Между нами рассвет, чувства, момент

Череда мягких, не перетекающих совсем во что-то глубокое, поцелуев окутывала абсолютно каждую частичку сердца теплом. Рассветные лучи майского солнца преломлялись сквозь кухонные окна своей светлой мягкостью прямо под кончики пальцев, кажется, только чтобы непередаваемой близостью желтых бликов перетечь от тела к телу и рассыпаться по чужой коже. Аарон поддавался его прикосновениям, таял под руками и доверительно млел, иногда тихо-тихо довольным мыча в поцелуй. Кевин знал, что у него совсем не выходит скрывать неудержимую улыбку, ведь Аарон ее, конечно, чувствовал – он легонько бил Кевина пяткой одной из обхватываемых бедра Кевина ног, на что получал улыбку другую, еще более дурацкую и дурную. Аарон тогда фыркал прямо в поцелуй, сбивая их единственный – за исключением прикосновений губ – источник звука в полностью бесшумной кухне. Комната, полная лишь светлой глади раннего утра, погружала: превращала в отблески, в частицы, незаинтересованные, легкие, простые. Собственная бесполезность в реалиях целой вселенной зеркалила их через призму момента так, что становилось абсолютно неважно все за пространством пяти утра этой кухни. Весь смысл концентрировался в них, между ними и в паре сантиметрах вокруг. В сверкающих переливах мая, запутавшихся солнцем в прядях светлых Аарона волос. В медовой патоке сладких для кончика языка глаз. В нежных поцелуях, в объятиях одними лишь прикосновениями, в короткой встрече взглядами, стоило Кевину для любования отстраниться совсем ненадолго. Аарон гладил его по загривку пальцами обеих рук, щекотал дыханием и касался вздымающейся грудью, притянувшись в близость обратно, когда решил, что Кевину достаточно уже на него смотреть. «Пялиться», – так бы Аарон это назвал. Его любимое, терпкое резкостью для описания взгляда Кевина слово, будто Кевин действительно мог представлять опасность одними своими глазами. Кевин это правда самым преданным обожал, как и все-все-все в Аароне. Сейчас, завтра и всегда. Каждую секунду, минуту, каждый день. А особенно.. в это растянувшееся – уже нашедшее себе место в памяти фантомной в будущем ностальгией под кожей – мгновение. Кевин зарылся носом в чужую шею, вдыхая. Это утро пахло до забавного смешно: Аароном, а через него же и Кевином самим. Прохладная хвоя, пусть даже сквозь вечную сладость любимого тела, совсем не ассоциировалась со скорым приближением лета, розовой желтизной по синему дереву кухонного гарнитура и россыпью едва заметных веснушек, выгорающих по кончику носа и щекам Аарона каждый год к концу весны. Кевин запомнит это – как концентрат их открытой в личной интимности тишины. Эту бесшумность озвученного одними лишь действиями банального счастья, блаженного, правильного, верного. Это абсолютное доверие – самый-самый высокий пик важности в их любви. Это – то самое, связывающее их невозможными физически, но точно ощутимыми рассветными частицами в одних касаниях друг к другу – безоговорочное желание здесь и сейчас быть.