Благословение Алой Розы: "Мир, Где Богам Нет Места"

Первые лучи солнца осторожно проникали сквозь щели в занавесках, ложась тусклыми полосами на пол из серого линолеума. Комната, в которой находилась Хун Лин, была тихой. Слишком тихой. В этой тишине не было умиротворения — в ней царило напряжённое безмолвие, будто сама реальность замерла, затаившись, чтобы наблюдать за ней. Она открыла глаза медленно, будто пробуждалась не из сна, а из вечности. Зрачки отозвались на свет с запозданием, и на мгновение всё расплылось. Потолок — белый, матовый, без трещин, без рисунков. Чужой. Слишком ровный, без того волшебного орнамента, что она помнила. Где были золотые арки, переливчатые облака под потолком, затенённые фонари, что мягко покачивались от ветра? Где звучание колоколов? Вместо этого — механическое гудение кондиционера. Ощущение затхлого воздуха и стерильной, бездушной чистоты. Она повернула голову. Подушка — плоская, неприятная. Простынь — грубая, белоснежная, без единого пятнышка, но сшитая так, словно её меняли сто раз на дню. В углу комнаты стоял стул с прямой спинкой, а на нём аккуратно сложена серая пижама — чужая, больничная. Окно было высоким, с решёткой. И, что особенно странно, — ручка на нём отсутствовала. Хун Лин моргнула. Она не узнала этого места. Её тело казалось слабым, как будто каждая мышца протестовала против движения. Она осторожно приподнялась, чувствуя, как под ней чуть поскрипывает матрас. Тело болело, особенно правая рука — на ней был тонкий след от капельницы, которую, видимо, недавно сняли. Сердце забилось чаще. — Где я?.. Она прошептала эти слова почти беззвучно, будто боясь, что кто-то ответит. В горле першило. Нос уловил запахи — едва уловимый дух медицинского спирта, резина, чистящие средства. Звуки доносились приглушённые: шаги в коридоре, приглушённые голоса, звяканье ключей. Палата. Больница? Нет. Не просто больница. Она села. Резко. И тут же схватилась за голову — в висках стучало. Головная боль пронзила сознание, словно молния. Но с болью пришло воспоминание. Тот день. Да… Она помнила. Солнце, слегка припудренное облаками, весенний воздух, наполненный ароматом цветущей сирени. Она вышла из здания университета, последний раз — как студентка. Годы учёбы позади. Улыбки одногруппников, обнимания, слёзы на щеках — у кого от счастья, у кого от страха перед будущим. Се Лянь — её лучший друг — держал в руке смешной шарик с надписью “До встречи в магистратуре!” и пил дешёвый кофе из автоматного стаканчика, как всегда улыбаясь с этой своей лёгкой грустью во взгляде. Они договорились встретиться на следующей неделе. Праздник, получение дипломов, совместные планы. Всё было впереди. Она ехала по улице, ехала домой. На переднем сиденье лежал холщовый рюкзак, внутри — альбом с рисунками и коробка карандашей. Но главное — коробка с клубничным тортом, упакованная в красочную бумагу. Для её брата. — «Сестрёнка, ты где?» — голос по телефону. Радостный, нетерпеливый. Она повернула голову, чтобы что-то сказать… …и яркий свет. Визг тормозов. Удар. Хун Лин схватилась за край койки. Дыхание стало прерывистым. Она вспомнила не только это. Она вспомнила… …иное. Огромные залы, наполненные ароматом благовоний. Белые облака, скользящие под ногами. Мудрые бессмертные, разговоры с духами, древние битвы под дождём из огня и льда. Мир, сотканный из золота, алой крови и вечности. Она помнила, как держала чью-то руку — крепкую, тёплую, надёжную. Её наряд — красные шелка, парчовые накидки, золотые нити, вплетённые в волосы. Она помнила звон колокольчиков, и вкус губ, соприкоснувшихся с её губами на фоне алых лепестков роз. Она была богиней. Любимой. Почитаемой. Счастливой. Слёзы хлынули сами. Она закрыла лицо руками и беззвучно рыдала. Это был не просто сон. Нет, не могло быть. Это было настолько реально, что всё внутри неё сопротивлялось логике. Она знала, как пахли небесные сады. Она знала, как звали того, кого она любила. Но... имя ускользало. Когда её младший брат пришёл навестить её через несколько дней, он сидел на стуле у кровати, сжав в руках свою школьную куртку, сжав губы до побеления. — Сестра… — тихо сказал он. — Пожалуйста. Хватит. Я здесь. Это всё было сном. Ты попала в аварию, ты долго была без сознания… врачи говорят, у тебя посттравматическое состояние. Ты путаешь сон с реальностью. Она смотрела на него с безумием в глазах. Она схватила его за руку. — Нет! — шептала она. — Это был не сон. Ты был там. Ты был рядом со мной. Я тебя помню! — Сестра… — Он почти всхлипнул. — Пожалуйста, перестань. Он ушёл, не обернувшись. Потом всё покатилось под откос. Она закричала, когда пришли медсестры. Бросалась на стены. Билась головой об стекло, крича, что “Небеса реальны! Я не сумасшедшая!” Резкий укол. Резкая тьма. А потом — тишина. И одиночество. Теперь, спустя 3 года, она просто сидела у окна и смотрела, как солнце ползёт по стеклу, оставляя дрожащие блики. Она слышала, как кто-то в соседней палате поёт себе под нос. Кто-то смеётся, кто-то плачет. Больница — не безумная, а усталая. Хун Лин больше не кричала. Она не просила никого поверить ей. Даже себя. — Это был всего лишь сон, — шептала она. — Всего лишь... длинный, сказочный сон. Но каждый раз, когда она закрывала глаза, она чувствовала аромат роз и слышала далёкий голос, зовущий её по имени. И тогда её губы дрожали, а сердце начинало биться быстрее. Она не помнила, кого звала, но знала: она кого-то потеряла. Навсегда? …или временно? В ту ночь она снова проснулась в поту. Приснилось, как в небе раздался голос: «Я найду тебя, кем бы ты ни была в этом мире». Она не знала, чей это голос. Но глаза её снова наполнились слезами. Потому что сердце — помнило. Утро в психиатрической клинике начиналось всегда одинаково. Щелчок электронного замка, мягкий скрип открывающейся двери, звон кружек в коридоре, приглушённые шаги санитаров. Ветер трепал занавески, но не приносил свежести — за окном была весна, но весна здесь не имела ни запаха, ни цвета. Хун Лин сидела в кресле у окна, обняв колени. На ней была та же мягкая, безликая пижама с голубыми полосками, в волосах не было шпилек, а на запястьях — тонкие, почти невидимые следы от недавних инъекций. Её лицо было спокойным, но в этой тишине чувствовалась не ясность, а пустота, будто все чувства свернулись клубком где-то глубоко внутри. Когда дверь открылась, она даже не обернулась. — Доброе утро, Хун Лин, — прозвучал знакомый, мягкий голос. Доктор Лань Сичень вошёл неспешно, с папкой в руках. Он был высоким, стройным, с плавными движениями человека, привыкшего к уравновешенности. Его белый халат сидел безукоризненно, а волосы были собраны в аккуратный пучок — странная, почти старомодная черта, которая выделяла его среди остальных докторов. Его манера говорить напоминала шелест бумаги, тёплый и тихий. Он сел на стул напротив девушки, положив ногу на ногу, и на мгновение просто посмотрел на неё. — Как вы себя чувствуете сегодня? — спросил он, чуть наклонив голову. Хун Лин всё так же смотрела в окно. Только через несколько секунд она повернула голову и, не глядя на него, ответила: — Нормально. Спасибо. Доктор Сичень слегка кивнул. Он уже привык к её краткости, но сегодня в её голосе было меньше отголосков былого волнения. Больше… принятия? Он открыл папку, полистал пару листов, прочёл что-то про себя и отложил документы на колени. — Хун Лин… — произнёс он с мягкой настойчивостью. — Я пришёл, чтобы спросить вас снова. Он сделал небольшую паузу. Говорил он всегда размеренно, с уважением к её тишине, не торопясь вбежать в её сознание с вопросами. — Вы всё ещё верите в существование… небожителей? Тишина. Она вздохнула. Глубоко, медленно, почти с отрешённостью. Затем перевела взгляд на него — глаза её были тусклыми, словно пепел затушенного костра. В них больше не пылало то безумное пламя, которое он наблюдал в первые дни, когда она кричала, плакала, умоляла поверить ей. Когда вырывалась, говорила о бессмертных, мечах, небесных дворцах и призрачном городе, будто всё это было реальностью. Теперь же… — Это был... всего лишь сон, — проговорила она ровно. — Галлюцинации, вызванные аварией. Последствие травмы. Возможно, психоз на фоне стресса. Я… это понимаю. Лицо доктора Ланя слегка изменилось. Не резко, не заметно — но брови дрогнули, взгляд стал чуть глубже. Он не ожидал этого. Он изучал её неделю за неделей, знал каждую эмоцию, каждый её срыв, слышал все описания её «сна»… Но теперь перед ним сидела девушка, отрешённая, будто пережив всё это, она стала пустой оболочкой. Он тихо спросил: — Вы знаете, кто вы? Хун Лин посмотрела прямо на него. В её взгляде не было сомнения — он был чистым, как у школьницы, отвечающей на экзамене выученный билет. — Меня зовут Хун Лин, — произнесла она чётко. — Мне двадцать пять лет. Я закончила университет искусств, училась на дизайнера. Мой младший брат — Хуа Чэн — сейчас учится на первом курсе в этом же университете, он хотел поступить туда с детства. Наши родители погибли в авиакатастрофе, когда ему было четыре, а мне — одиннадцать. Я его опекун, с тех пор мы вдвоём. Доктор Сичень долго смотрел на неё. Молчал. Затем очень медленно кивнул, позволив себе лёгкую улыбку. — Что ж, это замечательно. — Он сделал заметку в папке. — Мы проведём ещё несколько тестов, но, Хун Лин, вы сделали огромный шаг вперёд. Похоже, вы уже готовы возвращаться домой. Домой. Слово, будто осколок льда, вонзилось в её грудь. — Домой… — повторила она глухо. Доктор ничего не сказал. Он закрыл папку, встал и подошёл к двери. Но прежде чем уйти, он посмотрел на неё ещё раз, и в его взгляде было что-то странное. Почти… сожаление? — Вы очень сильная, Хун Лин. Надеюсь, всё, что вы пережили, останется только в памяти. Отдыхайте. Дверь мягко закрылась. Хун Лин осталась одна. Она посмотрела в окно. Снаружи — обычный двор, клумба с неухоженными цветами, крыльцо, с которого пациенты кормят голубей. Дальше — серые дома. Мир, в котором не было звёзд, что шепчут по ночам, не было бессмертных, что сражаются за честь, и не было его. Того, чьё имя она не могла вспомнить. И всё же… что-то в ней продолжало тянуться куда-то. Незримо. Тонкой нитью, которую не оборвёт даже тысяча жизней. Домой. Она знала — реальность такова, какой её принимают. Но где-то, в глубине, всё ещё пульсировало: «Это не конец». Прошло несколько дней с последней беседы с доктором Ланем. Время будто замерло, подрагивая в замкнутом пространстве палаты. Воздух по-прежнему оставался неподвижным, как вода в глубоком колодце. И всё же было в нём что-то иное — напряжённое ожидание, предчувствие, будто реальность медленно подкрадывалась к какому-то рубежу. Хун Лин сидела на своей кровати. Аккуратно заправленные простыни, у изножья — сложенная больничная одежда, а рядом — её личные вещи в прозрачном пакете: блокнот, любимый карандаш с погрызенным краем, цепочка с кулоном полумесяца, старенький брелок в виде розы и телефон, уже разряженный. Всё выглядело... чужим. Она провела рукой по ткани халата, вглядываясь в складки, как будто в них прятались ответы. И вдруг — шаги. Торопливые, нетерпеливые. Ритм их был ей знаком. Дверь распахнулась — и в комнату почти влетел он. Хуа Чэн. Он будто подрос за этот месяц, стал чуть выше, чуть взрослее, но при этом в его движениях всё ещё ощущалась та же искренняя юношеская энергия, которую она помнила: лёгкость, доброта, тепло. Он бросился к ней, но затормозил в полушаге, словно чего-то испугавшись, и только потом осторожно обнял её, неловко, будто боясь сломать. — Сестра… я так рад тебя снова видеть… — голос его задрожал, и он крепче прижал её к себе. — Прости, что не приходил… я… я правда хотел, но… Хун Лин в первые мгновения не могла даже вымолвить слово. Она сидела, вдыхая запах его одежды — чуть влажной от дождя, с нотками масляной краски. Её руки легли на его спину, как будто впервые после долгого плавания она коснулась берега. — Я тоже рада, — выдохнула она, чуть дрожащим голосом. — Ты… стал выше. Он смущённо засмеялся, но сразу же попытался отвернуться. На лице Хуа Чэна вспыхнула радость. — Сестра! — Он широко улыбнулся, глаза засияли, и его голос зазвучал чуть звонче. — Сестра, знаешь! Гэгэ — он ждал тебя всё это время! Он сказал, что как только ты выйдешь, вы вместе подадите документы в магистратуру. Как и хотели. Он всё это время работал, чтобы накопить денег на обучение… Только и говорил, что «когда А-Лин вернётся — всё снова будет как раньше». Хун Лин замерла. Имя друга пронеслось, как светлый луч сквозь её затуманенное сознание. Се Лянь. Да. Как же она могла забыть? Они ведь действительно обещали это друг другу. На скамейке в саду университета, когда было прохладное апрельское утро, они делили один шарик мороженого на двоих, смеялись и мечтали. Тогда она сказала, что без него в магистратуру не пойдёт. Он кивнул и протянул мизинец: "Поклялись". Она вспомнила это обещание. И улыбнулась — не устало, а по-настоящему. — Да… — мягко сказала она. — Он действительно это говорил. Я… тоже об этом думала. — А ещё, — продолжил Хуа Чэн с воодушевлением, — с ним собирается поступать его друг! Ну этот, как его… Фэн Синь! Имя, будто эхо, пробежало по её памяти. Странное ощущение, как будто сердце споткнулось. Фэн Синь. В сознании промелькнул отголосок — как вспышка. Мужская фигура, лук за спиной, бронзовая кожа, горячий, яростный взгляд. Словно… она знала его. Но не отсюда. Не из этого мира. Она чуть заметно поморщилась, будто от слабой головной боли, и быстро потрясла головой, словно отгоняя наваждение. — Странное имя… — выдохнула она. Она снова посмотрела на брата и на мгновение замолчала. Её взгляд стал серьёзнее, глубже. Хун Лин взяла руку Хуа Чэна в свою — его ладонь была уже почти такой же крупной, как у взрослого мужчины, но всё ещё сохраняла ту юношескую мягкость. Она осторожно обвила его пальцы своими. — А-Чэн… — её голос был тёплым, но с надломом. — Прости. Хуа Чэн удивлённо поднял взгляд. Он не понимал, откуда вдруг этот тон, это выражение её лица — будто она собиралась исповедаться. — За что? — спросил он. — Сестра, тебе не за что извиняться! Он попытался улыбнуться, но Хун Лин покачала головой. Глаза её затуманились. — За всё, — прошептала она. — Из-за моих бредней… тебе пришлось взять на себя слишком многое. Ты начал работать, обеспечивать себя… Ты не должен был. Ты ещё ребёнок, А-Чэн. Ты должен был рисовать, гулять с друзьями, поступить в университет без тревог. А вместо этого… ты защищал меня. И я не смогла… даже быть рядом. Хуа Чэн напрягся, собираясь возразить, но она тихо приложила палец к его губам. — Не нужно. — Она слабо улыбнулась. — Позволь мне сказать это. Я подвела тебя, А-Чэн. Я… знаю, что ты никогда бы не признался, как было трудно. Но я это вижу. И чувствую. Она продолжила — голос стал твёрже, полнее. — Но теперь… теперь всё иначе. Сестра рядом. Я сделаю всё, чтобы ты больше ни в чём не нуждался. Обещаю. Я снова буду рядом. Я позабочусь о тебе. Так, как ты заботился обо мне. И в этот момент — в этой тишине — Хуа Чэн не выдержал. Он вскочил и резко, с почти отчаянной силой, обнял сестру. Обнял крепко, уткнувшись в её плечо, сжав её в своих руках, будто боялся, что, если отпустит — она исчезнет. — Сестра… — прошептал он с хрипотцой. — Не надо ничего обещать. Не надо ничего делать. Просто… пожалуйста… просто будь рядом. Только это. Я ничего другого не прошу. Её руки крепко обвили его в ответ. И тогда, впервые за долгие недели, она позволила себе тихо расплакаться — не в истерике, не от боли, а от той странной, глубокой тоски, которую несёт любовь. Он не знал, кем она была во сне. Она не знала, кем он был в прошлом. Но сейчас — в этой комнате, среди простыней, запаха медикаментов и приглушённого света — они были лишь братом и сестрой.