О таком не говорят

Они не признаются друг другу в любви. Незачем. Кому нужно это банальное «я тебя люблю?» Альба не говорит «я тебя люблю». Она придумывает отдельное заклинание, чтобы напарница больше не мучилась с непослушной гривой волос.  Альба не говорит «я тебя люблю». Она нервно шипит на «тупую маггловскую железку», но всё равно садится на мотоцикл позади Джен, потому что та обожает своё двухколёсное чудовище, и крепко хватается за талию, затянутую в чёрную кожу. Альба не говорит «я тебя люблю». Она с хорошо скрываемым презрением заходит утром в маггловский фастфуд, чтобы купить для напарницы омерзительно сладкую бурду со сливками, которую окружающие по недоразумению называют кофе. Альба не говорит «я тебя люблю». Она сидит на крыше министерства, скрыв себя чарами, и в приступе острой тоски пробует сигареты, которыми где-то далеко, в другой стране, дымит её неугомонная напарница. Кашляет, ворчит. Курит. Альба не говорит «я тебя люблю». Она врезается в чужое тело, вжимается с такой силой, что перехватывает дыхание. Целует, кусаясь, усмехается, сверкает глазами. Тянет за волосы, шепчет на ухо всякое… всякое. Альба не говорит «я тебя люблю». Она бросается наперерез чужому заклятию, понимая, что достигла предела и не успеет выставить новый щит. Она отдаёт свою руку за чужую — родную, роднее некуда! — жизнь, и это кажется ей не такой уж большой ценой. В конце концов, руки у неё две. Альба не говорит «я тебя люблю». Но ей и не нужно этого говорить.

𖤓𖤓𖤓

Они не признаются друг другу в любви. Кому это нахуй надо? Женевьеве надо, но она только внутри трепетная и романтичная, а снаружи колючки, скорлупа, доспех из агрессии и насмешек над всяким сентиментальным дерьмом. Женевьева не говорит «я люблю тебя». Она показывает свой город, каждый закоулок и закуток, знакомит со всем, что знает сама, чтобы Альба здесь не чувствовала себя чужой. Женевьева не говорит «я люблю тебя». Она привычными насмешками перетягивает на себя одну всё недовольство начальника во время очередного разбора полётов. Женевьева не говорит «я люблю тебя». Она выбивает для них два внеплановых выходных, чтобы отвезти свою чопорную английскую выскочку на тёплое побережье, и дарит там фамильный защитный артефакт, под завязку заполненный её собственной магией. Женевьева не говорит «я люблю тебя». Она соглашается на неожиданный перевод и едет в другую страну, потому что знает: это не страшно. Но сердце все равно бешено колотится от волнения. Женевьева не говорит «я люблю тебя». Она вновь добивается совместной работы с Альбой, чтобы, как раньше, каждый день ходить вместе на обед и обмениваться подколками. Женевьева не говорит «я люблю тебя». Она ищет и находит редкого, почти неуловимого специалиста по магическому протезированию даже по ту сторону океана. Она не стремится отдать Альбе долг или что-то такое же, это полный бред. Просто не может иначе. Ведь словами такое не говорят. Женевьева не говорит «я люблю тебя». Но смотрит так, что Альба не знает, куда себя деть от всей той отчаянной нежности, которую видит в чужих глазах.

𖤓𖤓𖤓

Они не признаются друг другу в любви.  И эта принципиальность начинает выглядеть глупо и по-детски. Слова всё чаще, все сильнее распирают, мешают дышать, рвутся наружу через плотно сомкнутые губы. «Я люблю тебя» задорно клокочет внутри, когда Альба в очередной раз играючи разносит тренировочный манекен. «Я тебя люблю» подступает к горлу, когда Джен опять колдует мощное невербальное заклинание, даже не шевельнув губами. «Я люблю тебя» мягким перезвоном колокольчика в голове, когда запах приторно сладкого кофе поутру разносится по всему кабинету. «Я тебя люблю» крутится на повторе, когда Джен на обеде подкладывает Альбе кусочек мяса поаппетитнее. «Я люблю тебя» зудит на языке, когда Альба закатывает глаза и язвит, но терпеливо отмачивает бинты на избитых в кровь руках Джен, чтобы предельно аккуратно снять их с подсохших ран. «Я тебя люблю» ворочается в груди, бьётся, стучит, трепещет, как колибри в ладонях, когда Джен мягко целует изящные тонкие пальцы, покрытые мелкими шрамами. «Я люблю тебя» готово сорваться на выдохе, когда после очередной беды они снова в порядке, и снова цепляются за руки, за спины, за плечи, держат друг друга в объятиях, будто мира вокруг больше не существует. «Я тебя люблю» читается в сияющих радостью глазах. — Без тебя у меня ничего бы не вышло, — звучит вместо этого. «Я люблю тебя» — отчаянный тихий шелест в чужую макушку. Патронус отправлен, помощь в пути, и остаётся только обнимать, пачкаясь в крови, баюкать в руках израненную напарницу — родную, любимую, драгоценную — и тихонько просить не оставлять, не уходить туда, где Джен до неё не добраться. «Я тебя люблю» одними губами — так безопасно, так никто не услышит, ведь в комнате посторонних нет. А та, кому предназначены эти слова, спит в кресле, положив голову на постель. Альба тихонько касается ее волос уцелевшей рукой.

𖤓𖤓𖤓

— Я тебя… — тело к телу, глаза в глаза. Между лицами горячее прерывистое дыхание с запахом кофе, на чужом языке — терпкий привкус табачного дыма. Пальцы сплетаются с пальцами, зубы кусают губы. Альбе, опытной авроре, талантливой ведьме и мастерице артефактов, почему-то страшно до дрожи, но она больше не может молчать. О своих чувствах хочется говорить, может быть даже громко, но это глупое ребячество, взрослые серьезные ведьмы себе такого не позволяют. Не позволяют же? — И я люблю тебя, — хрипло шепчет в ответ Джен, потираясь носом о её нос. Альба вздрагивает и замирает; сердце бьется так, что пульс отдается в голове, и кровь рокочет в ушах. — Ты… уверена? Джен как-то напряженно хохочет, уткнувшись в плечо Альбы, и та медленно расслабляется. — Ты совсем дурная, что ли? Конечно. Джен тоже потряхивает, осознаёт Альба, когда успокаивается. Ей тоже страшно.  «Как же я тебя люблю» думает Альба, и тут же, не успев подумать, открывает рот. — Я тебя люблю. И Джен обнимает её ещё крепче.