🎬
23 марта 2025 г., 15:39
***
«Жизнь — это кино» — как-то однажды сказали Сынмину, и тогда он только посмеялся над этим, мол, что за глупость. Жизнь — кино. Надо же было такую чушь сморозить. Это было лет пять назад, когда Сынмину было семнадцать, и он думал, что знает достаточно много про эту жизнь. Достаточно много, чтобы точно видеть разницу между вымышленной картинкой и рутинной, совсем невымышленной и не такой красивой реальностью. Тем не менее — прошло пять лет. Человек, который сказал ему это, уже давно для Сынмина незнакомый, и он даже не знает, где он и что с ним. Не то чтобы они были близки, чтобы интересоваться такими вещами, но иногда Сынмин думает о том, как это странно. Знать человека сегодня — и не узнавать его в наступившем завтра. Но это жизнь. Что поделать. И она точно отличается от кино. С другой стороны — Сынмин начинает сомневаться. — Иди к нему. Он говорит тихо, но достаточно для того, чтобы Минхо испуганно дернулся и обернулся так, будто его сейчас схватят на месте преступления, но прежде, чем он успевает хотя бы шикнуть, Сынмин пихает его в бок и кивает в сторону. Туда, куда Минхо украдкой подглядывал последние десять минут. — Он ждет тебя. Иди. Минхо молчит, хмурится, открывает рот, чтобы что-то сказать — скорее всего, что-то недовольное и грубое, типа «отвали» или «не твое дело» (Сынмин знает его слишком хорошо; довелось узнать за три года совместной учебы в институте) — но Сынмин только поднимает брови в ожидании, и Минхо сдается. Выдыхает (нервно; Сынмин давит смешок от этого), смотрит по сторонам, ковыряет палец ногтем и сглатывает. А потом снова — смотрит через плечо, во двор института, на лужайки, где студенты в перерывах греют лицо под весенним солнцем и едят сэндвичи из буфета — и испуганно отворачивается, тупя взгляд в землю. Сынмин не выдерживает — смеется. — Пошел ты, — шипит Минхо тихо, уязвлено, и у него даже уши краснеют от смущения. Сынмин гадает, от чего больше: от того, что его спалили за подглядываниями, или от того, что над ним посмеиваются. Наверное, от всего вместе. И это очаровательно. Минхо — вот такой вот, каким его видит Сынмин, смущенный, неловкий, не знающий, что ему делать, но очень-очень искренний в своей нелепости — сидит на траве, подобрав ноги в лягушку, и злостно выдергивает пучок травы, хмуро выдергивая травинки. Они летят на землю одна за одной, и Сынмин морщится, сквозь лучи встречного солнца рассматривая, как чужое наивное смущение от собственных чувств и нерешительности опадает на сочный зеленый ковер растеплевшегося конца марта. Весна — как ни крути. Что в погоде, что в людях. Сынмин смещает взгляд, прикрывает глаза ладонью, рассматривая что-то позади, и улыбается, когда натыкается на встречный встрепенувшийся взгляд. Дураки — оба. Что один, что второй. Но такие забавные. Минхо додергал свой пучок и тянется к новому, сдвинув брови и плотно сомкнув губы. Сынмин пересаживается, вытягивает ноги, потому что начали затекать, и молча ждет. Он знает, что нужно подождать. Нужно просто немного времени. Весна тоже наступает не сразу. Минхо дергает травинки, как будто действительно занимается важным делом, и так проходит несколько тихих в фоновом шуме минут. Сынмин за это время успел растаять под солнцем, откинуться на руки, подставляя лицо теплым лучам, по которым, вообще-то, соскучился за долгую холодную зиму, и приоткрывает один глаз, когда разносится тяжелый, нервный вздох. — Я боюсь, — говорит Минхо, смотря в свой раздербаненный пучок. Он больше не мучает траву, просто теребит ее в руках, пытаясь занять свою нервозность хоть чем-то, и Сынмин смотрит на него сквозь ресницы одного полуоткрытого глаза, все еще наслаждаясь солнцем и легким, ненавязчивым мартовским ветерком. Минхо хмурится еще больше, а потом весь как будто опадает. И смотрит на Сынмина. — Я боюсь, что ему не понравлюсь. Они смотрят друг другу в глаза. Минхо — двумя своими карими, Сынмин — одним полуприкрытым, потому что сидит против солнца. Минхо больше ничего не говорит, не теребит траву и даже, как будто бы, не шевелится от дыхания. Сынмин вздыхает. Вот уж проблемы на голову. Да еще от кого? От лучшего друга. Дурачина. Сынмин с кряхтением отталкивается руками, чтобы сесть ровно и подобрать к себе ноги. Грузит локти на колени, сцепляет ладони лениво и смотрит в глаза Минхо, щурясь, но стараясь удерживать зрительный контакт. — Не узнаешь, пока не попробуешь. Минхо смотрит в ответ, молча, обдумывая что-то свое, и его брови медленно, но верно разглаживаются. Он не отрицает. Он начинает принимать. — Что мне ему сказать? Сынмин смотрит ему через плечо — туда, куда Минхо все это время украдкой поглядывал, и снова натыкается на смущенный взгляд. Он быстро прячется в учебник. Сынмин хмыкает. Они стоят друг друга. Минхо все еще ждет ответа. Сынмин усмехается. Как будто сериал смотрит. — Попробуй начать с «привет». А дальше по обстоятельствам. Минхо цокает языком, закатывает глаза и бросает в него истерзанный пучок — трава не долетает, разметываясь по ветру, и падает где-то между ними. Только пара травинок приземляются Сынмину на кроссовок. Минхо встает с земли, отряхивая руки, и одергивает толстовку. Поправляет джинсы, перетаптывается ногами, встряхивая по-очереди, и щурится, лениво оглядываясь по сторонам, будто не решился прыгать в воду с разбегу. Потом снова смотрит на Сынмина и говорит: — Если что — виноват будешь ты. И уходит. Сынмин смотрит ему в спину, как он идет в своей черной толстовке на фоне зеленых лужаек и голубого, почти синего неба, и щурится от лучей, пытаясь рассмотреть, что там дальше по курсу. По курсу — улыбающийся Джисон, который светится не только в глазах, но в каждой своей морщинке, когда видит, кто к нему подходит, и закрывает учебник. Сынмин откидывается на руки и смотрит, как Минхо садится к нему, и Джисон с радостным, доверчивым смущением что-то ему говорит, а Минхо с не менее смущенным, но искренним, тихим и робким восторгом его слушает. И потом они нелепо смеются друг с другом, и Минхо оглядывается через плечо. И Сынмин вздыхает, разглядывая его улыбку, которую он тут же возвращает Джисону. Сынмин морщится от солнца, смотрит на небо — на нем ни облачка, только пронзительный цвет и свет — и вздыхает, глядя на часы. Собирает рюкзак с земли, встает — с таким же кряхтением, как и друг — отряхивает задницу, смотрит еще раз в ту сторону — ничего не меняется; перед его глазами все та же весна и улыбки, смех и доверчивое смущение — и качает головой, направляясь в сторону кампуса. И не может не улыбаться. На улице тепло; конец марта наконец-то разбаловал город теплотой и греющим светом, сухим асфальтом и свежестью воздуха, и Сынмин идет медленно, прогуливаясь, думая ни о чем и обо всем сразу. В какой-то момент вспоминается та фраза от человека, который был когда-то ему знаком. Жизнь — это кино. Наверное, раньше Сынмин бы фыркнул на это, да и сейчас, если честно, он все равно усмехается, когда думает о таком. Но на улице солнце, свежий ветерок и ласкающее кожу тепло. На улице конец марта и город, живущий свою простую, но такую многогранную жизнь, и Сынмин думает про себя. Если жизнь — это кино, то мы все — его режиссеры. И только нам решать, как его срежиссировать.
