ангел-туситель и выбор, которого не было.

Антон понимает, что спустя столько лет отношений надо бы уже привыкнуть и спокойнее смотреть на происходящее, но он не может. То, что вытворяет с ним Арсений - незаконно, недопустимо, грешно и так крышесносно, что ноги уже сейчас подкашиваются, а опора в виде сломанного деревянного стола под его задницей кажется крайне ненадёжной. Он опускает взгляд вниз и судорожно сглатывает - Арсений стоит перед ним на коленях: притирается лицом к паху, гнется в пояснице, смотрит этим своим взглядом "клянусь, что замышляю только шалость и ничего кроме шалости", весь из себя невероятный - и это, мама дорогая, пиздец как горячо и соблазнительно. Да с Арсением по-другому просто быть не может. Особенно в этой атмосфере ночного клуба, пропитанной драйвом, алкоголем, потом, сигаретами и диким желанием, где арсова раскованность вписывается просто идеально.   Вдалеке долбит музыка. Адреналин хреначит на полную, черная макушка внизу гипнотизирует и сводит с ума, а вероятность того, что их начнут искать и застукают за интересным занятием – лишь сильнее возбуждает и разгоняет кровь. В этот раз они даже не дошли до гримёрки, завалившись в первый попавшийся темный угол, где пылилась какая-то ненужная аппаратура и старая мебель. – Я хочу тебя. Дико. И либо я тебе отсосу прямо тут, на сцене, либо ты немедленно идёшь со мной - выбирай, - развязное горячее пьяное дыхание внезапно обдает ухо и пока Антон приходит в себя, переваривая услышанное и пытаясь собраться с мыслями, его хватают за руку и тащат вглубь по коридору. Грёбаный ангел-туситель, блин!   А был ли у Антона вообще выбор? Он уже не уверен. Но пока в голове ещё остаётся что-то наподобие светлого сознания, он пытается притормозить. – Арс, нас потеряют ... - хрипит он в чужой рот, стараясь собрать буквы в слова и найти в себе силы, чтобы остановить надвигающуюся бурю.   Но его вообще не слушают. А когда, собственно, было иначе? – Сам виноват. Нехер быть таким сексуальным, Антон, - хитро улыбается и нараспев отвечает Арсений, а взгляд липкий, животный, - представь, что я твоя преданная фанатка и я готова на всё, чтобы попасть на твой концерт в первый ряд, - от этих слов Антон вспыхивает. И Арсений, воспользовавшись замешательством, впечатывает его во что-то твердое, настойчиво вжимаясь пылающим телом сверху. Он мнёт руками чужие бёдра, нетерпеливо вылизывает рот, источая секс каждым своим касанием. Жарко дышит в кожу, выцеловывая шею и линию подбородка. Запускает прохладные цепкие пальцы под одежду - царапает, давит, хозяйничает, постепенно спускаясь вниз и совершенно не собираясь останавливаться. И всё это безобразие заводит настолько, что даже та единственная полудохлая частичка здравого смысла покидает чат. И Антон тут же сдается с потрохами, полностью вверяя свою судьбу, тело и душу в руки (и рот) Арсения Попова, которому только повод дай застать врасплох и опуститься на колени.   Антон, конечно, только о них сейчас и думает: о руках этих жадных, о губах невозможных, языке вездесущем, горле обжигающем. Он до сумасшествия обожает Арсения. Особенно вот такого - разгоряченного, румяного, с диким взглядом и прилипшей ко лбу прядкой. Такого пиздецки красивого Арсения, который знает, чего хочет, прёт напролом и искрит настолько, что, кажется, поднеси спичку - и начнется пожар.   И он, бессовестный, знает, что Антону это нравится, знает, как себя подать, знает, что устоять перед ним таким просто невозможно. Этот его блядский хищный взгляд, сверкающий в полутьме, руки, которые держат крепко и правильно, губы притягательно влажные, которые жадно сцеловывают алкоголь с чужих и собирают соленые капли с кожи - всё ощущается так вызывающе-пошло, что внутренности закручиваются в узел. Пальцы, язык, дыхание, стояк, упирающийся в бедро - всё это смешивается в какой-то безумный водоворот, который заводит, засасывает, кружит и мажет, выбивая стон за стоном. Ебейший коктейль, опьяняющий с первого глотка. Антона обдает жаром - ему этого всего чересчур. Всегда так было. И всегда так будет. Он лихорадочно ловит губами воздух, когда чужой язык вырисовывает влажную дорожку от груди до пупка. Чувствует, как живот непроизвольно дёргается от каждого прикосновения, глаза сами собой закатываются, оголяя белки, а член течет, пульсирует, изнемогает и срочно требует разрядки.   Арсений медлит - чёртов искуситель! Он вылизывает такой чувствительный сейчас низ живота, спускается к ремню, одним резким движением расстегивает его, дёргает ширинку, стягивает штаны вниз и тут же припадает носом к паху. Втягивает воздух, прикрывает глаза и горячо выдыхает следом, окончательно выбивая все опоры, которые и так ходили ходуном. – Какой ты вкусный, Шааст...   Слова почти тонут в общем шуме, но Антон их различает. Голова идет кругом - это слишком грязно, дерзко и вульгарно. Арсений невозможный. Он рвёт шаблоны и все устои просто в клочья. Уже в который раз. А Антон сдаётся и позволяет. Потому что хочет. Потому что с Арсением не хотеть - вообще не реально. Даже после стольких лет? Пфф. Всегда.   Арсений отодвигает резинку боксеров, бесстыдно облизывается, стреляет синими глазами вверх и тут же припадает губами к влажной сочащейся головке. Антон впивается пальцами в стол, откидывает голову и приоткрывает рот, выстанывая на выдохе три буквы имени куда-то в темноту. Арсений двигается медленно, плавно. Будто изучающе и почти нежно. Постепенно ускоряясь и замедляясь. Ускоряясь снова и замедляясь опять. И этот контраст прошибает Антона насквозь, застилая пеленой глаза и стирая из памяти функцию "дышать".   Арсений смотрит на него снизу вверх и видит, как того мажет - как судорожно вздымается грудная клетка, как дёргается кадык, как мелко дрожат ноги от восходящих импульсов. Он считывает язык тела на раз-два и, интуитивно, понимает, что пора ускориться – начинает активнее пружинить на члене, насаживается глубже, постепенно увеличивая темп и продолжая взахлёб наблюдать за реакцией.   В голове набатом бьёт "пиздец, пиздец, пиздец!", в зад впивается край стола, который ритмично долбится об стену, и Антона от всего этого действа ведёт окончательно. Он громко стонет, срываясь на рык, совершенно не сдерживаясь - все равно никто не услышит, а даже если услышит – поебать. Сейчас не поебать лишь на человека, чей рот вытворяет невозможное. Он чувствует, как тело прошибает ток, как поджимаются пальцы на ногах, как дрожат веки, а низ живота пульсирует и сводит болью каждый раз, когда Арсений берет особенно глубоко и при этом гортанно стонет, пуская вибрацию по члену. Он ведёт себя, как ненасытный зверь: сосёт всё более интенсивно, смачно, жадно, одним словом - идеально, потому что знает, как надо, знает, как нравится, - крепко сжимая губы вокруг плоти и втягивая щеки в себя.   У Антона предательски подгибаются ноги и он готов сдаться, свалившись на пол ничком, но чужие пальцы впиваются в бёдра и держат уверенно-крепко, прижимая к столешнице. Темп становится быстрее и быстрее. Музыка долбит, сердце херачит, стол стучит в такт движениям. По венам течет нечто из адреналина, негрони и похоти, напрочь стирая границы и оставляя лишь голые инстинкты. Антон, весь пропитанный этой дикой смесью, запускает руку в черные волосы, сжимает затылок, исступлённо толкается навстречу бёдрами, жмуря глаза до красных точек и разрешая себе, наконец, сгореть в этом пожаре. В ответ Арсений начинает двигаться мощнее и резче, насаживаясь почти на всю длину; внизу мокро, горячо и узко и эти запредельные ощущения не оставляют шансов, выбивая наружу финальные стоны. Внутри все пульсирует, от надвигающегося оргазма. Антон лихорадочно толкается вперёд, из горла вырывается хриплый крик и он кончает в горячий скользкий рот, уронив голову назад и сжимая пальцы в волосах ещё сильнее, а другой рукой цепляясь за (теперь уже) окончательно разьёбанный старый стол, который в этот вечер видел и слышал так непозволительно много.