Почему вампиры не ткут ковры

— Ты гондон. — Да ну? Если бы в разговоре можно было использовать скобочки, Артём бы напечатал хуеву тучу прямо в их диалоговом окне. Артём всегда говорил так — со скобочкой после каждого слова. И непонятно: угарает или суккубью личину на себя натягивает. Именно суккубью. На инкуба не тянет. Артём улыбается и его — прости Господи — клыки цепляют нижнюю губу. В прозрачной майке-сеточке на голое тело, в черных сильно свободных джинсах, тяжёлых военных ботинках, шумящий браслетами на запястьях и ярко-красными серёжками висюльками, похожими на бахрому. — Ты куда вырядился? — фыркает он, стараясь не цепляться взглядом за розовеющие под тонкой тканью соски. Артём по-кошачьи лениво ведёт плечом. — Испытание у нас только завтра, — он чуть ли не зевает, разговаривая с Олегом, и это почему-то ужасно злит, — а у меня тут у знакомых вписка, почему б не присоединиться. Трезвею я быстро, похмельем не страдаю. — Вписка? — Олег хмыкает. — Тебе пятнадцать? Артём закатывает глаза, цокнув. Олег только зубы сжимает. В этой расписанной бляди смешалось всё самое худшее от Матвеева и Череватого. Всё то, от чего Олега торкало. — Тебе-то чё? — Артём скользит по нему оценивающим взглядом и Олег в своей утепленной худи чувствует себя более голым, чем этот блядун в сетке на голое тело, как колбаса вареная. — А-а-а, пришел ко мне обратно силы клянчить? Нет, всё-таки план прописать ему в ебало был намного более действенным. Олег сжимает челюсти до хруста зубов. Где-то в Москве довольно потирает руки его стоматолог, уже подсчитывая цену за такие вот выходки. Что там для контроля агрессии надо делать? — Да ладно, не злись, я понимаю, — Артём пожимает плечами, что достаточно сложно сделать, когда ты привалился к дверному косяку отельного номера, но он справляется на пять с плюсом. Выходит одновременно высокомерно и по-товарищески. — Я бы себя на твоём месте тоже недооценил. Олег поджимает губы. Да уж, недооценил так недооценил. С их прошлого совместного испытания, когда Артём прямо в машине нахлебался его крови, прошло чуть меньше пары недель, а Олег уже почти перестал слышать, не говоря уже о том, чтобы видеть кого-то. Даже мертвого дядю Валеру из соседнего подъезда, с которым он любил позатирать за жизнь и смерть на кухне долгими ночами во время обострения бессонницы, вызвать больше не получалось. И Олег редко когда не мог объективно оценить чьи-либо силы, особенно свои, поэтому сомнения не оставалось: завтра он не то, что духов не увидит, он заблудится по пути на локацию съёмок. И всё из-за вот этого лыбящегося уебана. — Да, я был неправ, — резко выдыхает Олег, стараясь проговорить это как можно быстрее. Он взрослый осознанный человек в терапии, то, что он сейчас испытывает — абсолютно нормальная реакция стыда, Артём уебан, если будет издеваться, но вины Олега в этом нет. Главное повторять себе это почаще и тогда это станет правдой. Так психолог не говорила, но Олег до этого сам дошел. — И я очень прошу тебя вернуть мне силы. О том, что он готов заявить об этом на публику, Олег решил не упоминать, в надежде, что Артём не вспомнит. И Артём либо реально не вспоминает, либо просто делает вид, за что ему, безусловно, поклон в ноги. Но сразу после серии хуков. Он несколько секунд смотрит своим темными липкими глазами, как у маньяка-насильника, и чуть шире приоткрывает дверь в свой номер. Олег застывает. Почему-то чувствует себя как проститутка. — Да не ссы, — хмыкает Артём. — Если что, на камеры попал. Все будут знать, что это я тебя убил. Олег только глаза закатывает. — Очень успокоил. Но в номер всё-таки входит. Вампир, видимо, любое помещение, в котором задерживается дольше, чем на пару часов, превращает в бордель. Заражает воздух блядством, передает его воздушно-капельным; тут даже маски, припрятанные по карманам времён ковида, не помогают. Заражает даже отельный номер, из которого им послезавтра выезжать. На столе, который романтично упирается в голую стену, где обычно висит телевизор, в хрустальной вазе стоит пышный букет кроваво-красных банальных роз, а под ним несколько пачек «Роллтона». На смятой постели как улики по делу о зверском убийстве лежат вырванные из чемодана вещи. Шторы задернуты, верхний свет выключен. Только лампа на прикроватной тумбочке и свечи на всех тех поверхностях, что хотя бы на двадцать процентов соответствуют нормам пожарной безопасности. — Пиво хочешь? — бросает через плечо Артём и проходит вглубь комнаты, покачивая бедрами. Насколько крохотный номер вообще позволяет «глубь». — Тебе перед ритуалом можно? — с сомнением спрашивает Олег. Почему-то застревает на пороге, хотя он-то не вампир. Ёжится. Остаётся на это надеяться. Со вздохом топящегося в ледоход человека, он заходит в комнату вслед за Артёмом. — Мне перед ритуалом всё можно, — мурчит Артём, не оборачиваясь. Он не добавляет, но его интонация прямо кричит о каком-то томном обращении в стиле «котик» на конце фразы. Может, и правда боится, что Олег с нервов в нос даст. Олег хмыкает. Вполне оправданный страх. Падает на кровать, раздвинув в океане вещей свободное место для своего зада. Артём роется в чемодане у его ног. В номере пахнет тяжело. Сладкий тухлый запах крови, как бывает в уличных мясных лавках, когда красные разводы на полу смывают холодной водой из шланга, но они все равно остаются, просто бледнеют, напоминают рыбью кровь и въедаются в кафель. Олега от такого мутит, а Артёму, видимо, по кайфу. Запах вянущих роз и прелой осенней листвы, почерневшей и размокшей, хлюпающей весной под подошвами. Олег щурится. Интересно, розам даже дня нет, а уже вянут. — Давай. Артём хмыкает и достает из мини-бара две банки, но не отельные: хитрый чёрт успел в круглосутку напротив за пивом и дошиком метнуться. Банка холодит ладонь, крупные капли конденсата медленно скатываются под рукав, оставляя тонкий мокрый след на запястье. Олег еле как цепляет открывашку погрызенными ногтями. — Ток ты тогда либо в один заход, либо потом добьешь, — поясняет Артём, приваливаясь спиной к ножке стола, и с удовольствием отхлебывает свое. В пряной полутьме по его лицу разливается мягкий отблеск свечей. — Что б не тянуть. — Поздно, конечно, об этом думаю, но откуда я знаю: вдруг ты мне херню какую подселишь? — невесело хмыкает Олег. Действительно в два глотка осушает банку на ноль-три. Холодная горечь скребётся в горле и шипит в носу. Он подносит запястье к губам, откашливаясь. — Работаешь ты неклассически, я хер знает, что твои ритуалы значат. Проследить не смогу. Артём, всё это время наблюдавший за ним с нехорошим прищуром, расплывается в улыбке. Темной, тягучей, как патока. Слишком много гонора для человека, чьи практики мягко обозвали «неклассическими», вместо «фриковских». — Ну что ж, — он щелкает ногтем по алюминию. Глухой влажный звук наполняет комнату с опозданием в несколько секунд, словно тонет в трясине воздуха, — тогда тебе придётся поверить мне на слово или провалить завтра испытание. — Тоже верно, — Олег пожимает плечами и тянется поставить пустую банку на прикроватную тумбочку. — Ладно, Дракула. Быстрее начнем, быстрее закончим. Артём фыркает, садясь на колени. Странно, он стоит на полу на коленях у подножья кровати, а уязвимо себя чувствует всё равно Олег, сидящий на другой стороне. — Мне не нравится твой тон, — качает головой Артём. Этого ещё не хватало. — Я же могу и не вернуть. Хочется встать, крикнуть «ну и пожалуйста» и уйти, хлопнув дверью, но тогда Олег на следующий день же повесится в бельевом шкафу. Только сейчас он, кажется, действительно осознает, чего лишился. И что его судьба в руках у этого чёрта. И что каждый день он будет просыпаться с гранитной плитой на груди, что будет вздрагивать, вспоминая об этой глупости, что совсем-совсем глупость, взятый на понт урод, и его мир рушится, горит, обжигая его щеки, и никакой больше практики, никаких больше стремительных взлетов, никаких привычных ощущений силы, пульсирующей в венах. Только пустота. Глупость. Глупее не придумаешь. Олег всегда знал, что азарт — его ахиллесова пята. Ведётся на любую хуйню, как пацан на «слабо» у гаражей. Но чтобы так? Чтобы взять и просрать всё, что держало его на плаву, что было не просто важно, а как воздух, как хребет, без которого ты — просто мясной мешок? Силы. Сейчас он их не чувствует. Ему вырвали позвоночник голыми руками, оставив шкурку — пустую, дряблую, которую ветер сдует, а собаки доедят. Раньше они были с ним всегда, даже в дни, когда всё шло по пизде, даже когда он их не использовал. Просто знал: там, в кармане, как зажигалка, которая всегда выручит, если что. И этого хватало, чтобы мир не шатался, как пьяный бомж. А теперь… Олег сглатывает, но во рту — пустыня, горло прожгли кислотой, и он даже не уверен, живой он ещё или уже просто тушка, которую забыли добить. Ему нужно сказать, что он раздавлен. Что без этой силы он — никто. Что если Артём не вернёт ему возможности, он и правда завтра окажется в петле, и не потому, что хочет умереть, а потому что жить в этом новом, слабом теле — невыносимо. — Ну что? — его голос скользит по нервам, липнет к коже. Олег не отвечает. Он хочет кричать. Его мир, разрушенный ещё несколько недель назад, наконец начинает приобретать очертания. Внезапно, пятнами, как сгорающая салфетка. Руины. Всё выжжено. — Прости. Ты прав. Помоги мне. Олег кулаком запихивает свою гордость себе в горло. Слова вылетают сквозь зубы, как злой шепот змеи. Он не поднимает глаз от собственных коленей в грубых уличных джинсах. — А волшебное слово? Абракадабра нахуй. Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает, сжимая пальцами правое запястье, где суматошно бьётся пульс. — Пожалуйста. — Не так. Голос Артёма скользит по коже, как шелковая красная лента, стягивающая лодыжки и руки за спиной, перед тем, как ритуальный нож вонзится прямо в раскрытую на вдохе грудную клетку, задев лезвием край ребра. — Пожалуйста. Артём улыбается и это — мерзко. Артём улыбается — странно. Артём улыбается и Олег почему-то не может поднять свой свинцовый взгляд, падающий на его руки подбитой птицей. — Ах, ладно, уговорил, — он легко отмахивается, тон его голоса скользит в человеческий. Олег морщится. Это был самый странный и унизительный эпизод в его жизни, о котором не узнает ни одна живая душа. У него с недавних пор странные отношения со словом «пожалуйста». С хриплым тоном, с трескающимся в морщинках глазами, с плотно сжатыми губами. Умоляющий тон. Униженный. Тон человека сдавшегося. У Олега нет сил бороться. Он сдаётся. Артём зажигает свечи, деловито расставляет их вокруг себя. Выглядит почти нормально. Олег почему-то рассматривает его. Виноградная лоза татуировок, ползущая по плечу, рассекающая грудь. Прекрасно видна через полупрозрачную майку. Под кожей словно кипит что-то, на предплечье дрожат сухожилия, мышцы, когда пальцы ловко щёлкают зажигалкой. — Короче, давай руку, — не поднимая головы, требует Артём. Олег чувствует себя несчастной дамой в беде, когда тянет бледну ручку ладонью вверх. Артём ловко перехватывает его за запястье, горячие пальцы скользят по коже. Лёгкая боль царапает ладонь и остаётся пощипыванием. Олег не смотрит. Его глаза бродят по букету высохших роз. Артём собирает чем-то холодным и острым, как клинок, кровь с ладони. Пальцы исчезают так же внезапно, как и появились. Рука остаётся висеть в воздухе. Олег медленно притягивает её к груди. Царапина совсем маленькая, в темноте и не видна, только пульсирует сердцебиением. — Нож то у тебя чистый? А то щас СПИД от тебя подхвачу, — фыркает Олег. Артём поднимает глаза и на его губах мелькает улыбка. — СПИДом я тебя по-другому заражу, — вскользь бросает Артём. И Олегу бы в пору напрячься, потому что за такие голубоватые намеки в Самаре давали в челюсть, не разбираясь, но ему сейчас тихо и тепло. Смиренно. Артём демонстрирует блестящее лезвие. — А так, не. Одноразовые медицинские скальпели, только достал. Руки обработаны. Не ссы. — А в машине ты так не выебывался. В полутьме блестят белки закатанных глаз. — Со скальпелем особого шоу не сделаешь. Олег качает головой. — Не, а чё, вампир-маньяк-убийца, орудующий инструментами хирурга, — задумчиво тянет Олег. Эти розы, и дурацкий Артём, и свечи, и скальпель, и всё это как-то щелкает тумблером в голове Олега. Щёлк — дыхание перехватывает — щёлк — ему весело и смешно — щёлк — лицо Артёма хочется размозжить. — Подумаю над своим амплуа. И замолкает. Он похлопывает по изножью кровати, перед которым стоит на коленях, и Олег со вздохом пересаживается туда. Дистанция между ними стремительно выходит за рамки общественно одобряемой. Хотя, а когда не похуй? Артём накрывает голову лёгкой черной тканью, скрываясь под ней, как призрак. Бледная кожа, стянутая тонкой сеткой, резко контрастирует с ней. Запястья порезаны браслетами с деревянными бусинами, резинками-пружинками. Его низкий мелодичный голос напоминает гул целого улья разъярённых пчел. Олег не вылавливает слова, растворяется в звуке. Это все какой-то бред. Это все какой-то бред. Такого быть не может. Звук разливается по комнате. Звук топит. Он разъедает кожу, он забирается в уши, втирается во внутренности, царапает глазницы. Лоскуты его мускулов прошивает неизвестным языком, гортанным хрипом древних заговоров. Воздух сгущается. Руки Олега медленно тяжелеют, словно в них по капле наливают свинец. Но вдруг Артём шипит и сдергивает ткань, вдавливая ладони в глазницы. Тяжесть, едва успевшая налить пальцы, отступает, как морская волна. Олег снова лёгок и пуст. — Что такое? Артём сдавленно мычит и первый порыв — спуститься к нему, посмотреть, в порядке ли. Но деревянные ноги, сложенные из нескольких зубочисток, не слушаются. Теперь, когда он вспомнил, как ощущалось быть привязанным к земле во время урагана, пустота кажется ещё хуже. — Тяжелее, чем я думал, — горько хмыкает Артём, растирая запястьем глаз. Когда он поднимает лицо, Олег замечает — капилляры полопались. — В плане? — Понимаешь, — уставшим тоном начинает Артём, садясь по-турецки, — забрать силы, это как отрезать кусок ткани. Ты цельный, ты медиум, ты знаешь, что ты можешь и ты делаешь это. А я как будто тку ковёр. Мне сейчас нужно вытащить одну единственную ниточку так, чтобы он весь не распустился. — Ну так может не надо было её в свой ковёр вплетать просто, — огрызается Олег. Артём насмешливо поднимает брови, но тут же обессиленно прикрывает глаза, как будто от любой лицевой активности ему больно. — Ну, кис, ты сам согласился. «Кис» И в правду, сам согласился. Олег угрюмо замолкает. Артём молчит тоже, только жует нижнюю губу, скользя взглядом по свечам. Тишина трещит между ними, как антимоскитная лампа. И в неё вот-вот попадёт майский жук. — Знаешь, что можем попробовать? — говорит наконец Артём и голос у него ниже, чем обычно. И неуверенный. Олег хмыкает. Кажется, это едва ли не первый раз, когда он слышит его неуверенным. — Только сразу предупреждаю: это будет странно. — Ну. Отвратительная лёгкость наполняет его желудок, тянет его к потолку, чтобы взлететь, как раздутый от гелия поросёнок. Поросёнка можно надуть гелием? Вот сейчас и проверим. — В общем, снимай одежду, ложись на кровать, — выпаливает Артём. В глаза он смотрит. Но смотрит пусто, как алкоголик или как человек, с детства наловчившийся сообщать плохие новости так, чтобы по ушам не прилетело. — Прости? — Ритуал сложный, много сил потребуется, — терпеливо объясняет Артём, но стеклянный взгляд осмысленнее не делает, — я попытался расплести край ковра и дойти до петельки, а мы вместо этого попробуем найти край нитки и потянуть за неё в надежде, что ничего не рухнет. Для этого нужно найти её кончик. — И мне для этого нужно голым валяться у тебя на кровати? — уточняет Олег. Теперь ему почему-то смешно. Нет, вампирюга явно разбрызгал у себя в номере виагру напополам с псилоцибином. — Голым это по твоему усмотрению, — и снова это повисшее в воздухе «киса», в последнюю секунду пойманное за хвост, — мне от тебя нужна только грудная клетка и ключицы. — Потрясающе, — фыркает Олег. Закрывает глаза. С одной стороны, это все смахивает на что-то подозрительное, не совсем легальное и унизительное. С другой стороны, без сил медиума, которые вросли в его существо, как пришитый в детстве имплант, он жить просто отказывается, завершая сие путешествие драматичным прыжком с моста. Потерпеть несколько минут сомнительное мероприятие или убить себя? Олег сжимает зубы. Худи жжёт руки. Блять, что он делает? Стягивает её через голову. Ужасно. Только сейчас он понимает, как в комнате холодно на самом деле. Руки тут же покрываются мурашками, по размеру ничуть не уступающими муравьям-мутантам из Припяти. Олег скользит взглядом по чернеющим розам. Падает на спину. В лопатку впивается холодный, как пальцы мертвеца, бегунок молнии. Вещи Артёма облепляют его, омывают, как воды Стикса. Как-то это все неправильно. Он лежит, пялясь в потолок. Белый. В свечах — серовато-желтый, идущий чайными разводами в местах, где свечи сиротливо жмутся друг к другу. На полу. На прикроватных тумбочках. На столе. На мини-баре. Кровать тихо скрипит и в следующую секунду Олег вздрагивает от веса чужого тела. Артём, как кот, ползет по ногам. — Так. Закрой глаза. И не открывай, понятно? Или можешь открыть, но в лицо мне не смотри. А то завяжу и будешь как в «50 оттенков серого». Олег фыркает вместо ответа. Не видеть это смазливое хитрое хлебало ему только в радость. Теплые сухие пальцы быстро пробегают по бокам и Олег, неожиданно для себя, рвано втягивает воздух. Пальцы задерживаются на проступивших острых рёбрах. Последний раз такой хуйней, как втягивание живота, Олег занимался классе в десятом на чьей-то хате, когда дело вот-вот близилось к сексу, а вместо девчонки к дивану оказался прижат вусмерть пьяный дружбан, лезущий под футболку. Олег больно кусает себя за язык. Возобновление кризиса ориентации — последнее, что ему сейчас надо. — Выпей. Губ касается стакан. С закрытыми глазами он острее чувствует гладкое стекло, скруглённый край, ёжащуюся боль от контакта стершейся эмали передних зубов с холодом. Он опирается было на локти, пытаясь подняться, но ладонь мягко давит ему на плечо. — Да, знаю, ебано, но выпить надо лёжа. Постараюсь проследить, чтобы ты не захлебнулся. — Как мило с твоей стороны, — морщится Олег и выдыхает. Интересно, что дальше? Курить его лёжа заставит? Пальцы мягко придерживают подбородок, пока Артём по капле вливает что-то теплое, густое и ужасно сладкое в рот. Олег сказал бы, что он так яд маскирует, но пить и пиздеть одновременно, да ещё и лёжа на спине — задача даже Цезарю непосильная. К чести Артёма, из него бы вышел отличный медбрат, ну или хотя бы сиделка: Олегу даже ни разу не выпал шанс утопиться в этом пойле. Когда по ощущениям стакан должен заканчиваться, Олег рефлекторно слизывает последнюю каплю, стекающую по стенке. Сверху слышится рваный вдох. Ой. Так, кажется, брутальные четкие пацанчики не делают. Олег бы посокрушался по поводу того, как теперь выглядит в глазах неравнодушной общественности, но что-то (возможно, та тяжесть в кончиках пальцев, задержавшаяся в нём) подсказывает, что в этот вечер случится что-то намного более неприемлемое, чем обычное слизывание сиропа. Стакан исчезает от его губ и теплые пальцы вскользь проводят по подбородку, стирая капли. Это определенно самый странный экспириенс в его жизни. Такое даже тредом в Твиттер не выкатишь. Судя по приглушённому звуку, Артём отпивает тоже. Он по прежнему болтается где-то в небытии абстрактным понятием на уровне «со-бытии», «экстраполяции» и «санкционированных митингов». Кровать прогибается с двух сторон от Олега, но до тела ничего не дотрагивается. Он давит смешок при мысли, что если сейчас открыть глаза, то он увидит напряжённое лицо Артёма, который, как кот, завис над ним. Глаза не открывает. Шуршит какая-то бумажка, звук рвущейся фольги. От мимолётной мысли «ебать, это презик?» губы дергаются в истерической ухмылке. — Так, послушай меня ещё раз. Будет очень странно. Но если ты мне доверяешь, то лежи и не дергайся. Хочется заорать ему в лицо: бля, Тёмыч, уже пиздец как странно, и я тебе вообще не доверяю, бай зе вей. Но где лицо Артёма он не имеет ни малейшего понятия. На него вдруг лавиной накатывает чувство незащищённости. Холодный воздух лижет голую кожу, он не видит, что делает потенциально опасный человек, зависший над ним, он выпил непонятно что, никто уже не знает, где он и что с ним. У Олега, оказывается, космически высокие шансы стать жертвой маньяка. Но дальше — хуже. Артём ощущается всем своим физическим и метафизическим естеством, когда садится на бедра Олега. Вполне живой, теплый и горячий, как тлеющий уголь. Джинса трётся о джинсу и, кажется, прогорает в тех местах, где Артём касается его. Олег Артёму точно не доверяет. Он жмурится, чтобы не открыть глаза, и делает глубокий вдох. От этого Артём колеблется вверх-вниз. Итак. Подытожим. Олег без верха накаченный чем-то не раскрывая глаз по чистой доброте душевной лежит на кровати в номере своего конкурента а этот самый конкурент сидит на нём и загадочно молчит сбивчиво дыша и держит в руках что-то что достал несколько секунд назад из шелестящей упаковки. Из плюсов: камеры в коридоре видели его, и если Краснов всё же окажется психопатом, его быстро раскроют. Вполне возможно, что сделают это их же коллеги. Выпуск будет огонь. Олег тяжело сглатывает. Ещё из плюсов: этот самый конкурент смазлив, как черт, и в целом ситуация походит на кошмар, кончающийся поллюцией. Нет, это скорее минус. Определенно минус. Его так не штырило лет с девятнадцати. Просто с ощущения чужого веса на себе. И вот когда Олег заканчивает с тем, чтобы кружочком обвести весь пиздец ситуации, Артём делает ещё хуже. Он медленно наклоняется к нему: кожа живота опаляется жаром чужого тела. Руки Олега инстинктивно поднимаются вперёд, хватая его за бока и… Да, ошибки быть не может. Артём избавился даже от своей блядушной сеточки, номинально превращающей его в адекватного члена общества. — Так, — звучит его строгий голос ближе, чем хотелось бы. Слова выныривают из темноты. Олег злобно жмурится, — лапать можешь сколько хочешь, разрешаю, но без резких движений. Мешаешь работать. «Лапать»?! Олег вместо того, чтобы отряхнуть его, как ожог, убрать руки, рявкнуть что-то, сделать хоть что-нибудь, что сделал бы адекватный взрослый мужчина на его месте, медленно скользит пальцами к шлёвкам джинс. Правой рукой он чувствует острую подвздошную косточку. Невольно подмечает: странно, что на низкой посадке. Обычно Артём под грудь шаровары натягивал. Нахуй он об этом думает? Руки с талии не убирает, очерчивая большим пальцем найденную косточку. — Вот и славно, — с облегчением выдыхает Артём и наклоняется ещё ближе, так, что равномерное дыхание опаляет щеку. Олег отворачивается, но дыхание всё равно скользит по нему, как проклятье, раздражением кожи вылезающее на поверхность. Артём несколько раз стучит по гулкой косточке ключицы, словно ищет что-то. От его пальцев горячо и щекотно. Он мягко чертит запутанную руну на груди, спускается к диафрагме, очерчивает ребра с правой стороны. А потом по коже едва ощутимо скользит что-то холодное и острое, оставляя за собой пощипывающие линии. Иголка? Олег хмурится, но не дёргается. Скальпель. Артём скальпелем чертит руны на его груди. И Олег ничего не может с этим сделать. Ещё сильнее вдавившись щекой в подушку, он жмурится до лиловых фосфенов и открывает глаза. Через мутную пелену виднеется тумбочка, оранжевая алюминиевая банка, толстая заплывшая воском свеча. Артём маячит где-то рядом, у виска, надо только голову повернуть, но Олег знает: нельзя. Знает, что случится что-то страшное, непоправимое, если он сейчас увидит его лицо. — Что ты делаешь? — сипит он севшим голосом, прожигая взглядом банку. Она вот-вот сожмется в комок от его внутреннего крика. — Пытаюсь найти кончик нитки, — цедит сквозь зубы Артём. — Если сейчас остановлюсь, то и ты силы не получишь, и я без ничего останусь. Так что заткнись и расслабься. Заткнуться-то ладно. А как расслабиться? Внутренности кипят от одной мысли о том, что Артём завис над ним со скальпелем в руке. Щас как проткнет… И Олег сдуется, как надувной резиновый ёжик. Артём не протыкает, только касается едва-едва. Грудь покрывается мелкой сеткой шипящих царапин, как будто прошлась спесивая кошка. Они будут жечь, когда Олег доползет до душа, а через два дня зачерствеют крахмальными корочками, и он будет задумчиво отковыривать целые нити засохшей крови, но шрамов не останется. Время смазывается в кипящий мёд. Сладость во рту отслаивается, стекается к корню языка, оставляя мерзкий налёт на зубах, и голова тяжелеет. Но не так, как голова видящая, а как будто его просто наркотой накачали. Что недалеко от правды. Сначала ему кажется, что Артём молчит. Смиренное разглядывание банки из-под пива забирает у Олега слишком много сил: работает только один орган чувств. Но если закрыть глаза, то начнёшь улавливать сбивчивый шёпот. Артём едва слышно читает наговор. Так непохоже на то, что он делает обычно: разряжает воздух комнаты тяжёлой громкой молитвой на незнакомом языке. В этот раз, похоже, русский. Если Олег сосредоточится, то даже выловит отдельные слова. Они тают, будто Артём не говорит их, а выдыхает, рассыпая в воздухе. Смешиваются со свечным чадом, с затхлым запахом крови, с приторной розовой пыльцой. Олег ловит в этом шёпоте что-то странно привычное — слова, которые он точно слышал раньше, но не может вспомнить где. Не в книгах, не в заговорах шаманов. Где-то ближе, где-то глубже. Артём продолжает шептать. Тонко, протяжно, с нажимом на шипящие звуки. Олега передёргивает. Щека утыкается в что-то мягкое — кажется, в его же собственное плечо. Руки ватные, ноги разомлевшие, а сердце почему-то стучит с мерзкой, неправильной частотой — то проваливается, то догоняет само себя. — Артём… — слабее, чем хотелось бы. Шёпот обрывается. В комнате повисает тишина. Громкая. Плотная. Только пламя свечей дрожит, отбрасывая неровные блики на стены. Артём медленно выдыхает. — С первым раундом закончили. Олег чувствует, как Артем отряхивает руки. На похолодевшую кожу груди падает несколько капель крови. Она теперь равномерной пленкой окутывает его тело, крадётся во впадины ключиц, щекочет бок, стекая на одеяло. Он ритуалы на крови проделывал не раз и знает: это только от повреждения кожи, её салфеткой стряхнуть и нет ничего, порез даже не покраснеет. Но всё равно почему-то страшно. — С первым? — хмурится Олег банке. Банка молчит. — Я могу на тебя посмотреть? — Нет, потом полюбуешься, — хмыкает Артём и тянется к другому концу кровати, чтобы положить использованный скальпель на тумбочку. Тот глухо звякает, как упавшая в колодец монета. — Так, ладно, не расслабляться. То есть наоборот: расслабляться. Потому что второй раунд будет совсем уж странным. Олег хочет фыркнуть «куда уж страннее». Он хочет почесать затекшую шею, потянуться, отодвинуть из-под лопатки колючий замочек куртки, окопаться в вещах поудобнее, спросить, как он кровь смывать будет. Взять паузу. Брейк. Перекур. Передышку. Олег готов вспомнить ещё тысячу синонимов этого слова, лишь бы растянуть его. Но кто ему позволит. Олег лежит и пытается понять, почему его сердце стучит так, будто хочет выломать рёбра. — Что б я ещё раз с медиумами связывался, — цедит Артём сквозь зубы, вытирая ладонь о джинсы Олега. — Заколебусь нитки искать. Олег хмыкает, но звук выходит сиплым, как у простуженного пса. — И что, дальше будешь мне пупок скальпелем ковырять? Артём не отвечает. Вместо этого он проводит пальцем по одной из рун — той, что ближе к сердцу. Кровь тянется за ним, как живая, тонкой горячей нитью, и Олег чувствует, как кожа застывает тяжёлыми ледяными пластами. Артём замирает. Олегу всё ещё нельзя на него смотреть, но лучше бы он видел, чем слышал. Влажный щелчок, с которым открываются онемевшие губы, и тихий хлюпающий звук. Как будто Артём облизал пальцы. Медленно. Олег хочет сказать «ты ебанутый», но слов в его теле не осталось вовсе, одно только напряжение, когда он пытается расслышать мир. — Ладно, — непривычно тихо говорит Артём. — Быстрее начнем, быстрее закончим. — Да о чем ты, блять? — Олег сжимает пальцы, но руки всё ещё лежат на талии Артёма, и он ненавидит себя за это. Потому что это ощущается правильно. Потому что в голове не орёт сирена и внутренние гопники не пиздят черепушку с гортанным ором «пидор», хотя им давно следовало бы. Артём наклоняется так близко, что его дыхание жжёт шею. — Тебе понравится. Нет, ему не понравится. Олег заранее знает. Это как с гречкой, как с катанием на лыжах, как с новыми брюками: с первого взгляда, понятно, что затея — хуйня та ещё — но почему-то возразить не можешь, и покорно смиряешься с тем, что следующие полгода ты страдаешь этим бредом, не в силах наскрести наглости, чтобы перечить взрослым. Артём кладет горячую руку на грудь и Олег чувствует каждую клетку его тела. С похолодевшим животом понимает: крови многовато. Она размывает границы ладони, быстро сохнет, сцепляет их кожу вместе, как березовый сок в упорной попытке прижить к стволу кленовую ветку. Он себя тоже резал. Олег жмурится, поворачивает голову к нему. Снова в темноте — неуютно. — Ты слишком сильно руку порезал, — серьезно говорит он. Воздух колышется. Артём пожимает плечами. — Не учи ученого. Не помру. Забавно будет, если помрёт, отстраненно думает Олег. Представляет, как этот вампирский уебан валяется на полу, а он, Олег, стоит над ним с пустой банкой пива и думает, куда бы спрятать тело, тогда бы ночи запойных просмотров детективных сериалов помогли бы. Артём снова наклоняется ближе, и Олег чувствует, как его дыхание, горячее, живое, такое не подходящее вампиру, касается его щеки. Кончики серёжек щекочут шею. Олег невольно втягивает воздух сквозь зубы. — Ты чё творишь, ебанат? — голос Олега срывается, но Артём только хмыкает, прижимая свою порезанную ладонь к его шее, легко и привычно. Кровь бодро течет вниз, смешиваясь с его, и в комнате что-то меняется. Воздух тяжелеет, будто кто-то выключил вентиляцию, а свечи начинают испуганно моргать, хотя ветра нет. Их ломаный свет лезет под закрытые веки. — Замыкаю петлю, — шепчет Артём, и его голос — низкий, с хрипотцой — звучит так, будто он выдыхает слова прямо в кожу. — Твоя сила… она не может уйти в никуда. Она хочет обратно. Через меня. Там, где кровь Артёма касается его, кожа горит, и этот жар ползёт ниже, к животу, к бёдрам, где Артём всё ещё сидит, прижимая его своим весом. Олег ловит себя на том, что его дыхание позорно сбивается — не от страха, а от чего-то другого, чему он не хочет давать названия. Как минимум, потому что кенты не поймут, как максимум, потому что своему терапевту придется заплатить на десять тысяч больше. Артём наклоняется ещё ниже, почти касаясь губами его щеки, и Олег чувствует, как он проводит пальцем по одной из рун, размазывая кровь. Потом — рваный вдох, и Артём опускается, слизывает горячий след с его шеи. Медленно. Олег цепенеет. Пальцы впиваются в талию Артёма сильнее, чем нужно. Им вообще там не нужно быть. Жар бьёт в голову, и он вдруг хочет — до дрожи в костях — увидеть его лицо, поймать эти глаза, разглядеть, что там, за этой маской холодно улыбающегося напыщенного профи. Он дёргается, пытается повернуть голову, но Артём мягко, почти ласково шепчет: — Не смотри. Не надо. Его рука — тёплая, липкая от крови — ложится на глаза Олега, закрывает их. Олег напрягается, хочет скинуть её, но пальцы Артёма прижимают сильнее, и этот голос, этот жест — они тянут его вниз, глубже в себя. Горячие, горячие пальцы. Горячее, горячее дыхание. — Расслабься, — шепчет Артём, и его губы скользят ниже, к ключице. Кожа, кажется, онемела, будто под анальгетиком — он не чувствует его губы, но додумывает мозгом, пытается осознать горячие тянущие пятна на теле, там, где остались поцелуи. Настоящие. Живые. — Это просто ритуал. Артём ухмыляется, и Олег чувствует эту ухмылку кожей, потому что тот уже прижимается к нему всем телом, липким и живым. Убирает руку. Под веками снова вспыхивают свечи. Артём ёрзает — резко, сбивчиво, как будто подстраивается под стук сердца Олега. Тот сжимает зубы, но из опухшего от сдерживаемых слов горла вырывается хрип, и это — жалко. Артём поднимается к его уху, шепчет что-то на непонятном языке — гортанное, древнее, — руны на груди начинают пульсировать. Кровь течёт быстрее, стекает по бокам, и в груди Олега закипает что-то — что-то тёмное, голодное, чему он всю жизнь запрещал вылезать наружу. — Дыши ритмично, — говорит Артём, и его руки скользят по ребрам Олега, оставляя за собой болезненные разводы. — Или пиздец нам обоим. Олег не отвечает. Он дышит. На секунду Артём пропадает — Олег рвано хватает воздух ртом. Холодно. Легко. Снова потерянно. В нём нет сил даже на то, чтобы открыть глаза. Пальцы рефлекторно ползут по кровати в поисках тепла, натыкаются на хребты тканевых гор, холодные ледяные вершины металлических элементов одежды, овраги протекторов на обуви. А потом появляется снова. Ладонями наступает на колени, касается бедер, но ползет чуть выше и Боже. Артём садится прямо на пах — горячо, тяжело, и Олег чувствует его через джинсы, как что-то живое, пульсирующее, что давит на него с такой силой, что хочется либо заорать, либо провалиться сквозь кровать от мальчишеского стыда за такой неправильный стояк. Всё скручивается в тугой узел. Олег хотел бы высказать всё, что он думает об этом ритуале и о самом Артёме, но вместо этого только сглатывает — горло сухое, как наждачка. Пальцы Артёма скользят по его бокам, размазывая кровь. А потом Артём двигается — медленно, почти лениво, но с таким напором, что Олег невольно вцепляется в простыню, комкая её в кулаках. Его руки ложатся на грудь Олега, прижимая того к кровати. Кровь густая. Тёплая. Олег задыхается. Руки ложатся ему на талию по странной, неправильной и определенно плохой привычке, и то ли от крови, то ли от пота случайно скользят ниже. И… Когда Олегу было девять, он залез на высокую липу, раскинувшуюся на берегу залива. Он сидел там несколько часов, разглядывая бесконечную глядь водохранилища, а потом ветка под ним без причины громогласно хрустнула, и он полетел вниз. В следующее мгновение он уже пытался сморгнуть пыль с роговицы глаза. Лёжа на спине он смотрел на ивовые ветви в небо и пытался вздохнуть, но протоптанная земля выбила из него все органы, оставив лишь тяжёлое ощущение удара. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Даже тогда его лёгкие находились в лучшем состоянии, чем сейчас. Ему кажется, что кто-то вытащил их через гортань, не используя ни скальпеля, ни даже подсолнечного масла, чтобы выудить шматки мяса из его рта. Когда его пальцы тянутся ниже, пытаясь нащупать подвздошные кости, они не спотыкаются о жёсткий бордюр ремня джинс. Не путаются в шлёвках. Не обжигаются о черствую ткань. Да, всё именно так: Артём Краснов абсолютно голый сидит на нём. А у Олега стоит, как у позорного старшеклассника на выпускном, которому обещали дать в школьном туалете. И хуже всего то, что встало задолго до осознания уязвимости Артёма. Олег вжимает затылок в подушку. Нет, быть такого не может, это он всё галлюцинирует. Но галлюцинация слишком горячая и слишком тяжёлая. А ещё шевелится. Олег чувствует, как Артём чуть приподнимается — ровно настолько, чтобы холодный воздух успел лизнуть верх живота, а потом опускается обратно, но уже иначе. Что-то твёрдое, гладкое, неестественное смещается внутри него — Олег не видит, но ощущает это через ткань, и то, как Артём невольно напрягается и тут же выдыхает с тихим, сдавленным звуком. Олег хмурится. Мозг коротит. Это что, пробка? Серьёзно? Ебаный блядун собрался на вписку. Он чуть не ржёт в голос, но смех застревает где-то в горле, потому что Артём наклоняется ближе, и его губы — влажные от крови и слюны — касаются шеи Олега. — Не отвлекайся, — шепчет Артём, и в его голосе — смесь насмешки и чего-то тёмного, голодного. Его руки — липкие, горячие — хватают пояс джинс Олега, рывком расстёгивают пуговицу. Ткань скрипит, натягивается. Пульс Артёма жжёт кожу, и Олег чувствует, как его воля трескается, как дешёвый пластик. Зачем-то, боже, зачем, чисто рефлекторно, совсем не соображая, слегка подкидывает бедра вверх, чтобы было удобнее. Артём тянет штаны вместе с трусами вниз, и холодный воздух бьёт по коже, как пощёчина. — Это тоже часть ритуала? — сипит Олег. Никогда ещё его голос не звучал так странно. Артём хмыкает, этот звук заполняет собой все пространство, он эхом отражается в ушах, проходит мурашками по ногам. — Ну, — тянет он, стаскивая джинсы до колен. — Можно и так сказать. Рассчитаешься натурой за услуги, если не против. Олег хочет возмутиться, но вместо этого его руки — предатели ебаные — тянутся к бёдрам Артёма, впиваются в кожу, подтягивают выше. Артём неожиданно лёгкий, покорный, трётся задницей о лобок и Олег членом чувствует теплый металл. Какой же сюр. Артём двигается — резко, и эта пробка внутри него выбивает первый низкий стон из его горла, когда он касается. Олег закрывает глаза. Это не галлюцинация. Это пиздец. — Достань, — он сбивается на последних буквах, падая в шёпот. Стыд ждёт горло. Артём фыркает. Осторожно приподнимается на коленях, так, что Олег чувствует только бедра, которые он прижимает к бокам. Она выходит с грязным пошлым хлюпом. Артём судорожно тянет воздух носом. Олег только жмурится сильнее. Обратно. Хочется его обратно. Чтобы горячо и тесно, близко и мокро, по-живому. Артём тянется к прикроватной тумбочке и если бы Олег открыл глаза, он бы смог схватить его, впиться зубами в плечо, подмять под себя, обхватить одной рукой за горло и вытрахать из него всю эту напускную дурь. Но он не открывает. Шуршит фольга — теперь это действительно презик, но пугает меньше, чем пару минут назад, — Артём привычным движением раскатывает его по члену Олега. Тому только остаётся кусать губы. Тихо пукает тюбик лубриканта, влажный чавкающий звук, когда Артём греет его в пальцах. — Можно мне хоть глаза открыть? — глухо хмыкает Олег, запрокидывая голову назад. Абстрагироваться. Уйти от реальности. Уплыть в космос. Горячие пальцы, жгущие кожу через презерватив, сильно мешают. — Можешь, но в лицо мне не смотри. Так интереснее, — деловито отвечает Артём, будто не растирает прямо сейчас смазку по резине. Олегу хотелось бы нагнуть его на столе, вцепиться зубами в загривок, схватить за бедро и трахнуть насухо, без презерватива, без растягивания, без игрушек, чтобы выбить из него жалкие всхлипы, чтобы он прижимался к ладони, как побитый щенок, чтобы он умолял его то остановиться, то двигаться быстрее, чтобы заплакал, чтобы ноги подкосились и он громко простонал, кончая в ладонь. Но Олегу позволено только глухо хватать воздух и цепляться руками за бедра, нащупывая длинные косые шрамы на правом. Отстранено думает о том, что, похоже, прижимающиеся с двух сторон берцы — это не очередная жертва неряшливости Артёма, а он в натуре в обуви. И от этого не смешно, а до слез обидно. Прямо сейчас в мягкой сырой полутьме Артём Краснов, поднявшись на колени, щедро смазывает себя — судя по запаху — клубничным лубрикантом, его татуировки напряжённо темнеют в жёлтых отблесках свечей, мышцы на руках закипают, а губы, плотно сжатые, дрожат, и с его бледной тянущей чем-то дорогим и французским кожей ярко контрастируют тяжёлые туго зашнурованные ботинки, в которых он кажется разбитой об асфальт фарфоровой статуэткой. А Олег этого не видит. И никто не увидит. Олег сжимает зубы, пока пальцы впиваются в бёдра Артёма, скользят по шрамам, которые он не видит, но чувствует — длинные, неровные, как будто кто-то когда-то пытался вырезать из него куски. Клубничный запах лубриканта, приторный и дешёвый, как из секс-шопа на районе, бьёт в нос, и от этого хочется то ли чихнуть, то ли разругаться матом. Артём двигается над ним, скрипит резиной, шуршит упаковкой, и каждый звук — как гвоздь в черепушку Олега. Он слышит, как Артём выдыхает — коротко, сдавленно, будто сдерживается, и кровать под ними скрипит, когда тот опускается ниже, но все ещё не касается Олега. Жар его тела накрывает Олега, как одеяло, пропитанное кровью и потом. А потом — это. Артём ловко обхватывает длинными пальцами член и вводит его в себя. Олег невольно втягивает воздух сквозь зубы, потому что это уже не просто «жесть», это пиздец на грани реальности. Артём осторожно насаживается, громко выдыхая, и в выдохе этом слышится задушенный стон. У Олега белый шум и до лицевых судорог зажмуренные глаза. Он не видит его лица, не видит, как дрожат эти сжатые губы или как татуировки растягиваются на коже, но чувствует каждый рывок, каждый вдох, каждый ебаный сантиметр этого бреда. Да уж лучше бы повязка как в «50 оттенках серого». Ботинки Артёма — холодные, грубые — трутся о его голени, и от этого хочется то ли пнуть его, то ли завыть, потому что это слишком, слишком, слишком. — Дыши, — голос Артёма доносится откуда-то сверху, и Олег слышит, как тот сглатывает, как будто ему самому это даётся через силу. — Задохнешься — труп я твой прятать не буду. Олег не дышит. Он задыхается. Кровь из рун на груди смешивается с потом, с лубрикантом, с этим клубничным абсурдом, и он чувствует, как в груди у него кипяток омывает ребра, выплевывая рекордного размера пузыри. Артём наклоняется ближе — Олег знает это по жару дыхания, по тому, как тени под закрытыми веками вздрагивают — и давление становится невыносимым. Он открывает глаза, но смотрит в сторону — на банку пива, на чёрные розы, на что угодно, лишь бы не видеть этого уебана, который прямо сейчас ломает его мир на куски. И всё равно слышит — влажный звук, тихий стон, который Артём пытается задавить, но не может. Пробка, чтоб её, уже не в деле и не в теле, но Олег знает, что она была, и от этого в голове только громче орёт: «Что за хуйня вообще происходит?». Артём свободный, высокомерный, опытный, совсем не такой узкий, как смущённо хихикающие крашеные блондинки-целки, усаживающиеся на его колени, как птички. Артём хуже. Намного. Артём на пробу двигается вверх-вниз, и Олег ломается. Нет сил. Что-то рвётся внутри. Не с треском, не с воплем, а тихо, подло, как струна, которую он всю жизнь натягивал до предела. И тут оно вползает. Не сила — не та, что была, не его родная, знакомая до дрожи в костях. Эта херня густая, чёрная, как мазут, липнет к венам, жжёт, будто кислота, и пахнет кровью — его и Артёма вперемешку. Она бьётся в груди, в пальцах, в паху. Олег царапает предплечье, ногти рвут кожу, и он чувствует, как оно растекается — горячо, мерзко, чужое. Это он? Или Артём теперь в нём? Хочется вырвать это из себя, выплюнуть, но оно уже засело, вгрызлось, как паразит. Он задыхается. И хочет ещё. А потом Артём наклоняется ещё ниже, и Олег чувствует, как его губы касаются груди, там, где руны ещё кровоточат. Язык скользит по коже, медленно, с каким-то звериным смакованием, слизывая красные разводы, цепляя зубами уже застывшие корки. Олег вздрагивает, воздух застревает в горле, и он слышит тихий, задушенный звук — Артём давится воздухом, сглатывая его кровь. Губы поднимаются выше, к шее, оставляя за собой липкий след, и Олег чувствует, как клыки — не острые, вполне человеческие — царапают кожу, но не прокусывают. Пока не прокусывают. — Блять, ты что, жрать меня собрался? — хрипит Олег, поворачивая голову в другую сторону, чтобы не думать о том, как близко Артём, как его дыхание бьёт в ухо. — Если б хотел, уже бы сожрал, — шепчет Артём. Его голос вибрирует прямо в костях. Он отстраняется на секунду, и Олег слышит, как тот сглатывает, будто кровь для него — не просто элемент ритуала, а целый мишленовский десерт. Вампир, хуле. Артём двигается на члене очерчивая пальцами видимые только ему одному пятна будущих засосов. Опытная блядина. Жестокая. Кровопийц херов. Взял ситуацию под свой контроль, положил одну руку на грудь, слушает, наверняка с довольной ухмылкой, грязные хлюпающие звуки, а Олегу остаётся только гореть живьём, царапать его кожу, натягивая ближе, сильнее, пожалуйста, больше, глубже, горячее. Олег распадается пеплом. Руки быстро скользят вверх к талии, а потом резко прижимают Артёма к животу. С испуганным выдохом он падает. Олег перехватывает его за горло, впиваясь глазами в плечо, и жадно целует. Губы мягкие, воняют сигаретами и медом. Член от неудобной позы с влажным звуком выскальзывает и потеря Артёма ощущается так же, как взрыв скафандра изнутри в открытом далёком космосе. Пустота режет, как ножом в подворотне под рёбра. Но тут в груди щёлкает, как затвор старого ружья. Сила. Его. Не эта чужая муть, а родная, острая, как ток от оголённого провода, что бьёт по нервам и отскакивает в пальцы. Олег хрипло ржёт про себя — вернулась, шалава. И казалось бы: все, чао-какао, быстро вскакивай с постели и убегай, светя голой жопой камерам в коридоре, но он… Он отчаянно жмурится, бьётся своими зубами об его, терпит нервную дрожь, лезет в него до тянущей боли в челюсти, хочет его вывернуть, выпотрошить, натянуть на себя, как костюм из кожи, вылакать, вылизать, стянуть с него тонкую пленку старой крови. Одной рукой он всё так же крепко прижимает Артёма к себе, чувствуя, как пульсирует его зажатый между телами член; а второй роняет его голову себе на плечо. Артём глухо дышит в изгиб шеи, покрывая кожу ленивыми поцелуями, и едва слышно хнычет, поддаваясь назад. — Какая ты блядь, Краснов, — сипло выдыхает Олег ему на ухо. Бродить взглядом по кошачьему прогибу спины, цепляться за тату на боках — чёрные тонкие змеи, извиваются на вдохах, блестят от пота, растягиваются, когда Артём выгибается, и это бьёт по мозгам, как дешёвое пойло. Олег видит, как дрожат его рёбра под тонкой, словно рисовой кожей, как проступают острые позвонки, кто-то вырезал их ножом, и это почему-то красиво, до тошноты красиво. Взгляд скользит правее — к прилипшему к его, Олеговой, коже впалому животу, где кровь размывается от пота, оставляет разводы, обводит тазовые кости ажурной грязью, и Олега бьёт злая дрожь за то, что от этого его колотит, что он хочет впиться в них зубами, разодрать, оставить следы, которые будут гореть ещё неделю. — Лицемерно, — фыркает в ответ Артём. Он пытается ужалить, пытается ответить, пытается держать нож в кулаке, но тихая надрывная дрожь в его голосе — нож звонко бьётся об пол. Олег не хочет жмуриться от удовольствия: вид на спину обнаженного Артёма в позе наездника слишком дорого стоит. Наконец чувствует, что может двигаться. Что ничто его не сковывает. Он снова свой собственный — медный, приземлённый, с тяжёлыми руками. Но желание — нож в яйцах. Да, он может двигаться. Ноги слушаются. Но кто он теперь? Свой? Или?.. — Ни капли, — фыркает Олег. Пальцами одной руки он сильно давит на позвонки, заставляя Артёма прогнуться ещё сильнее. Его сердце почти пробивает чужую грудную клетку, прижавшуюся так, что атомы трещат — ядра рвутся, нейтроны хуячат, стучат в пространстве как отстрелянные гильзы, и всё взлетает в цепной реакции. — Сам на себя посмотри, — Артём шепчет это в шею, оставляя тянущий засос под челюстью. Олег рвано выдыхает. — Скулишь, как кобелина. — От течной суки слышу, — рычит Олег. Одна рука по прежнему прижимает Артёма за талию к себе, а второй он вслепую тянется к его ягодицам. Сильно сжимает кожу. Наверняка оставляет красные следы от пальцев. Ну и пускай. Ну и так лучше даже будет. Клеймить его. Отставить синяки на бедрах и засосы на кадыке. — А ты борзый какой-то, — шипит Артём, выгибаясь так, что его член трётся о лобок Олега. — Чё, свое получил назад и думаешь, что король положения? Олег молчит, потому что — да. Потому что он так думает. Потому что чужой высокий срывающийся голос и подрагивающие в мелких судорогах мышцы на спине располагают к такому мнению. Но с Артёмом нельзя забывать одной простой вещи — сколько бы он ни выебывался, сколько бы понтов ни нагонял, менее опасным он от этого не становится. Он резко и больно кусает за шею, чуть пониже уха. Олег от неожиданности дёргается. Громко хватает воздух ртом. Артём соскальзывает ниже, берет в руку его член. Привычным движением, будто он этим занимается чаще, чем посуду моет, насаживается обратно, даже не глядя. Горячо, мокро, ближе, больше. Слова снова заполняют голову. Разрывают её, как пиньяту с опилками. Олег смотрит. Олег видит. Ему наконец-то можно. И теперь он не упустит ни секунды. Даже не моргает, голодно следя за тем, как вздымается перепачканная в крови грудь Артёма, как черные, туго зашнурованные ботинки резко контрастируют с бледной кожей его длинных ног, как напрягаются мышцы на его бедрах, когда он приподнимается, и как его член слегка бьётся об живот Олега, когда опускается, как в ритм раскачиваются его тяжёлые серёжки, тихо бряцая. А взгляд у Артёма дикий, голодный. Губы трескаются в ухмылке, съедаемой стоном каждый раз, когда член входит особенно глубоко. Олег тянет его вниз, ближе к себе, хватаясь за талию, упираясь в косточки, осколками выступающие на бледном животе. Олегу хочется разглядеть все его татуировки, прочесть все молитвы, написанные на коже, выбитые иглой, расшифровать каждый символ, но Артём двигается ровно, без остановок. В животе завязывается узел. Так — странно. Артём скользкий, горячий, свободный, контролирующий. Артём контролирующий. Какими бы иллюзиями Олег себя не тешил. Комната наполняется метрономом влажных шлепков. Артём постанывает на выдохах, бродит одной рукой по груди Олега, задевает пальцами болезненно отзывающиеся соски. Другой начинает лениво надрачиваеть себе. Олег как заворожённый следит за тем, как его запястье мягко вздымается, крутится, как пальцы скользят по всей длине, как смазка блестит на венках в мягком свете свечей. Отвратительно пошло. Олег, кажется, никогда так долго не держался. Справедливости ради, его никогда и не придавливали к кровати своим весом, а на все попытки перехватить контроль не кусали больно за кожу на кадыке, так, что горло болело от давления. Артём красивый. Мерзко это признавать, неправильно, но да, красивый. Линия его губ ломается, он беспокойно хмурится, поднимая голову, обнажая грязную от тату кожу на искусанной шее. У Олега начинает неметь кожа. Мозг медленно отмирает. Хриплые стоны заползают в уши и разъедают череп кислотой. Олегу приходится закусить щеку, чтобы не натянуть его на себя, раздробив кости таза. Артём вдруг замирает, вздрагивает, его грудь тревожно поднимается. Он хватает воздух ртом. Елозит. Весь сжимается, опускаясь как можно ниже, и член Олега болезненно пульсирует в ответ. Не останавливайся. Но Артём именно этим и занимается: останавливается. Делает несколько рваных движений рукой, и сквозь его пальцы на втянутый живот Олега капает сперма. Ему горячо и тесно. Артём не спешит подниматься. Дышит судорожно, сжимает его внутри себя. Либо сейчас, либо никогда. Олег судорожно тянет воздух сквозь зубы: — Да ты заебал. Артём не успевает даже поднять недоумевающе глаза, как Олег с силой стаскивает его с себя, роняя животом на кровать. Скорость, отточенную в драках, не пропьешь. Не проебешь. Олегу бы хватило пары движений руки, чтобы кончить так, как он никогда в жизни не кончал, но сейчас… Но сейчас под ним разомлевший Артём, беспомощно утыкающийся носом в свою кожаную куртку, у которого разъезжаются дрожащие ноги при попытке подняться, который потерянно шарит рукой по беспорядочному слою одежды, покрывающему одеяло. Олег подтягивает его за талию и резко входит. Хлюпает воздух. Мышцы стягивает лёгкая дрожь и Олег членом чувствует каждую венку внутри Артёма. Он медленно ведёт пальцами по ягодице, оттягивая кожу, и тень падает в растянувшуюся ложбинку. Артём шипит и дёргается. Одной рукой Олег перехватывает бедро, не двигаясь, а второй хватает за шею, прижимая его голову к кровати. — И не рыпайся мне тут, — злобно шепчет он, сжимая бледную кожу так, что под пальцами моментально расцветают ярко-красные цветы. С внутренней дрожью он толкается бёдрами. Артём хнычет, пытаясь вильнуть тазом, но Олег держит крепко. Он ебёт Артема Краснова, вдавив его лицом в кровать и придерживая, чтобы тот не упал от слабости после оргазма. Охуеть. Олег наклоняется, проведя носом по липкому от пота плечу. Член вяжет от боли, но сделать это хочется. Нашарив губами изгиб судорожно поджатой шеи, чуть дальше его пальцев, он с силой кусает, чувствуя, как под зубами щёлкают натянутые мышцы. Артём мычит, рефлекторно подаваясь назад, но Олег не отпускает. Он втягивает кожу, цепляет зубами, зализывает укушенное место, прижимается губами. Отстраняется. — Посягаешь на мой статус вампира? — хмыкает Артём севшим голосом, пытаясь повернуть голову, но, видимо, свежий укус отдается болью, потому что он морщится и мажет щекой по своей кожанке. Олег хмыкает. И без предупреждения начинает двигаться. Он втрахивает дрожащее пластилиновое тело в кровать, выбивая тихие уставшие всхлипы. Артём выгибается всё сильнее, пот блестит на его спине. Скулит. Громко, жалобно, шепчет что-то сбивчиво, его опухшие губы блестят так отвратительно пошло, что Олег заранее думает о том, как классно было бы схватить его за шею и хорошенько трахнуть в рот, чтобы аж давился и смотрел снизу вверх своими темными хитрыми глазами. Но это потом. Рука суматошно бродит по гладкой коже бедра, натыкается пальцами на шрамы, пересчитывает их. Думает: Краснов блядь. Громкие шлепки, яйца тяжёлые, а в Артёме по-шлюшьему свободно, и это почти расстраивает, но он компенсирует, извиваясь, притираясь, выдыхая громкие стоны, как актриса дорогой глянцевой порнушки, и дрожит мелко, ломаясь после оргазма. Да ебаная Лана Роудс сосёт по сравнению с ним. Во всех смыслах. Вот бы в номере были скрытые камеры. Олег бы все отдал, чтобы пересмотреть этот вечер ещё раз. Это — мерзко. Это — грязно. Это — пошло. Это — так до опиздения потрясающе, что у Олега в глазах темнеет, когда он вжимается в чужое тело так, что трещат тазовые кости. Олег, кажется, умирает. Он кончает со странным звуком, царапающим горло. Не то всхлипом, не то придушенным рыком. Стыдным, который он прячет в зажмуренных глазах. Артём вздрагивает. Ещё раз становится горячо и тесно. Без рук, поддерживающих его, он разливается по кровати безжизненным телом, и только кончики пальцев потряхивает. Олег вытаскивает ноющий член и дрожащими руками стягивает презерватив, завязывая его и кидая куда-то на пол у кровати. Ноги подкашиваются — без малейшего зазрения совести падает сверху на Артёма. Тот реагирует не сразу: лениво пихает его локтем. — Слезь, уебан, ты тяжёлый, как лось, — неразборчиво бормочет он в карман куртки. Олег хмыкает. Рефлекторно целует его в загривок, с которого не сошли ещё следы его собственных пальцев, и перекатывается на кровать рядом. Грудь трескается засохшей кровавой коркой. Ему в бок больно упирается что-то холодное и металлическое. Он бы подумал, что подкованный каблук, с Артёма станется, но думать лень: в голове только трещины на потолке. — Пиздец, а завтра ещё испытание, — вздыхает Артём и подкладывает под подбородок руки. — Ну вот, зарядился энергией, вампирчик. — Голос у Олега севший и какой-то глухой, будто он из бочки говорит. Это странно, но забавно. — Какой ты вредный, а, Олег, — цокает Артём. — Надо было с тобой ритуал завтра проводить. — Мы б на самолёт не успели, — флегматично парирует Олег. Артём вслепую шарит рукой по одеялу несколько секунд, а потом из ниоткуда выуживает свой телефон и щурится на слишком яркий экран. — Ты переоцениваешь себя, — фыркает он и тычет в лицо Олега телефон. Прошло двадцать минут. А по ощущениям — целая вечность. Олег только пожимает плечами. Артём приподнимается на локтях и залезает в инсту. Иконка мимолётно окрашивает его лицо мягким розовым цветом. — Бля, Краснов. Артём вопросительно мычит, не отводя от экрана взгляд. Что там — Олег не видит. — Ты такой ёбнутый, — Олега почему-то разбирает на смех. Артём фыркает, поднимая наконец глаза. На ресницах у него налипли мелкие слезинки. Их иррационально хочется слизать, но это Олега после секса на нежности с кровососом разморило. Олег потягивается. Мышцы гудят, будто он марафон пробежал. Тяжело. Тело тяжёлое. Заземляющее, приятное чувство контроля, когда стоишь полной стопой и в протекторы тяжёлых ботинок забивается мелкая грязь. Он весь жужжит энергией. Вздыхает, нашаривает почти вслепую на полу штаны, натягивает вместе с трусами. Брезгливо морщится, когда пальцы натыкаются на использованный презик. Икры словно набили стекловатой. Стараясь не шататься, он идёт в ванную, выкидывает презерватив в уже заполненное (когда успел?) ведро под раковиной. Из зеркала на него пялит наркоманского вида молодой человек, которому для завершения образа не хватает синяков на внутренней стороне локтя. Лицо цвета муки, кровь тонкой пленкой на груди, взлохмаченные, кое-где прилипшие ко лбу волосы и огромные провалы глаз. Олег наклоняется ближе к своему отражению и оттягивает веко. Козырьком ставит ладонь, а потом резко убирает, но зрачки размер не меняют. Мерзкое состояние: на свет смотреть глаза слезятся, но и в темноте ничего не разглядеть. — Кстати, а чё ты мне за хуйню дал? Та, сладкая, — кричит Олег, щекой потирая голое плечо. Артём лениво мычит в ответ. Олегу бы в пору наконец взять себя в руки и пойти с чистой совестью набить ему морду, если не за зверское растление, то хотя бы за спаивание сомнительным жидкостями, но застывшие зрачки выглядят даже прикольно, а руки все ещё бьёт мелкая дрожь. — Секрет фирмы, кис, — наконец доносится из спальни. Лаконично. Олег вздыхает и, наклонившись над раковиной, смывает с груди темнеющие разводы, оттирая корку. Под ногтями быстро вырисовываются коричневые дуги засохшей крови. Через несколько минут на коже только тонкие, едва заметные, полосы незнакомых ему рун и назойливое покраснение вокруг них. Олег мокрой рукой зализывает волосы и тяжело вздыхает. В душ не хочется, хотя надо. Потоптавштсь ещё немного перед зеркалом, Олег неуверенно заглядывает в пару шкафчиков. В одном из них обнаруживается зелёная косметичка Артёма с зубной пастой, тридермом, пачкой влажных салфеток, бутыльком хлоргексидина и парой тройкой смятых ватных дисков дореволюционного происхождения. Он берет последнее и выглядывает обратно. Артём за это время успел натянуть трусы и оттереть с простыни самые крупные белесые пятна, оставляя кровь, пару салфеток и мокрые разводы. Он, как и до этого, валяется в своих вещах, только на этот раз на спине, поставив ноги на пол и держа телефон на вытянутых руках перед собой. Олег рвано выдыхает. — Руку дай. Артём бросает на него непонимающий взгляд. По левой руке от первой фаланги указательного пальца и до самого запястья у него тянется ещё красный след. Олег кивает на хлоргексидин и салфетки в своих руках. — Да забей, сам разберусь, — закатывает глаза Артём и, как назло, ставит лайк большим пальцем левой руки, отчего едва сформировавшаяся корка трескается и по коже резво бежит веселая капля. Они оба следят за тем, как она огибает запястье, ползет по выученному следу на предплечье, замирает у локтя и закатывается в подмышку. — Не выебывайся и дай сюда, — вздыхает Олег, падая на матрас рядом. Кровать скрипит. Она, видимо, очнулась от происходящего только что. Артём нехотя протягивает руку, роняя её на колени Олега. Телефон остаётся в правой. По ладони наискось тянется глубокий порез, черный и влажный. Олег морщится. В груди скребётся жалость и отвращение, как всегда бывает, когда смотришь на чужие увечья. — Нахуй так резать? Будет же полвека заживать. Поперек надо было, — вздыхает он, щедро поливая черную от крови кожу, а потом осторожно оттирая салфетками. Стремительно розовеющие капли падают на в хлам убитые простыни. По хорошему, рану нужно промыть, но Артёма же не стащить с кровати: он как кот вцепится и будет орать. — Поперек — внимание, вдоль — понимание, — хихикает Артём, но морщится. Олег закатывает глаза. — Верните мне мой 2007, эмо-бой? — Я был панком. Олег удивлённо поднимает глаза. Представить Артёма в косухе с ирокезом не составит труда, но информация все равно удивляет. — Это у тебя с тех времён? — Олег кивает на ноги Артёма. Сейчас, когда он лежит на спине, хорошо видны широкие белые шрамы сантиметров тридцать в длину, похожие на удар когтями. Артём отвлекается от телефона. Подтягивает колени и с удивлением смотрит на свое бедро, будто видит это впервые. — Ты не первый, кто захотел вернуть своё назад, — он пожимает плечами, отчего громко шуршит какая-то ткань. — До тебя попадались клиенты… нетерпеливее. Наконец виднеются светлые лоскуты кожи. Порез глубокий, неприятный, но не смертельный. Иначе разговор бы в другом русле был. Олег прилепляет мокрый ватный диск к ладони, чтобы размочить острые края. — Как они поняли, что это ты? Ты ж им не хвастал, как мне, что силы спиздил? Артём смущённо чешет нос. Для этого ему пришлось положить телефон на грудь. Яркий свет в районе сердца выглядит забавно. — Ладно, нет, конечно, — улыбается Артём. — Просто ты опять недооцениваешь меня и тех, на кого я мог позариться. Олег хмыкает. — Французские мафиёзи? — Ну типа. Так легко говорит об этом. Олег ещё раз косит глаза. На пальцах вспыхивает мимолётное воспоминание о том, как это было. Неровные бугристые шрамы, скользкая натянутая кожа. И вдруг Артём кажется таким правильным, таким одиноким и непонятым. Испещреный шрамами, татуировками и чужими похотливыми взглядами. Валяется себе в горе ненужных вещей, липкий от пота, заебанный, высушенный, лишенный сил, которые уже успели вплестись в вены. И вдруг Артёма хочется прижать крепко-крепко к себе, так, чтобы он забарахтался, взвизгнул, двинул больно локтем по рёбрам, но Олег бы не отпустил. Зачем-то. Да нет, бред это всё. — Думаю, зашивать нужно будет, — вздыхает Олег, разворачивая запястье. Царапина сочится кровью от этого движения. Артём цокает языком. — Сможешь? Не хочу к врачу переться. Олег поднимает бровь. — Прикалываешься? — Если не хочешь — не надо. Завтра сгоняю, — пожимает плечами Артём и цепляет пальцами телефон. Он звучно отлипает от груди и это почти смешно. — По-моему оно сгниет за ночь, — с самомнением тянет Олег. — Ты недооцениваешь мою живучесть, — Артём хмыкает. — Да и к тому же, шрамы украшают нас. — Эстет херов. Где аптечка? Артём кивает на ванную комнату. Олег вздыхает и тянется туда. Косметичка послушно ждёт в ящике под раковиной. На ходу копается в ней. В маленьком кармашке и правда находится ранее не обнаруженная катушка черных ниток, пачка хирургической лески — очевидно, не первый раз Артём в отельном номере зашивает себе раны — и иголка. Обычная, правда. — Но мне нужны конкретные инструкции, ладно? — через зубы выдыхает Олег, включая верхний свет в номере. Артём щурится и шипит, как кот. — Ебать ты весёлый для человека, которому сейчас ладонь штопать будут. — Киса, я месяца два нормально не трахался, могу себе позволить плебейское счастье, — хихикает Артём и потягивается, урча. Гладкий живот, косточки-ребра, серая вязь винограда, ползущая по правой стороне таза на бок. Его хочется облизать. Вылакать пот с ложбинок, собрать языком кровь со складок кожи. Но это потом. Точнее нет — вообще никогда. Олегу приходится одергивать себя, чтобы напомнить, что он, вообще-то, не пидор, и ему не понравилось. Олег вздыхает и ставит чайник, в один стакан льет хлоргексидин, а в другой льет кипящей воды, кидает туда иголку, достает из бара последнюю банку пива, заворачивает ее в какую-то шмотку, висящую на стуле, и сует Артёму в ладонь. — Льда нет. Держи так. Артём, кажется, формулирует какую-то шутку, но, судя по его лицу, на половине ему становится лень. Он падает на подушки и вздыхает, прикладывая к обездвиженной руке холодное. Олег шарит по карманам джинс и — о, чудо, — там всё-таки оказывается телефон. Держать его в руках, пялиться на заводские айфоновские обои с какой-то рыжей планетой, теперь кажется неправильным. Мир треснул, надломился и не встанет уже на место. Словно кто-то накинул фильтр, который не подходит по освещению. Он заходит в телеграм, бессмысленно листает список чатов до конца, заходит в пару каналов, но все какое-то потрёпанное и старое. Скучное. А вот если чуть поднять глаза, то вытянутые бледные руки, слегка покрасневшая кожа на локтях, переплетение вен на предплечье. И длинные, красивые пальцы пианиста, от которых любая девчонка кипятком обоссытся, а Олег начинает медленно смиряться, что он теперь и сам как девчонка, стоит только на Артёма посмотреть. Олег хуже даже. И должно быть мерзко, его должно тошнить и кожа должна вонять в тех местах, где его касался грязный пидор, но… но вроде ничего так. И из живота чужой не лезет, и член, как будто, не такой уж страшный, чтобы так геев ненавидеть, и человек без сисек вдруг сексуальнее в разы всех знойных блондинок из реклам казино. Без дизреспекта к знойным блондинкам. — И часто ты так… — Олег почему-то смущается, как будто десять минут назад не трахал его до неизнеможения, — плату взимаешь? Артём хитро щурится. — Только если должники такие симпатичные. Олег хмыкает и быстро опускает взгляд в телефон, чтобы не смущаться сильно. Всё же смущается. Спустя несколько минут забирает у Артёма банку пива, а иголку вылавливает из остывающего кипятка и кидает в стакан к хлоргексидину. Ещё несколько минут и достает уже оттуда. Часть льёт себе на руки, а с остальным идёт к Артёму. Сначала ватку нужно вымочить в антисептике, осторожно промокнуть рану — Артём шипит, — но не сильно, чтобы не засушить. Олег рвёт упаковку нитки, вдевает её в иголку. — Так, а теперь командуй, — выдыхает Олег. — Вот здесь вот начинай, — тычет Артём пальцем в кожу миллиметрах в пяти от начала раны, — и стежками приближайся. После каждого делай петлю, и снова. Легко сказать. Олег хмурится, касается иглой. Артём вздрагивает. Тихий лопающийся звук рвущейся кожи. Нитка шуршит. Первый стежок. Олег стискивает зубы — кровь лезет, липкая, тёплая, и в животе ворочается тошнота, но он давит её. — Поддевай кожу. Олег не поднимает голову, но по голосу слышит, как напрягается Артём. Ещё хорошо держится. Шепс младший бы шлепнулся в обморок. — Ты давай, это, дыши ровно, — нервно бормочет он, пытаясь стянуть края раны. — Поговори со мной. Всё же поднимает голову. У Артема лоб блестит от пота и слегка подрагивают бледные-бледные губы. А в остальном лицо такое спокойное, будто он яичницу жарит, а не ладонь зашивает. — Чё? — Чё слышал, — выдыхает через зубы Артём, растягивая губы в болезненной улыбке. — Мне отвлечься надо, а ты случайный минетик мне сейчас вряд ли оформишь. — Да пошел ты, — фыркает Олег, пряча улыбку. — Не отвлекай лучше, а то хуй тебе на ладони крестиком вышью. — Это как альтернатива волосам от дрочки? — хихикает Артём. Олег не отвечает, только ухмыляется и возвращается к ладони. Игла входит мягко, но каждый раз, как в мясо. Его пальцы пахнут кровью и антисептиком, и это почему-то цепляет — как будто он теперь часть этого уебана. Он чувствует, как Артём напрягается под каждым уколом, как его дыхание сбивается, но этот урод всё равно ухмыляется, как кот. — Блять, Краснов, ты прям мазохист, — бормочет Олег, делая петлю. — Кто так режет? — Точно профессионалы, — Артём хмыкает, но голос слабее. Олег качает головой, втыкает иглу снова. Рана стягивается, чёрная щель становится тоньше, но кровь всё равно идет, пачкает его пальцы. — Ты, вообще, зря себя так калечишь. — Да, мастер? Спасибо за совет, — беззлобно ехидничает Артём. Олег поджимает губы. — Нет, правда, — выдыхает он, пытаясь завязать петлю. — А тебе то что? — Артём склоняет голову на бок, рассматривая его прищуренными глазами. Олег отвлекается и смотрит на него в ответ. Артём, кажется, сейчас в самом уязвленном положении из возможных, а всё равно выглядит наследником Короля Льва. — Мне? — Олег запинается и хмыкает. — Мне ничего. И это почти правда. — А чё ты тогда так печёшься обо мне? — мурчит Артём. — Тыкнул бы тебя иголкой за такие заявления, но я, в отличие от некоторых, не садист, — фыркает в ответ Олег. — Олежик, на поставленные вопросы нужно отвечать, — Артём, явно словивший дзен, продолжает доставать его этим флиртовым тоном. — Жалко мне тебя, убогого. — Это кто ещё здесь убогий, — обиженно закатывает глаза Артём, но прячет улыбку. Олег хмыкает. — Ещё пара, — говорит он, затягивая нитку. — Не сдохни там. — Живучий я, — Артём выдыхает, но его колено дёргается, выдавая. — Шей давай, доктор. Олег делает последний стежок, завязывает узел, откусывает нитку. Рана выглядит как кривой шрам, но держится. Он поливает её хлоргексидином на прощание и, повернув за запястье, дурашливо целует в костяшки, вызывая смешок. Откидывается назад, вытирая руки о простыню — всё равно ей конец. Кровать скрипит, как будто жалуется. Он смотрит на Артёма — потного, растрёпанного, с красными разводами на руке и этой дурацкой ухмылкой, от которой хочется то ли врезать, то ли… да хер знает. Артём тянется рукой к банке пива, обернутой в шмотку, сжимает-разжимает живую ладонь, так разбалованно и по-бабски, что Олегу даже смешно становится, но всё же он открывает. Артём довольно улыбается. Самая настоящая киса. — Ну, — Олег щурится, падая на подушки. — Теперь понятно, почему вампиры не ткут ковры. Кто-то же их потом будет перештопывать. Артём хмыкает, вытирая кровь с пальцев о простыню. — Ага, Олежик, повезло, что ты рядом оказался, — иронично хмыкает Артём. Олег фыркает, но в груди что-то тёплое шевелится, как будто этот урод всё-таки влез под кожу. Он смотрит на потолок, на потёки крови, что уже засохли, и бормочет: — Точно. Повезло, что я рядом.