Часть 1
23 марта 2025 г., 19:13
комнатушка молчит – они тоже. запах горелого витает в воздухе, но парни на полу его больше не ощущают. они не ощущают больше ничего, как и в квартире, так и между собой. красные ткани над головой треугольнообразной формы словно летают орбитой по стенам и обоям, цепляются за последние уходящие моменты ночи. открытая рама окна тянет за собой на распашку их существование, забирая холодной батареей то, что важно для жизнедеятельности. стекло расклеено старыми наклейками, что пытались отодрать уже не первый раз, а худущая кошка прозвенела пустой железной миской. недавно открытый тесак воздуха тянет теплый мартовский ночной кислород, возможно, даже пахнет чем-то слишком новым и непривычным. влага пролагает путь с созвездия космоса и маленьких планет, будто те хлопья несквика дуо до тупого угла 135-ти градусов этого задушенного двора. улица тихая, только редкие машины шуршат по дороге, оставляя за собой длинные тени их прошлых кошмаров. на полу у телевизора валяются картриджи от нинтендо 64. чёрный геймпад измазанный корректором лежит на ковре рядом с пустыми бутылками и пепельницей, переполненной смятыми окурками. экран слабо светится звездной осью, но игра стоит на паузе — застывшие пиксели, неподвижный персонаж. в комнате только двое, и тени колышутся на мятно-бледных стенах в мягком свете монитора. мыльный пузырь луны уже заходил по ту сторону этой маленькой квартиры. кто знает, отдернется ли он также, как утром су-бон над пресной овсянкой.
или задушит нам-гю быстрее под хваткой чужих подснежников и передозировки пахнущей крови. такой план был всегда.
перед сном, во рту растворилась конфета с жидкой серединной, от чего язык необычайно сменил оттенок на что-то похожее на ультрамарин, или, он ранее просто выплюнул свои кишки под подушкой с солнышками и неосознанно забыл – наверняка, поэтому и скрасил своё мировоззрение желтыми фломастерами. разжёванный снег тоже обращался в лиловую синь. мама сказала, что он будто гелиевой пастой объелся.
– ”ты жульничаешь.” лениво пробормотал темноволосый, прикуривая новый свернутый клок бумаги с ватой внутри, который был исписан красной гелиевой ручкой. а лишь надпись «love: an intense affection for another person» была самой понятной из перестройки кривого почерка су-бона. тело машинально откинулось назад, уперлось тонкими локтями в пол. белый лонгслив треснул в уровне предплечий, частично обнажив его живот.
– ”ты всегда жульничаешь.”
су-бон лишь усмехнулся. старший подтянул ноги к груди, подбирая валяющийся плед рядом и натянул его на плечи. он был в одной майке и в вязанном кардигане своих собственных мурашек и страхов. всё таки ночь холодная для такой легкости, хоть и по ту сторону мартовские пряжи растут во всю силу.
– ”просто ты медленный.” ответил он, не глядя. мысль тонка, его печень тоже.
нам-гю криво улыбнулся от щеки до второй, будто пятилетний ребёнок, хотя, он всегда таким был – хоть и легкий в общений на темы собеседника – зажатый в разговоре о себе, как маленький пингвиненок, что потерял свою маму. брюнет кинул окурок в пепельницу, но промахнулся теленячей скорбью. тлеющий кончик приземлился рядом, но на ковре остался крошечный темный след. если половик загорится, они не убегут. скорее грянут в такой теплой подушке, обнимаясь с детскими раскрасками и голубым покрывалом. смерть всегда слаще жизни.
– ”пиздец ты, конечно, неуклюжий.” сказал су-бон, но даже не двинулся в сторону проблемы. ладонь крутила чужой джойстик, а ласточка в руке хмыкнула – её тут нет.
темноволосый молчал, лишь смотрел на него с холодного ламината. темные круги под глазами выдавали, что он уснет утром на химий быстрее младенца, а может олицетворение чего-то неразрешенного. например – кража горького отцовского рома, что они благополучно и сделали. даже хотелось отвернуться от этого юного алкоголика. хотя, он су-бон сам потянулся к горлышку дешевого алкоголя. горло зажгло тонкую спичку, но он даже не поморщился. может, это последний раз, когда они вот так сидят.
– ”зачем ты пришел?” наконец спросил он, хоть и нам-гю ответил не сразу, покрутил пальцами немного, подумал о чем-то, прикусил губу до крови, а его телефон повис над включением и вибрацией. экран выдал вялое сообщение:
«мама [04:38]: целую.»
– ”не знаю… просто захотел.” темноволосый выключил устройство одним нажатием по кнопке, даже не смотря в содержимое. он не в состоянии. хотя, детский трабл о том, что он может любить выдает его скрученную на поводке натуру, где он умеет улыбаться искренне и хоть как-то взаимодействовать с чужой фигурой. булавка порвалась – он тоже. су-бон закатил глаза и запрокинул голову назад. в потолке рядом с люстрой была трещина, скапливая в себе речную воду и кружева чужих трусов, а позже капая по его плечам. подставлял тазик, но капли шуршали над ухом. он помнит её с детства, тогда, когда проводить вместе время было под участками удовольствия. тогда было проще: не нужно было думать о том, где начинается что-то большее, чем дружба.
– ”ты так не делаешь.” су-бон встряхнул бутылку еще раз, проверив, остался ли еще седативный препарат в темном стекле. стрекозы пробирались в их разум, мурлыкали, а кошка шипела на них, прогоняла. светлячки окрасили траву в зеленый, но обесценили их вроде бы детство. (ковер они сжигали и не раз, когда отец су-бона напивался до потери контроля глазниц и тусклым светом за шаром солнца).
– ”ты никогда не приходишь просто так.”
– ”может, начинаю.” они смотрели на друг друга будто вечность. су-бон хочет смеяться, где-то раньше хотел, а сейчас щекотно лишь под ребрами, где-то в поджелудочной. нам-гю всегда был таким – бросает что-то цепкое в воздух и смотрит, как человек справиться под цепями его сказанных стихов, что были придуманы на ходу. как он будет изворачиваться. лезвие, чужое, но режущее плоть остро, а су-бон устал изворачиваться, его по вкусу больше персики привлекали.
– ”ты же знаешь, что не начнешь. ты слишком труслив для этого.”
тишина. только звуки игры на ожиданий, щелкунчик бьющиеся в их махинаций и мягкий гул за окном. где-то за окном залаяла собака. машина проехала, свернув шейную воду на асфальте. именно там, где изредка шли дожди, где покоились кости несказанных слов, а ветер качал гнёзда заколдованных кукушек. нам-гю сглотнул, поежился немного, но приподнялся. оказавшись сидя, колени потянулись к груди, а рука скользнула к бутылке. сделал глоток горечи в кадыке, леска разошлась по горлу, а по позвоночнику — дрожь, тонкой змейкой пробежавшая под кожей. выдохнул душу из сердца, а кровоизлияние по костному мозгу осталось. провёл языком по искусанным губам, наверное, размышлял о чем-то. признание? наверняка что-то меньше. в комнате по-прежнему пахло чем-то горелым, но теперь этот запах казался почти родным. почти уютным. он вздрогнул, прикрыл глаза, но в темноте за веками продолжали мелькать тени — будто от лампы за окном, но нет, это не оттуда.
– ”ты прав.”
су-бон не двинулся, ведь особого смысла в чем-то сейчас не было. бледный свет экрана высекал острые углы его скул, и темнота под глазами казалась ещё глубже. он казался слишком уставшим для этой ночи. или для всего остального. лишь одно живое чувство, как где-то внутри сжимается что-то важное. как опять закручивается этот клубок красной нити неизвестных звезд и их колючих лиц из мыльных фотографий с разноцветными мелками – тот, что должен был исчезнуть, но не исчез. он знал, что темноволосый сейчас встанет, пройдёт пару шагов, бросит на него этот свой кошачий взгляд через плечо и уйдёт за дверь, а позже и из жизни. и завтра всё будет как обычно. они не увидятся, не поговорят. никто не вспомнит, как пахла комната, чем горчил этот спирт, как холодили кожу пальцы на чужой щеке. а может, этого всего и не было. спичечный коробок, наполненный потрохами скрипучего киса и непроизвольными слюнями на спичках от прошлого опыта останется тут – под ковром или в матрасе кровати.
– ”знаю.”
но будто ошибся, и это было понятно. алпразола́м в крови болел, как и беспомощные мысли. скрученная переносица, что делала взгляд су-бона почти лазурным, забирая и вставляя его в вакуумную пробирку с оленёнком внутри, разлагающего на части. нам-гю не ушел, он даже не думал об этом.
дышит медленно, с попыткой поймать ритм этого момента, пробуя все новые вкусы открытого для легких кислорода, но он всё равно сбивается. каждая попытка выровнять дыхание разбивалась о стену внутреннего напряжения. комната пульсировала запахами. едкий дым от недокуренных свертков сигарет смешивался со сладковатым амбре дешёвого спирта, оставляя на прожилках языка горьковатый привкус взросления. был и третий запах, неуловимый, личный, принадлежащий только их совместным моментам — смесь пота, усталости и чего-то ещё, что возникало лишь в этом замкнутом пространстве, когда они оставались наедине, отгородившись от всего мира. монотонный свет бросал на блёклые обои неровные блики, превращая обычные предметы в причудливые фигуры, что дрожали, словно живые существа, наблюдающие за ними, смеясь при шутках и даже говоря невнятные шепоты о том, как важна любовь в загробной жизни.
ощущал легкое покалывание от волос, задевающих его лоб и висок. просто ждал. в этой застывшей позе, в этом молчаливом ожидании чувствовалась болезненная, до ужаса знакомая рутина. казалось, они уже проживали этот миг много раз, стояли так же, в той же пропитанной запахами комнате, но каждый раз детская наивность и разбавка редбулла с теплой водой из тлеющего чайника останавливала их на самом краю.
– ”ты не хочешь, что бы я ушел.” пробормотал темноволосый, разбивая оболочку резкой тишины и мыльницы фотографии в последних мгновений перед их смертью (не физической, и в этом был другой смысл). су-бон скривил губы в усмешке, но в ней не было обжигающих капель забавы. скорее, нервная гримаса и рефлекторная реакция на болезненные слова – те, что звучали слишком близко к той правда, которую он так тщательно скрывал даже от самого себя, от своих ранних намерений и чупа-чупса во рту. «у дракона три головы: одна – для убийцы, который принесет смерть. другая – для монарха, чья корона будет тяжелой. и еще одна – для безумца, чьи идеи изменят историю».
– ”ты сам не знаешь, чего хочешь.”
нам-гю усмехнулся, склонил голову на его плечо, но пробормотать хоть сопение под влиянием лесной совы и худого ламината не стал. щека уткнулась в голубое покрывало, а затмение солнца над головой прекратилось на ближайшее столетие. десна покалывала от такой позы и от забывшего кариеса внутри зуба.
– ”я даже не знаю, почему здесь.”
су-бон не ответил. темноволосый постукивал пальцами по голому колену, шипел, если касался терки и незажившей кожицы. но продолжал, лишь бы хоть чем-то занять свой разум. наверное не хотя, но желание говорить прямо и называть вещи своими именами не было. он никогда бы не захотел этого.
– ”когда ты в последний раз нормально спал?” спросил брюнет после небольшой паузы. нашел осколки ведущей правды. наступил, порезался, но продолжил идти, ведь крошки плесневелого печенья на ступнях защищали его от острых частей и выгнутых уголков. су-бон хотел бы сказать «неважно», но язык без костей – не слушается. поднял голову в потолок, на ту самую трещину, которую помнил еще с ранних лет.
– ”не помню.”
нам-гю кивнул, хмыкнув носом. на мгновение его пальцы сжали край покрывала, будто проверяя, насколько оно крепкое. затем он резко дёрнул его на себя, открывая плечо старшего, бледное, в крошечных фарфоровых родинках на мандариновой кожуре.
– ”подвинься”
– ”ты не поместишься.” пробормотал су-бон, накидывая ткань обратно на оголенное крыло.
– ”ну и хуй с ним.” цокнул младший, натянув покрывало и на свою спину тоже. ткань небольшая, растянется сильнее – пойдет по кукольным швам и порвется белой нитью. но темноволосый посмеется, а позже зашьет, как ни в чем не бывало.
молчание растянулось, становясь почти уютным. су-бон слышал, как за стеной проснулись соседи, как кто-то начал ритмично стучать по трубам — не в такт его собственному сердцебиению. младший брюнет снова потянулся к бутылке, но на этот раз фиолетовая макушка нажала ему на запястье, остановив тропу к самоуничтожению.
– ”хватит тебе.” пробормотал су-бон. младший вздохнул, но послушался годного совета. где-то в коридоре послышались шаги. скоро рассвет. скоро утро. скоро реальность снова ворвётся в их мир, разрушая зыбкое равновесие этой ночи.
мать нам-гю не простит, если он проспит. отец су-бона, возможно, даже не заметит его отсутствия. но сейчас, в этот момент, это не имело значения.
– ”ты это не скажешь никому, правда?” прошептал су-бон, теребя выступающий уголок своей майки с ёжиком на конце какого-то иного страха. сам не уверен, зачем спросил это. будто особых секретов скрывать от кого-то не было, но темноволосый бы подумал так о любой детской хуйне, что может по препятствовать этой маленькой игре и пружинного звука ковра под их телами. никогда ранее не думал о таком? кошка промяукала где-то в уюте и темноте этих четырех стен. под кроватью теплее и живучее – до тебя там хотя бы не доберутся кошмары, преследующие уже на протяжении одного суточного дня на венере.
– ”не буду. я всё равно собирался повесится сегодня вечером.” сухое ответное под кишками, а смысл ведь в другом.
старший кинул взгляд на картриджи, в пустую пепельницу, которая теперь не такая уж и переполненная. сигарет нет — только запах, который так легко уходит в чуткий утренний воздух, не оставляя ничего. на экране телевизора персонаж снова ноет о замороженных часах игры, и их мир тоже замирает, как на паузе.
– ”прозак в тумбочке, гирлянда над шкафом.” указал су-бон, подстреливая указательным пальцем там, где вещи первой неудачной смерти младшего находились. попытки были, но будто нам-гю больше не смог бы из повторить. почти не смог.
– ”если мне позвонит твоя мать с новостью о том, что ты умер – мне будет плевать.”
нам-гю молчал – су-бон тоже. тот не ответил, по крайне мере запоздало. темноволосый потерялся, исчез, и он не успел это поймать. будто разноцветные пластыри на его ладонях оторвали резко и больно, что ранка не застывшей крови всё еще ныла только об одном упоминаний. (он больше не ребёнок, наверное…) он мог сказать ещё что-то, чтобы вернуть этот момент, или же, наоборот, чтобы разрушить его — но не может. слов нет. лишь чувствует себя так, как будто оказался в середине трабла игры об упоминаний самоубийства лесной совы и поломке головы щелкунчика на фоне, кражи его гобоя на спине и разбивка красной шляпы, где экран завис, а нужно двигаться дальше, но без понятия, как.
за окном светлеет, и комната снова наполняется звуками — не громкими, а просто присутствующими. су-бон смотрит на брюнета, и в его глазах больше нет вопросов. только одна молчаливая правда, с которой они останутся, и которая останется с ними.
***
тгк: @sshhaanya_nwooyss
