Традиции

Ему точно не нравится термин «взаимовыгодное сотрудничество», которое с таким поразительным упорством использует юдекс, но все никак не может отучить его от этого; от слова «партнерство» у него самого начинает дергаться глаз – а когда он предлагает не переводить их отношения в юридические термины, Нёвиллет смотрит на него с тем самым выражением лица, от которого все внутри скручивается в тугой ком.                Поэтому они сошлись на том, что их так называемые отношения никак пока не будут называться (правда, юдекса почему-то странно дернуло на слове «отношения», но Ризли предпочитает делать вид, что он ничего не заметил и это «ничего» его никак не тронуло).                У них свои личные традиции: Ризли блюдет их так рьяно, что ему порой самому становится от себя вначале страшно – а потом тошно. В самые черные моменты вспоминается брошенное когда-то в спину «судейская псина», но вместо ожидаемого негодования в душе почему-то поднимается нечто совершенно противоположное.                У них свои традиции; каждую вторую пятницу месяца Ризли тщательно вычищает стол от ненужных – и нужных, - бумаг, в авральном порядке завершает все дела (их традициям невольно начинают подчиняться и окружающие, к счастью, не осознающие, к чему готовится их руководство), принимает горячую ванну («Кипяток – это вредно для… - начинает как-то Сиджвин, но, натыкаясь на красноречивый взгляд Ризли, замолкает и хитро улыбается. – Я оставила мазь на столе на случай… ожогов». Порой Ризли боится ее даже сильнее, чем Нёвиллета) и остаток вечера проводит в томительном – отвратительном, - ожидании, бесцельно бродя по своему кабинету.                Ему нравится называть это традицией, потому что от этого слова нисходит незыблемость; лишь закрытый список обстоятельств непреодолимой силы может прервать привычный ход вещей, и Ризли знает этот список наизусть.                Ему в каком-то смысле даже нравится это самое отвратительное томительное ожидание, от которого все внутри переворачивается; он против воли то и дело кидает взгляд на дверь кабинета – что-то внутри тихо и обреченно говорит всякий раз, что он больше не придет, - раз за разом заваривает чай (и выливает его, потому что он успевает остыть).                Это тоже часть традиции.                За отпущенное время ожидания Ризли успевает накрутить себя до такой степени, что появление юдекса в его кабинете воспринимается как нечто богоподобное.                Хотя неверно.                Для Ризли – как минимум для Ризли, - юдекс если не богоподобен, то приближен к богам настолько, что порой становится физически больно на него смотреть.                По традиции Ризли позволяет себе отпустить пару тонких шуток – конечно же, юдекс их не понимает (или делает вид, что не понимает); по традиции завязывается ленивая, вялотекущая светская беседа, состоящая из общих вопросов, общих ответов и общих улыбок.                - Как поживает правосудие? – Ризли потихоньку отпускает свой собственный внутренний поводок после третьего красноречивого взгляда Нёвилетта – тот всегда начинает кидать долгие задумчивые взгляды на наручники, когда его терпение достегает предела, - и лениво улыбается, чуть сползая вниз по стулу – по этикету неприемлемо, а по их традиции – призывно.                Он касается нагретого от его тела металла – и это будоражит; наручники день изо дня напоминают ему, кто он и что он, однако каждую вторую пятницу они становятся его осязаемым ошейником – физическим напоминанием о том, кому он принадлежит на самом деле.                Когда-то он совсем глупо пошутил, что принадлежит теперь не себе, а народу Фонтейна в лице юдекса; Ризли вздрагивает каждый раз, вспоминая холодный, прожигающий до глубины взгляд Нёвиллета – а порой во снах ему слышится хриплое и невозможное «шлюха», так и не сорвавшееся тогда с губ юдекса. Больше так Ризли не шутит – и даже не допускает такой мысли, - но иногда нет-нет, да ловит черный, пропитанный откровенной грязной – греховной? – похотью взгляд Нёвиллета.                - Странный вопрос, - юдекс всегда выбирает место в углу софы; Ризли думает, что это специально, чтобы принять максимально вальяжный вид. Он оглаживает взглядом стройные ноги – внутри все мелко трясется от осознания, что скоро это все будет его, - на мгновение (специально) задерживается на голенищах сапог, - и только потом смотрит с открытой дружелюбной улыбкой на юдекса, надеясь, что в этот раз сможет прочитать хоть что-то по его безразличному взгляду.                Это похоже на помешательство, но Ризли уверен, что может понять мысли Нёвиллета по наклону его головы. Если бы он был нормальным – то его это бы напугало, но Ризли давно уже признался сам себе в своей ненормальности, поэтому только восхищается.                - Почему же? – Ризли демонстративно чуть разводит ноги – если бы вошел кто-то лишний, то не заметил бы никакого намека; быть может, отметил бы, что герцог ведет себя чересчур фривольно, но только и всего.                Для юдекса это – открытое приглашение; Ризли предлагает себя и терпеливо ждет ответа.                Это может быть едва заметный кивок; блеск в глазах; дрогнувшая на губах улыбка; какое-то двусмысленное слово.                Это тоже часть традиции, которую Ризли любит и ненавидит одновременно; он весь трепещет в предвкушении и ожидании, но в то же время он хочет продлить это томительное чувство ожидания, которое сладко сжимает сердце.                Он никогда не пытается выяснить, зачем юдексу это все нужно; он не хочет разочароваться, услышав ответ, а потому предпочитает жить собственным мнением, что юдексу это необходимо ровно по той же причине, что и ему.                Ризли позволяет себе почти что богохульную мысль, что он оказался достойным того, чтобы взять и принять контроль над самим правосудием; правда, в тот же самый момент Ризли боится и надеется, что Нёвиллет узнает об этой его крамольной мысли.                - Правосудие торжествует, - юдекс прикрывает глаза и Ризли тихо выдыхает – уже почти. Уже скоро. – Перед правосудием склоняются.                Ризли внутренне ликует, когда становится перед ним на колени.                - Склоняются? – он смотрит снизу-вверх, и в самом деле ощущая себя той самой судейской псиной.                Каменный пол больно упирается в колени, и даже не спасает брошенный пару месяцев назад ковер; Ризли закусывает губу, позволяя наручникам защелкнуться за его спиной – шевелит руками на пробу, и довольно выдыхает, понимая, что металл надежно держит запястья.                Его опутывает прекрасное липкое чувство собственной беспомощности; он притирается бедрами к лениво протянутым ногам юдекса, сквозь ткань собственной одежды чувствуя прохладную плотную кожу сапог, - и от этого ощущения хочется выть.                Ему кажется, что именно сейчас он свободен, как никогда.                Нёвиллет путает пальцы в его волосах; Ризли благодарно запрокидывает голову, прикрывая глаза, - он чувствует, как начинает ломить плечи от сомкнутых за спиной рук, чувствует, как затекают ноги и начинают болеть колени от холодного каменного пола, - но ощущение ледяных, как будто бы на краткое мгновение отрезвляющих пальцев Нёвиллета в волосах, поднимает его на столь головокружительную высоту собственного наслаждения, едва ли связанного с той черной похотью, что скручивается ядовитой змеей внизу живота, - что хочется выть от затапливающего счастья.                Ризли прижимается лбом к его коленям, заполошно дыша; юдекс единственный, кто достоин его слабости, и от этого осознания весь внутренний мир Ризли сжимается в пульсирующую точку, - эта мысль приходит к нему всякий раз и всякий раз озаряет его, подобно утренней звезде.                Он не просто склоняется и преклоняется перед правосудием – он обращает себя в его безропотного раба, позволяя юдексу вести его сквозь этот черный и непонятный мир за руку к тому, что можно назвать счастьем и гармонией с самим собой; Ризли чувствует, как Нёвиллет тянет его за волосы на затылке, принуждая запрокинуть голову так далеко, что начинает ломить шею.                Юдекс как будто бы механически и привычно проводит вначале большим пальцем по шраму под глазом; Ризли жмурится, обращаясь сплошь в это движение, - покровительственное, словно Нёвиллет осматривает очередную привычную вещь в кабинете.                - Подчиняйся, - тихо выдыхает Нёвиллет в губы Ризли, и тот с шумом вдыхает ртом воздух, согласно кивая – сумасшедше глядя на юдекса, который позволяет ему отпустить себя и обратиться сплошь в подчинение.                Власть юдекса распространяется по телу герцога крепости подобно наркотическому яду; Ризли чувствует, как звенят лопнувшие нити реальности, до того опутывающие его сознание сдерживающей сетью, - Ризли позволяет себе стать в каком-то смысле раболепным, но он от мысли, кто им повелевает, по телу разливается опьяняющий жар, сводящий с ума до дрожи.                Его бьет дрожь, подобная лихорадке; он бегает взглядом по нечитаемому лицу юдекса, умоляя – кажется, даже вслух, - его о том, чтобы тот дал согласие, но Нёвиллет невыносимо долго молчит, словно что-то выглядывая в его взгляде.                - Справишься сам, - бросает юдекс, откидываясь на спинку софы и лениво сжимая коленями плечи Ризли.                Это разрешение; Ризли зубами расстегивает штаны – это занимает непозволительно много времени, а на губах остается привкус теплого металла.                Мысль о том, что он, герцог крепости Меропид, повелитель темных глубин, ведет себя подобно тем, кто работает в борделях, нравственная и правительственная борьба с которыми ведется хоть и из тени, но на протяжении уже долгого времени, заставляет его стонать в голос, когда юдекс, нетерпеливо хмыкнув, кладет ладонь на его затылок и прижимает к своему паху сильнее.                Раз в две недели он позволяет себе отпустить себя и превратиться в комок обостренных чувств, стонов, шепотов и мольбы; Ризли с восторгом каждый раз осознает, что дальше стен кабинета ничего не уйдет, - и потом отпускает внутреннего пса с поводка, позволяя ему – себе? – насладиться своим хозяином.                - Глубже, - приказывает Нёвиллет едва дрожащим голосом, бедрами подаваясь вперед – Ризли давится, пускает совершенно по-шлюшьи слюни вокруг члена юдекса и жмурится до кровавых кругов перед глазами, когда начинает задыхаться под его напором. Язык совершенно не слушается; Ризли старается расслабить горло, буквально уговаривает себя дышать носом и не обращать внимание на собственное возбуждение, из-за которого он нервно ерзает, то и дело пытаясь свести ноги.                Ризли очень не хочется, чтобы все кончилось всего лишь минетом, потому что – с юдекса станется; такое уже было – Нёвиллет оставлял его вот так, возбужденным, распаленным. Уходил, поспешно сняв наручники и бросив что-то глупое в свое оправдание.                Ризли почти скулит, умоляя так не делать, когда чувствует пульсацию на языке.                - Стой, - юдекс почти отталкивает его, другой рукой сжимая собственный член у основания.                Ризли любуется им; он запоминает сведенные болезненно брови, красные искусанные губы, хватающие воздух, испарину на висках, - любовно отправляет эти изображения в глубины памяти, чтобы потом, когда их встреча сорвется из-за обстоятельств непреодолимой силы, перебирать их под покровом ночи.                - Ко мне, - Нёвиллет лениво хлопает рукой рядом с собой, с едва заметной улыбкой наблюдая за неловкими движениями Ризли.                Подняться получается не с первого раза; Ризли буквально мешком валится рядом с ним, шумно дыша, - он чувствует себя настолько грязным, что это даже прекрасно.                Нёвиллет делает вид, что вытирает слюну с его губ; на самом деле он только болезненно давит на губы, заставляя их краснеть еще больше, - и глубоко целует, выпивая его душу.                Иногда юдекс говорит, что его слюна в такие моменты подобна пьянящей черной отраве.                - Готов? – тихо спрашивает Нёвиллет, заглядывая в самую душу. Ризли пьяно кивает, тянется – целует изгиб шеи, шепча что-то про бога, - но юдекс оттягивает его, не позволяя оставить едва заметные метки.                Когда юдекс стаскивает с него брюки с нижним бельем и, тихо выдохнув, в одно скользящее движение опускается на его член, Ризли воет в голос – от невозможности сжать-прижать-вжать с той силой, с которой хочется ему.                Он знает – он уговаривает себя потерпеть, потому что юдекс лучше знает, как нужно; юдекс всегда приходит уже растянутым, что до дрожи в сведенных пальцах расстраивает Ризли, потому что он сам хочет растянуть его – заласкать пальцами и губами, довести до того же исступления, до которого Нёвиллет может довести его.                Когда-то юдекс пообещал, что позволит; в такие моменты, как сейчас, Ризли думает, что буквально живет этим обещанием.                - Терпи, - выдыхает Нёвиллет ему в губы, принимаясь плавно раскачиваться на его члене; Ризли до крови закусывает губы, заставляя себя не двигать бедрами, чтобы сильнее-глубже-быстрее. Он всматривается голодно в расслабленное лицо юдекса, который откровенно наслаждается медленными движениями, тихо и расслабленно выдыхая, - и внутреннее зверье, желающее лишь собственного удовлетворения, отступает, виновато опустив лобастую голову.                Ризли старается успокоить дыхание, Ризли старается привести мысли в порядок, но Нёвиллет, так не вовремя сладко сжимающийся на его члене и хитро улыбающийся, сводит все его попытки на нет.                - Хочешь? – Нёвиллет почти соскальзывает с его члена, оставляя внутри только головку, и смотрит прямо в глаза. Ризли чувствует, что ему даже не нужен ответ – юдекс и так все знает, - но все равно поспешно кивает.                Это больше похоже на сумасшествие, потому что после Нёвиллет как будто бы отпускает внутренние рычаги.                Ризли теряется в его укусах – он чувствует, что шея его расцветает кровоподтеками с весьма характерными отпечатками зубов; Ризли теряется в его чистом запахе, Ризли теряется в его низком гортанном шепоте на ухо, не понимания ни слова – но в восторге отзываясь на каждый звук.                Ризли кажется, что он растворяется как капля в море.                - Когда я… скажу, - рычит юдекс, даже не прикусывая – кусая, - мочку уха. Ризли согласен на все, потому что перед глазами уже плывет, а яйца пожимаются; очень хочется вцепиться зубами в загривок – подмять под себя, подчинить, войти быстро на всю длину, чтобы оставить метку столь глубоко, насколько получится. У него натурально чешутся зубы от невозможности укусить, и юдекс будто бы издевается – вжимает его лицо в изгиб шеи, шепча, что кусать нельзя.                Ризли беспомощно царапает зубами белую, едва прохладную, кожу, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слезы от невозможного желания.                - Давай, - покровительственно выдыхает юдекс, и Ризли с приглушенным восторженным стоном впивается в его шею – и спускает в него, чувствуя, с какой жадностью Нёвиллет сжимает его, пачкая его живот собственным семенем.                Ризли готов рыдать от этого опустошающего и всепожирающего взрыва; он буквально хнычет, сжимая зубы сильнее на шее юдекса – метка-метка-метка, - и ощущая, как вытекает из юдекса его семя.                - Отпускай, - командует Нёвиллет, и Ризли размыкает зубы – не сдержавшись, он широко мажет языком по отметинам от собственных зубов, урча, как всамделишный сытый пес.                Они сидят так какое-то время – юдекс то и дело содрогается, сжимаясь на обмякшем члене; он тяжело и глубоко дышит – Ризли жадно запоминает эти мгновения, ловит губами пряди его волос, пока боль в затекших руках не становится настолько сильной, что даже отрезвляет.                - Эй… - он недовольно ерзает, намекая.                - Да, - юдекс согласно кивает, едва морщась, когда соскальзывает с его члена. – Сейчас.                Когда наручники возвращаются на свое место на бедре Ризли, тот ощущает легкий укол недовольства – как будто дверь в мир, где он настоящий, захлопывается перед его носом.                Юдекс быстро приводит себя в порядок – его выдает лишь укус на шее, но Нёвиллет прикрывает его волосами; и помогает Ризли.                - Все в порядке? – тихо спрашивает он, беря в руки лицо герцога.                - Да, - выдыхает расслабленно Ризли, чувствуя приятную негу во всем теле. – Вы уже уходите?                По сложившейся традиции юдекс должен кивнуть, сослаться на неотложные дела – или на позднее время, - и покинуть кабинет, крепость и жизнь Ризли, заверив, что на днях навестит его вновь.                - Я планировал остаться на… чай, - юдекс прищуривается, склонив голову набок в ожидании ответа.                Ризли кажется, что тот задерживает дыхание на мгновение.                - Хорошо, - кивает он, надеясь, что Нёвиллет не заметил вспышку радости. – Я сейчас.