогает с тем, чтобы сжать кулаки и отвернуться. Отвернуться, подпирая подбородок теми самыми предательскими руками. И сидит так, с досадой понимая, что сил на то, чтобы просто уйти, уже нет совсем. И злость от подобного положения этих сил Виктору совсем не прибавляет. Он не хочет вставать. Он должен встать и уйти. Он должен быть другом, учёным, он должен верить в Джейса и их идею.       Но он не помнит даже то, как заснул, чтобы проснуться от того, что чужие руки мягко разминают ему плечи. И Виктор недоверчиво хмурится. Напрягается ещё больше, сводя все попытки Джейса на нет. – Ну в самом деле, Виктор! – возмущается тот. – Уже пора просыпаться? Последнее, что я помню, как я пошёл проверять не умер ли ты за столом, – зевая, произносит чистую ложь Виктор, разрываясь между снами и явью.       Во снах он целовал эти губы, которые сейчас готовились дать ему достойный ответ. С достойным ответом, разумеется, Джейс провалится. Но его крах будет не таким ощутимым, как у Виктора. У Виктора, который в своих фантазиях, подкреплённых теперь тактильными ощущениями, гладил чужие скулы и, касаясь чужих губ, оттягивал нижнюю своими зубами. – Нам осталось немного. Я чувствую, что мы на пороге. Давай работать. Только… – Джейс окинул его взглядом очень уж выразительно и Виктор в ответ лишь поднял брови и сделал жест рукой, понукающий Талиса закончить мысль. Талис так и не закончил её. – Я не буду пытаться затмить тебя даже. Но, ты прав, умыться мне не помешает, – помогает ему Виктор, с досадой отмечая, что человечеству в лице даже Джейса Талиса будет всё равно как близко он проснулся, лишь бы был более или менее умыт и выглядел так, как подобает верхнему городу.       Может Талис и не имел ввиду ничего такого. Может. Но на какой-то миг ему стало стыдно за свои сны, за свои чувства, за самого себя, который любит. – Виктор? – Да? – Я имел ввиду, что тебе сегодня лучше будет поработать сидя. Я понимаю, что это практически невозможно, но, пожалуйста, постарайся. – Пожалуйста? – Умоляю? – предлагает вариант Джейс с улыбкой и Виктор, смотря на него, усмехается.        Ладно, Талис и правда не имел ввиду ничего такого. Талис, который улыбается ему сейчас. Ему, новому дню и тому, что они могут сделать сегодня, завтра, за всю свою жизнь. Вместе. И за эту улыбку Виктор любит его ещё больше. И хочет целовать это улыбающееся лицо. Но вместо этого он вздыхает, поднимается на ноги, хлопает Джейса по плечу ладонью, на миг сжимает его натянутую на руках рубашку пальцами, и идёт умываться. После этого обещает себе, что и правда постарается сидеть больше, чем стоять… Знает и то, что обещание не выполнит. – Эй, напарник? – Виктор? – Ты мне так…– начинает было Виктор негромко, но в итоге только качает головой. – Что? – Доску то подними, – Виктор больше приказывает, чем просит, но Джейс просто делает то, что от него требуется.       Джейс делает это с радостью, нетерпением и теми самыми горящими глазами.       Виктор плохо знает людей. Он знает Джейса, и через него всех остальных. Он знает, что иногда людям стоит приказать, и они счастливы выполнить приказ. И в то же время он знает, что с приказом полюбить в ответ это не работает. Это не работает даже если просить. Да и в любом случае для просьб Виктор слишком горд. Хотеть невозможного от людей – вот его удел.       Остаётся делать лишь то, что у него получается. Некоторые свои фантазии выкладывать на доску, а потом расчёты воплощать в жизнь для тех самых людей. Или, хотя бы, для Джейса.