Дурные знаки

      — …мог и не заметить, но, когда его сердце перестало биться, показалось, что на голову обрушилось небо. В ту ночь было много криков и слёз…я не знаю…не помню, что именно происходило. Кажется, меня пытались оттащить, просили успокоиться, прийти в себя, — он прервался на короткий тяжёлый вздох. — Вряд ли я смог бы…       — Вы пытались взять эмоции под контроль?       — М-м, нет. В этом не было смысла.       — Отчего же?       — Тогда мне хотелось разорвать на части каждого, кто там был. И себя тоже. Я считал, что имею право на эту злость.       — Сейчас вы так не считаете?       — Сейчас я понимаю, что на месте Варки и сам бы усомнился в случившемся. Это не умаляет его недальновидности и, если Дилюк захочет, я оставлю Орден.       Мужчина угукнул и вернулся к своим записям. Кэйа провёл в этом кабинете достаточно времени, чтобы изучить своего нового знакомого. И был почти уверен, что выскакивающее по делу и без дела «угу» — обычная профдеформация.       Маленькие глазки с морщинами в уголках бегло пробежались по написанному. Повторение — мать учения, чёрт бы побрал его внимательность к мелочам. Сейчас доктор Эсцет освежит в памяти прошлую встречу и продолжит задавать вопросы, от которых иногда хотелось бежать как от чумы.       Но Кэйе пришлось смириться с вмешательством в собственную жизнь. Внутренне он долго отрицал, что встречи два раза в неделю идут ему на пользу. А они шли.       — Вы хотите оставить Орден? — доктор поднял на него изучающий светлый взгляд.       Кэйа пожал плечами.       — Да? Нет? Это решение, скажем так, еще в обработке.       — Что вас заставило задуматься об уходе?       Этого вопроса Кэйа ждал, но всё равно поднял волнующую его тему. Каждый раз ему приходилось ломать себя, чтобы выкладывать карты на стол, а не прятать их привычно в рукавах. Увиливать тоже желания не было. Поначалу он пытался: то отшучивался, то тему переводил, но доктор оказался человеком подкованным и со временем преодолел все его защитные барьеры. До сих пор признавать стыдно.       — Из-за тупости Ордена Дилюк мог погибнуть, — честно ответил Кэйа, напрягшись. — Они могли его услышать, но предпочли игнорировать. Я не могу это простить.       — Им?       Ох, в самое сердце! С улыбкой кивнув, Кэйа мысленно снял перед доктором шляпу.       — Себе, — выдохнул он надломлено.       — Взваливать на свои плечи последствия чужих решений — тяжкий и неблагодарный труд, — пояснил доктор, поспешно добавив: — Этот путь Дилюк выбрал осознанно, понимая, на какие жертвы придётся идти. Да, вы, несомненно, повлияли на его решение, но косвенно.       Какая-то часть сознания с доктором отчаянно спорила. У Дилюка был выбор, он мог отказаться, но предпочёл Кэйю спокойной жизни. Значит, на Кэйе тоже лежит часть ответственности, так?       Доктор Эсцет за секунду считал повисший в воздухе вопрос. Не впервой он ориентировался по мимике Кэйи — настолько яркой, что некоторые вопросы даже не нужно было произносить вслух.       — Вы не несёте ответственность за чужие решения, — покачал головой доктор.       Кэйа с иронией хохотнул:       — Я — рыцарь. Ответственность за других у меня в приоритете.       — Но не за их решения.       — Эти решения он принимал ради меня!       — Значит, он вас очень любит.       От его уверенной интонации Кэйа вжался в кресло, жалея, что в нём невозможно раствориться.       Говоря о Дилюке, доктор Эсцет преимущественно использовал настоящее время, между строк напоминая: он жив. В современных реалиях звучало даже нелепо. Джинн говорила о Дилюке в настоящем времени. Лиза тоже говорила о Дилюке в настоящем времени. И Итэр. И Альбедо. И все рыцари, мучимые угрызениями совести. Однако Кэйа читал в их глазах неозвученную правду. Читал и со временем тоже стал в неё верить.       — Монахини говорят… — от долгого молчания фраза прозвучала хрипло. Кэйа тут же прокашлялся, а вот доктору пришёлся по вкусу именно этот надломленный вариант. Слишком много переживаний он случайно обнажил. — …они говорят, что изменений никаких. Да им и не надо что-то говорить. Я сам всё вижу.       — Вы так и не вернулись домой? — зацепился за оговорку доктор.       — «В квартиру» — исправил его Кэйа. — Нет, не вернулся.       — А хотите?       — Не хотите.       — Поговорим об этом?       Кэйа хмыкнул, не дав чёткого ответа. Пусть доктор сам решает, о чём им следует говорить. Для этого его Варка и выловил то ли из Инадзумы, то ли из Ли Юэ — специально для Кэйи, как будто ему раньше заниматься было нечем.       После того, как Дилюка доставили в собор, Магистр внимательно исследовал то, что осталось от Нойза. Феникс нехило подпортил его тушку, но узнать в ней огромное клыкастое чудовище всё еще было можно. Осознав, насколько далек был от правды, Варка стойко принял удар на себя. Во всеуслышание он объявил, что сам виноват в случившемся, оклеветав мастера Дилюка, поддавшись эмоциям и не проверив подлинность доказательств.       Справедливо и самоотверженно, но Кэйю это не успокаивало. Придя в себя, он вывалил на голову Магистра всё, что знал. Рассказал, как было на самом деле, раз тридцать повторил, что Дилюк и пальцем его не тронул, и он разобьёт лицо любому, кто думает иначе. Той ночью они и узнали тайны, сокрытые в записях господина Намтара.       — Я был у него, — признался однажды Кэйа, понимая, что от доктора Эсцета не избавиться, и лучше наладить с ним какой-никакой коннект. Он уточнил: — У Намтара из приюта. Хотел поблагодарить за записи. И узнать заодно, как так случилось, что только Дилюк смог убить Нойза.       — Он вам рассказал? — полюбопытствовал доктор.       — Да, рассказал. Звучало, конечно, невероятно, но, знаете, после той ночи в лесу я и в зубную фею готов поверить.       — Поделитесь со мной?       Думал Кэйа где-то секунд пять.       — Нет, — он медленно помотал головой. — Простите.       Мир поистине удивителен. Миллионы уникальных людей прячутся в толпе, скрывая свой дар от посторонних глаз. Они берегут его, как нечто сакральное, доступное лишь им одним. Чем меньше людей узнает о них — тем лучше. Кэйа сбережёт его секрет, у него ведь так хорошо это получается.       Однако изучением записей дело не закончилось. От службы Кэйю отстранили сразу. Поначалу он спорил, умоляя хотя бы отчёты разрешить заполнять. Варка же решил иначе. Задействовав связи, он отыскал человека, который, как он сказал, «лечит душевные раны». Мозгоправ, понял Кэйа. А следом понял, что ни при каких обстоятельствах к нему не пойдёт. Пошёл. Ибо Варка поставил ультиматум — или так, или никак, в том числе и никакой службы в Ордо. Можно было бы попробовать наебать систему, однако, доктору было строго сказано фиксировать каждую встречу с Кэйей. Руки были связаны окончательно.       Конечно, причину энтузиазма Варки было видно даже глазом под повязкой. От него чувством вины разило за километр. Конечно, сам же стал заложником иллюзий Нойза, обвинил невиновного, так еще и до самого конца оставался слеп и глух к голосу разума. Кэйа его понимал и даже в какой-то степени сочувствовал. Не настолько, чтобы это пересилило злость, разумеется.       С той ночи прошло несколько месяцев. За это время Кэйа был в своей квартире только раз, взяв всё необходимое и покинув место, что служило ему домом многие годы. Слово «дом» он перестал использовать. Дома тебя не насилуют. Дома ты не режешь себе вены в попытке вернуть контроль над телом. Из дома ты не сбегаешь для того, чтобы оправдать любимого.       — Вы так и живёте в лазарете? — доктор Эсцет вернул его в реальность жёстко, но эффективно.       — Я там ночую. Днём в основном хожу-брожу по городу по старой привычке.       — Вам так не терпится вернуться к службе? — доктор сделал какую-то пометку в блокноте.       Кэйа честно не знал, терпится ему или нет — дело было в другом.       — Мне нужно чем-то занять голову и руки, — признался он, ковыряя зажившими пальцами подлокотник. — Хоть что-то, что могло бы меня отвлечь.       — Вы воспользовались моими рекомендациями?       — О, да, я перепробовал всё, даже, блять, крестиком вышивать пытался. Бесполезно. И минуты не проходит, чтобы я о нём не думал. Вы говорили, что лечите душу. Но мою душу не удастся вылечить до тех пор, пока он не очнётся.       — Вы думали о том, что будете делать, если он не очнётся?       Кэйа ждал этого вопроса не первую встречу. Доктор спланировал их сближение и выход на откровения. В первый месяц ему бы не ответили — несли бы любую чепуху, какую знали. На второй, возможно, сменили бы тему или отшутились. Неплохо доктор Эсцет его изучил.       — М-м, наше время закончилось десять минут назад, — Кэйа добавил побольше печали в интонацию, хоть и знал, что в его спектакли давно не верят. — Не теряйте мысль, доктор, на следующей неделе выложу всё как на духу.       Не дожидаясь, когда с ним попрощаются, Кэйа стащил с вешалки свою накидку и выскользнул за дверь.       Конечно, он думал, что будет делать, если предположения Барбары окажутся верны, и Дилюк не придёт в себя. Думал достаточно часто, хоть и гнал от себя эти мысли как мог.       Многое оставалось в подвешенном состоянии: служба, квартира, собственное душевное состояние. Но одно Кэйа знал точно: он оставит Мондштадт, как только сердце Дилюка устанет держать его в мире живых. Они оба долго цеплялись за жизнь, удерживая друг друга на грани. И, если отпустит Дилюк, — Кэйа тоже держаться не станет.

***

      — Привет, Барбара. Трудишься?       — Ох, со вчерашнего дня тебя не видела, здравствуй! Поможешь?       Пожав плечами, Кэйа подошёл к коробке со склянками и принялся расставлять их — каждую на свою полку.       Раньше они не то чтобы были близки. Нет, Кэйа всегда был с ней вежлив и добр, особенно, когда Барбара в очередной раз зашивала ему раны или бинтовала голову. Она в такие моменты напоминала нахохлившегося попугая, отчитывая капитана кавалерии как ребёнка. А Кэйа ей улыбался и травил анекдоты разной степени паршивости.       Всё изменилось. Каждый вечер он возвращался в собор, идя привычным маршрутом в лазарет. Сперва они с Барбарой перекидывались парой слов и расходились. Потом привыкли. А после Кэйа стал ей иногда помогать с лекарствами или заполнением документов — в этом он оставался профессионалом.       — Без изменений? — спросил Кэйа, хоть и сам всё знал. Ответ читался в голубых глазах.       — Мне жаль, — тихо отозвалась Барбара.       Набивший оскомину вопрос и такой же ответ. Ничего нового.       Изначально монахини разводили руками. Не осталось лекарства или заклинания, которое они не попробовали. Барбара чуть наизнанку не вывернулась в попытке исцелить Дилюка. Истратила все силы, даже больше, но излечить смогла лишь часть переломов и ран. Восстановившись, она возвращалась в его палату изо дня в день, смогла заживить даже царапины. Но он не приходил в себя. Его сердце билось тихо и ровно, состояние казалось странным со всех сторон.       До тех пор, пока не вмешался Альбедо. Перешерстив сначала свою библиотеку, потом библиотеку Ордо на пару с Лизой, он сказал то, что обрадовало и добило одновременно. Дилюк жив. Но жив ровно наполовину. Это состояние Альбедо назвал «кома» и добавил, что с такими ранами Дилюк вообще не должен был выжить. Здесь Барбара с ним согласилась.       Однако даже факт того, что Дилюк, по сути, жив, никого не обрадовал. Потому что Альбедо всегда изучал от и до — не наполовину. Он объяснил, что выйти из этого состояния возможно. Другое дело — когда. Редкая штука, но случаи были, и каждый приходил в себя спустя разное время. Кто-то мог пробыть в подвешенном состоянии три дня, кто-то — три месяца. А кто-то всю жизнь. В тот день Кэйа пошёл и напился так, что наутро его рвало кровью из разодранного спазмами горла.       «Ты можешь его просто не дождаться, Кэйа».       Вот, что сказал ему Альбедо, и был прав.       Эта фраза превратилась в бетонную плиту и легла на плечи. С каждым днём она становилась тяжелее.       За эти месяцы Кэйа прошёл все стадии безнадёжности. Сначала верил, надеялся, любил. Проводил бессонные ночи с Дилюком в одной палате, разговаривая с ним обо всём, что приходило в голову. Расчёсывал красные волосы, что становились всё длиннее. Соглашался на любые эксперименты Альбедо.       Вера ушла первой. Кэйа понял это, когда в один прекрасный вечер уснул рядом с Дилюком на больничной койке. И проспал до утра. Вера, что именно этой ночью Дилюк откроет глаза, умерла. С тех пор Кэйа стал спать по ночам.       За ней пропала надежда. Лёжа в постели без движения, Дилюк напоминал каменную статую божества или демона. Бледный, как первый снег, безучастный и холодный.       Осознание, что надежда исчезла, появилось, когда Кэйа привык к нему такому. Привык говорить с ним и не получать ответа, привык к тишине вокруг, привык к заострившимся чертам лица. Он перестал видеть в этом неправильность и испугался. Попытался воспроизвести в голове голос Дилюка, и понял, что не помнит его. От нервного срыва его спасла только Розария, вовремя заподозрившая неладное.       Незаметно для Барбары Кэйа царапнул своё запястье, болью возвращаясь к «сегодня».       — Что это хоть за штуки? — спросил он и повертел в руках флакон с жёлтой жижей.       — Новое обезболивающее средство, — Барбара гордо вздёрнула подбородок. — Мы с Альбедо им вместе занимались. Оно работает отлично, но…лучше с ним не перебарщивать.       — Неприятные побочки?       — Это уж точно. Для взрослого человека больше двух ложек — верная смерть.       Вот уж хорошее обезболивающее — раз на всю жизнь избавляет от боли.       Кэйа хмыкнул своей шутке и поставил склянку на место.       В четыре руки они справились быстро. Разобравшись с коробками, Барбара упорхнула по каким-то своим делам, а Кэйа пошёл туда, куда планировал изначально.       Палата в очередной раз встретила его тишиной. Ни звука дыхания, ни голоса, ни даже сквозняка. Раньше обстановка давила. Теперь стало плевать.       Привычно, как делал уже кучу раз, Кэйа вытащил из вазы увядшие лилии и выкинул их в мусорное ведро. Завтра здесь снова появится свежий букет — Джинн заглядывала к ним каждый день перед работой. Машинально он придвинул к стене коробку свежесобранного чая, чтобы ровно стояла. Его принесла Лиза для Кэйи. Так он и стоял, нераспакованный, хоть сейчас передаривай.       Узнав, что Кэйа обосновался в лазарете и никуда оттуда не собирается, монахини сначала возмущались, но потом смирились. Они не только перестали его прогонять, но и притащили еще одну койку, чтобы хоть спал нормально, а не рядом на накидке.       Открыв форточку, — свежий воздух всем присутствующим пойдёт только на пользу, — Кэйа обернулся к небольшому столу, заставленному подарками от друзей и рыцарей. Джинн прекрасно знала, где он находится, а потому каждое утро приносила что-то вкусное из «Охотника». Да и монахини нет-нет, да подкармливали его с общей кухни.       Кэйа перевёл взгляд на Дилюка. Его схожесть со свежим трупом давно перестала пугать, став обыденностью. Кэйа вообще ко многому успел привыкнуть.       — Привет, еле вырвался от этого доктора, будь он трижды здоров.       Например, говорить в пустоту.       — Знаешь, он сегодня спрашивал, что я буду делать, если ты не очнёшься, — сев на кровать, Кэйа прижался спиной к стене и, поглаживая Дилюка по волосам, вздохнул. — Боюсь, он знает, как я поступлю. Этот тип донельзя умный, ты в курсе?       Кэйа часто рассказывал про сеансы. Обсуждать такое с Розарией было неловко, а вот здесь, наедине с собой и любимым человеком, откровения из него лились рекой. Будет стыдно, когда Кэйа узнает, что Дилюк его слышал всё это время. Смешно, но в голове крутилась одна догадка: Кэйа не узнает.       — Я же начал ходить к нему в том числе и ради тебя, — признался он. — Звучит странно.       Такая идея преследовала его поначалу. Кэйа всем сердцем верил, что Дилюк очнётся и они снова друг у друга будут. Потому и решил искоренить всё, что могло помешать их отношениям в будущем. Начал с себя. Прошлое не должно его ограничивать, он хочет и будет обнимать и целовать мужчину, которого любит. Если доктор Эсцет в этом поможет, значит, им по пути. Кэйа хотел целоваться без страха, без страха любить, без страха отдавать тело во власть страсти, когда придёт время. Возможно, он даже добился успехов, но зубы пришлось обломать.       — Сначала было проще, — сказал Кэйа, бездумно гипнотизируя белую стену. — Сначала я во что-то верил. Ну…верил, что ты откроешь глаза и всё будет, как раньше. Но время идёт. Для всех, кроме тебя. Я чувствую, что всё вокруг идёт своим чередом, даже твои волосы отрасли, и ты снова самый красивый в Мондштадте.       К горлу подступила боль. Кэйа уже и не помнил, сколько раз проливал здесь слёзы. Рыдал, умолял, бился в истерике. Эта боль с ним до сих пор. Слёз не осталось, всё впитали больничные простыни.       — Клянусь, я делаю, что могу, — преодолевая спазм, просипел Кэйа и сам себе не поверил. — Ты молчишь. Архонты, как же долго ты молчишь…       Он забыл, как звучит его голос. Он не мог его вспомнить.       — Но, знаешь…где-то глубоко во мне жило понимание того, что ты не вернёшься, — выдохнул Кэйа, путаясь пальцами в красных волосах. — Оттуда…нет пути назад, хоть ты и Ключник.       Два раза смерть не обманешь. Даже Дилюку Рагнвиндру такое провернуть не по силам. Кэйа долго обманывался на этот счёт, боролся, пока безысходность тихонько подкрадывалась всё ближе и ближе, оплетая душу скользкими щупальцами.       — Возможно, в другой жизни мы счастливы…       Возможно, в другой жизни ему не придется делать вид, что он до сих пор верит в лучшее.       — Я скоро вернусь.       Чмокнув Дилюка в холодный лоб, Кэйа вышел из палаты и пошёл туда, куда зарёкся возвращаться.       Прохожие с ним здоровались, пытались увлечь беседой, спрашивали о здоровье, настроении, состоянии. Кэйа кукольно им улыбался, фальшиво смеялся с шуток, надеясь, что все его помыслы скрыты достаточно глубоко. Узнав правду, народ не стал меньше любить своего капитана. Наоборот, они стали восхищаться им сильнее прежнего. Не потому, что он сделал что-то выдающееся. А потому, что это Кэйа. Он любимчик. Его хотят оправдывать и будут оправдывать.       Распрощавшись с желающими поболтать, Кэйа свернул в проулок и нашарил в кармане ключи. Он не прикасался к ним много дней. Но время пришло.       Плевать было и на пыль, и на бардак, который оставили рыцари после обыска.       Он здесь за другим.       Он здесь, чтобы засиять в последний раз.       Время вылечило многие раны, но оставило одну, которую само же нанесло. Будь всё иначе, Кэйа бы знал свой дальнейший шаг. Если бы Дилюк умер сразу, то Кэйа покинул бы город в ту же ночь. Если бы очнулся тогда же в соборе, или через неделю, или через месяц — жизнь бы стала прекрасна, как раньше.       Проблема в том, что время подсказок не давало.       Дилюк превратился в статую, чьё дыхание, ровное, тихое, спокойное, нельзя назвать жизнью. Кэйа клялся ждать. Обещал себе не сломаться и делал для этого всё. Посещал этого чёртового доктора, разрешал копаться в своей голове, поселился в лазарете и до последнего отрицал, что Дилюка с ним уже нет. Он сделал то, что должен был — защитил город от чудовища и застыл во времени. Как и подобает тем, кого не забывают.       В недрах шкафа Кэйа отыскал свой лучший наряд. Не тот, которым восхищались юные девушки, а тот, который нравился ему самому. Белый цвет создавал приятный контраст с кожей. Он застегнул рубашку на все пуговицы. Затянул потуже корсет.       Бесполезно морочить себе голову иллюзиями. Дилюк попрощался с ним в ту же ночь, и это ужасало. Кэйе хотелось верить, что они встретятся — пусть даже на другой стороне.       Его волосы тоже порядком отрасли. Оно и понятно, кто бы уделял им внимание. До этого Кэйа ограничивался низким хвостом, но сегодня особенный день. Достав из тумбочки шкатулку со шпильками, он зажал несколько в зубах и принялся расчёсывать прядь за прядью.       Он пробовал жить, как раньше. Ходил теми же дорогами, заходил в те же заведения, общался с теми же людьми. Каждый рядом с ним делал вид, что всё в порядке, скрывая туман понимания во взгляде. Они же знали. И Джинн знала, и Альбедо. Знали, что Дилюк не вернётся. Единственный шанс снова с ним встретиться — уйти туда же.       Причёска вышла потрясающая. Кэйа давно не видел себя с поднятыми волосами. В образ просилась нотка игривости; он вытащил из чёлки пару коротких прядей, ниспадающих по бокам. Теперь точно красота.       Возвращая шкатулку на место, Кэйа зацепился взглядом за одну вещицу, которую купил по пьяной грусти — чёрный карандаш для глаз. Почему бы и нет? Подойдя к зеркалу, он внимательно себя осмотрел и, перехватив карандаш поудобнее, прокрасил чернотой меж ресниц сверху и снизу.       Дилюк бы точно сказал, что это импульс от безысходности. Это не так. Импульсом было полезть к Варке с кулаками в ту ночь. Импульсом было нажраться в слюни после новостей о коме. Импульсом было поверить в сказки и оставить на губах Дилюка поцелуй, надеясь таким образом разбудить прекрасного принца. Нет. То, что он делает сейчас — освобождение.       Вернулся Кэйа в палату совершенно другим — прекрасным, спокойным и уверенным в своих действиях. Он бы хотел бояться того, что делает. Хотел бы попытаться себя остановить, как много раз до этого. Но есть вещи, от которых невозможно избавиться при жизни.       Кэйа знал себя. Он знал, что не сможет жить, каждый миг вспоминая о больничной койке. Знал, что не полюбит больше никогда и никого, потому что сердце его замирало только рядом с ним одним. Знал, что со временем душа окаменеет окончательно, а, окаменев, рассыплется в пыль. Дилюк подарил ему надежду, вытащил из омута на свет. Кэйа при всём желании не сможет отплатить тем же.       Прислонившись к стене, он долго разглядывал Дилюка. Если бы всё можно было переиграть…то начать бы пришлось с самой первой их встречи.       — Ты меня…осудишь, наверно, — раздумывал вслух Кэйа, меряя шагами палату. — Не спорю, я мог бы попытаться жить дальше, но ты же знаешь…без тебя у меня нет никакого «дальше».       Из кармана он вытащил небольшой флакон. Тот самый обезбол, о побочках которого любезно поведала Барбара. Она иногда такая невнимательная. А Кэйа иногда такой аккуратный.       В капле — лекарство, в ложке — яд. С того момента, как флакончик попал в руки, Кэйа только и думал о том, стоит ли его выбросить в ближайшие кусты или действительно воспользоваться по назначению. Он специально медлил, подбирая одежду и укладывая волосы. Хотел собраться с мыслями. Если и уходить, то красиво. Чтобы в гробу лежать по-королевски. А еще — чтобы во всей красе встретить Дилюка на той стороне. Кэйе многого не надо, ему хватит пары секунд, чтобы попрощаться. Или чтобы увести за собой в небытие.       Рядом с лекарством Кэйа поставил бутылку вина и бокал. Умереть от любимого напитка…пафос, достойный капитана кавалерии. А с другой стороны — почему нет?       — Прости меня, милый, — наполнив бокал, Кэйа открыл флакон и добавил к вину жёлтое лекарство. На дне сосуда не осталось и капли обезболивающего. — Ты столько сделал, чтобы спасти меня. Архонты свидетели, открой ты глаза хоть на миг, я бы остаток жизни провёл здесь, надеясь снова поймать твой взгляд.       Лекарство, ставшее ядом, растворилось в красноте вина.       — Но этого не случится, — Кэйа ощутил, как спазмом сдавило горло. Рука потянулась к бокалу. Второй же он обхватил пальцы Дилюка. Если и умирать, то только рядом, соединив руки и жизни. — Ты так и останешься балансировать между жизнью и смертью. Я не смогу…смириться с этим. Никак не смогу. Лучше я дождусь тебя там, чем навсегда потеряю здесь. Прости меня…прости… «Прости…».

***

      Где-то далеко, на пересечении двух миров, он слышал шёпот, заглушаемый гулом криков. До него доносились обрывки фраз, однако, вопли и чернота настойчиво гнали всё дальше и дальше от света, пока однажды не загнали в угол.       Не так Дилюк представлял себе чистилище. Не знал он и о том, что после смерти станет так часто слышать голос Кэйи. Несколько раз пробовал отыскать источник, метался из стороны в сторону. Тщетно. Если с ним кто-то и говорил, то точно не здесь.       Неизвестно, сколько времени Дилюка носило среди темноты — без воздуха, тепла или холода, без запахов. Бессмысленное брожение по чёрной вязкой пустоте точно оставило бы после себя дыру безумия в сознании, будь Дилюк жив. А ведь он мёртв уже как минуту или час. Или, может, его давно похоронили и оплакали.       В один миг его глаза закрылись, и персональное «ничего» покачнулось. По углам, которых Дилюк не различал, забурлили, заклокотали голодные людские души. Теперь стало ясно, что они, как снежинки, друг на друга непохожи. Были и обличья с пустыми глазницами — нечто похожее Дилюк видел во сне, когда к нему в обличьи отца явилась Карина. Еще он замечал много бесформенных теней, похожих на детские каракули. Жаль, Дилюк так и не успел выяснить, от чего зависит воплощение той или иной души.       Как и в прошлый раз, они тянули к нему свои руки, желая вкусить еще теплую, свежую плоть. Хотя, промелькнуло у Дилюка в голове, вряд ли они бы его сожрали. Вероятнее разорвали бы на куски, и тогда останется он здесь, в пустом нигде — без звуков, запахов и света.       Теплая рука коснулась его плеча. Дилюк сам не понял как, но нутро подсказывало: прикоснулся кто-то знакомый. Он развернулся. Среди густой черноты, среди стонов мёртвых, среди мерзкого моря вязкой слизи Карина напоминала сошедшую с небес богиню.       — Знаю, впервые это ощущается ужасно, — печально улыбнулась она. — Но не бойся. Я пришла за тобой.       — Госпожа Альберих… — одними губами проговорил Дилюк.       До этого Карина говорила с одной лишь малышкой Ру, с которой они в основном спорили. Теперь же и сам Дилюк услышал мягкие нотки, словно Карина успокаивала малое дитя.       — Что это за место?       — Безднова пасть, — объяснила Карина. — Она поглощает всех, кто находится на грани жизни и смерти. Не каждый способен отсюда выбраться. Но тебя я здесь не оставлю. Уходим.       Схватив Дилюка за руку, Карина понеслась во тьму, словно знала дорогу. Как только они сдвинулись с места, души взбесились. В одночасье они сорвались с места, оглушая всё вокруг жуткими воплями.       Дилюк не был мертвецом. По крайней мере, хотел бы в это верить. Его слух не был готов к таким рёвам. Из ушей потекло что-то горячее, пачкая шею.       Карина явно понимала, что рано или поздно их догонят. Потому и прибегнула к силе, о которой говорила Ру. Дар иллюзий, сохранившийся даже после смерти, послужил им щитом, сбивая души с пути.       — Их не получится долго сдерживать, — Карина дышала ровно, несмотря на то, что с Дилюком они чуть ли до райских врат не добежали. — Как ты?       Если бы Дилюк и мог что-то сказать, то вряд ли хорошее. Его трясло, легкие горели огнем, а в глазах темнело. По примерным подсчётам он пробежал весь Монд от точки А до точки Б. Человек бы не справился с такой дистанцией. Карина не чувствовала усталости, однако, и сам Дилюк, медленно, тяжело, но приходил в себя.       «Я умираю», — понял он. — «Вот, что имела ввиду Карина».       — Госпожа, куда мы идем? — прохрипел Дилюк, как только смог нормально говорить. — Неужто на ту сторону?       Карина сжала его руки в своих.       — Я не позволю им забрать тебя. Кэйю я смогла вывести к мосту и тебя смогу!       — К мосту?       — Безднова пасть не безгранична. Если человеку предначертано вернуться к жизни, то он сможет отыскать этот мост. Если же нет…сам видел, какая участь его ждёт.       — Но разве дозволено мёртвым помогать живым? Вы мне помогаете, я не хочу, чтобы…       — Дилюк, я давно умерла, — улыбнулась Карина. — Всё, что могло со мной случиться, уже случилось. А остальное…не думай об этом.       Стоило Дилюку попытаться уговорить Карину не бросаться в крайности, как сознание его мигом утратило воспоминания об этом разговоре. Дилюк и не понял, что произошло. Он злился на внезапно появившуюся забывчивость, пытался вспомнить, о чем они говорили минуту назад. Но в итоге пришёл к тому, что, скорее всего, это Карина очистила его разум от ненужных мыслей. Интересно только, от каких конкретно?       Расчищая путь иллюзиями, госпожа Альберих, словно фонарь в ночи, вела Дилюка через Безднову пасть. Она была решительно настроена провести его на ту сторону. Однако не могли же духи так легко их отпустить? Дилюк не умер, в его груди до сих пор горел огонь. Он до сих пор не примкнул к царству ночи, потому и был для мертвецов желанным куском мяса.       Наконец вдали показался мост. Ох, не так его рисовала фантазия. Узкий, держащийся всего на двух верёвках по богам. Веревки обвивали четыре потрескавшиеся колонны — каждая по одной. Обычно, когда говорят о мостах, используют слово «настил». Но выглядело это до того жалко, что в голове Дилюка они были просто «деревяшки». Расстояние от одной до другой достигало почти метра; если мост хоть слегка раскачать, шансов перейти однозначно нет.       Одного взгляда вниз хватило, чтобы сердце зашлось в ужасе. На него смотрели миллионы красных глаз, к нему тянулись миллионы кривых изогнутых рук. Существа только и ждали, когда очередной храбрец сорвётся и пополнит их ряды.       — Не смотри туда, — Карина нежно повернула лицо Дилюка в свою сторону. — Если не хочешь стать как они — не оглядывайся. Будут кричать вслед — не слушай. Будут звать знакомые голоса — игнорируй. В царстве ночи ты лишний, нельзя тебе тут быть. И я…       — Карина! — прозвучало близко и одновременно так далеко.       Дилюк обернулся. Перед ними, загородив дорогу к мосту, стояла малышка Ру. За ней густыми тучами извивались тысячи голодных душ. Так и осталось неясным: сдерживала они их или напротив привела сюда.       Оттеснив Дилюка за плечо, Карина напряженно посмотрела на подругу. Как странно, они ведь до этого были так близки. Теперь же больше походили на заклятых врагов.       — Пропусти меня, Ру, — угрожающе проговорила Карина. — Не препятствуй.       Ру выглядела жалкой и неуверенной. Не хотела она делать то, что делает, догадался Дилюк.       — Не могу, ты же знаешь! — похоже, она с трудом сдерживала слёзы. — Развоплощение — не правило, а исключение.       — Я уже свой выбор сделала! Это моя ноша, она мне по силам.       — Я тебя должна буду остановить, — Ру виновато покачала головой. — Не только я — души здесь тоже для этого. Любой ценой, слышишь?       Сначала было неясно, о чем они говорят. А потом в разум Дилюка постучалась Ру. То ли чтоб помучить, то ли чтобы привести к осознанию.       Карина проводила его к мосту, но так и не сказала, существует ли за это наказание. Дилюк понял: существует. Развоплощение и станет для неё наказанием, если Ру не сможет переубедить. Госпожа Альберих уже который раз ставила на кон себя и свою душу. При жизни она явно была смелой и уверенной девушкой.       Дилюк быстро раскусил, чего добивается Ру. Надавив на совесть, она ждала от Дилюка содействия в переубеждении.       Возможно, в другой ситуации это бы сработало. Однако…он очень хотел домой. Хотел вернуться к Кэйе, к друзьям, хотел ощутить теплый запах двухкомнатной квартиры, в которой они с Розарией по очереди готовили.       Нет, Дилюк просто не может умереть, он не может оставить Кэйю одного. Последствия будут ужасными и плачевными. Лишившись рассудка, они оба со временем превратятся в таких же тварей, что только и будут ждать новую жертву из-под палки Ру.       — Прости, Дилюк. Здесь такие правила, — шепнула Ру и сняла барьер.       Толпы душ черными вихрями ринулись в атаку.       Дилюк не успел ничего сказать. Почувствовал только, как крепкие руки Карины толкнули его со спины на мост. Рефлекторно ухватившись за верёвки, он, спотыкаясь и падая, поспешил на ту сторону.       — Не оглядывайся! Беги! — кричала ему вслед Карина, пока твари разрывали её хрупкое воплощение на части. Больше она не вернётся. И Дилюк не сможет её призвать. Еще несколько секунд, и душа волевой госпожи Альберих перестанет существовать. — Скажи Кэйе, что я люблю его! Скажи! Скажи…       До Дилюка долетели обрывки последней фразы, но не понять её было невозможно.       Души бесновались на другой стороне около бездны.       Вдалеке слышалось надрывное рыдание Ру, что проклинала себя всеми словами, что когда-либо знал свет. Произошедшее останется с ней на долгую вечность.       А душа Карины распалась на частички света, кружа около Дилюка незримой поддержкой. Пробираясь всё ближе и ближе, он ощущал, как ласковые пальцы вытирали с его щёк слезы, безмолвно умоляя не плакать.       — Мне так жаль…мама… — сорвалось с губ Дилюка прежде, чем он оказался на той стороне.       Закрыв глаза, он оказался в забвении всего на миг. А когда открыл, то первым делом почувствовал, как его руку сжимает чужая. В нос ударил знакомый запах трав и настоек. Помня каждую деталь случившегося, Дилюк незамедлительно сжал руку в ответ. Рядом послышался испуганный выдох.       — Дилюк…