suteki

      

***

      Итачи сидит на полу, скрестив ноги, и терпеливо повторяет слова, выговаривая их чётко, размеренно, словно на вкус пробуя каждую букву, давая младшему брату возможность повторить за ним, уловить звучание, ощутить его на своём языке. Он смотрит, как Саске нахмуренно морщит носик, будто бы сердится, но на самом деле просто сосредоточенно вслушивается, изучает движения его губ, старается понять. — Ма-ма, — медленно произносит Итачи и ласково улыбается, наблюдая, как Саске шевелит губами, но не спешит повторять, словно что-то внутри него сопротивляется этому выбору. Микото и Фугаку сидят рядом, с улыбками наблюдают за детьми, ожидая, что вот-вот Саске скажет что-то, чего ждут от него родители, чего ждёт сам Итачи. Но когда младший брат, наконец, открывает рот, звук, сорвавшийся с его губ, оказывается совсем не тем, что они ожидали. — Нии-сан! Итачи зависает, тихо вздыхает, не сразу осознавая, что услышал, но его губы трогает тёплая, искренняя улыбка, не требующая слов. Микото с удивлением прижимает ладонь к губам, Фугаку хмыкает, но в глазах у него мелькает радость. В комнате на секунду повисает тишина, будто бы все, даже стены, впитывают в себя этот момент, запоминая его навсегда. — Умница, — шепчет Итачи, склонившись к брату, и ладонью осторожно проводит по его мягким волосам, — но теперь давай попробуем ещё что-нибудь? Но Саске вдруг недовольно ёрзает, забираясь к нему на колени и утюкиваясь носом в грудь, будто в поисках укрытия, тепла, чего-то родного, того, что есть только у него одного. — Саске, — с мягким упреком произнес Итачи, но руки сами собой крепче сжимают его маленькое тельце, позволяя устроиться удобнее, прижаться, спрятаться. Младший довольно смеётся, цепляется пальчиками за его рубашку, и, кажется, совершенно не собирается слезать. Микото с любовью качает головой, Фугаку отворачивается, но уголки его губ всё же приподнимаются в слабой улыбке. — Саске, скажи ещё что-нибудь, — чуть тише, почти шёпотом просит Итачи, опуская губы к его макушке. Но Саске молчит. Только сильнее жмётся к нему, будто бы это и есть все слова, которые ему нужны. Итачи, не задумываясь, наклоняется и осторожно целует его в лоб, принимая этот молчаливый ответ таким, какой он есть — безоговорочным, чистым, единственно верным. Он осторожно проводит ладонью по маленькой спине брата, медленно, размеренно. Саске, уютно устроившийся у него на груди, довольно вздыхает, тёплым, доверчивым комочком прижимаясь ещё сильнее, будто сам воздух вокруг него становится мягче и теплее, стоит лишь оказаться в объятиях Итачи. Фугаку, наблюдая за этой сценой, скрещивает руки на груди и качает головой, но в голосе его нет ни строгости, ни настоящего недовольства — только сдержанная, привычная суровость, за которой прячется слабый оттенок мягкости. — Саске уже пора бы научиться говорить не только это слово, — отмечает он, бросая взгляд на жену, чьи губы трогает лёгкая улыбка. — Ты же обязательно научишься, да, кроха? — негромко спрашивает Итачи, склонив голову ближе к брату, и в его голосе нет ни малейшего сомнения, только ласковое терпение и уверенность в том, что всё придёт в своё время. Саске, не поднимая глаз, даже не размыкая век, лишь сонно кивает, будто подтверждая: да, он обязательно научится, но не сейчас, не в этот момент, когда так тепло, так спокойно, так правильно. Микото вытягивает руку, касаясь ладонью щеки младшего сына, и тихо смеётся, глядя, как его дыхание постепенно замедляется, становится ровнее, глубже. — Зато он может звать брата, — шепчет она, но в голосе её слишком много нежности, чтобы это звучало хоть немного укоризненно. Фугаку снова отворачивается, скрывая что-то похожее на улыбку в уголке губ, но в его взгляде, в том, как чуть мягче стали линии лица, невозможно не заметить, что и он — пусть и не вслух — проникается этим моментом, проникается их связью. А Саске зарывается носом в ткань рубашки Итачи, обнимает его так крепко, как только позволяют маленькие руки, и, уже почти проваливаясь в сон, тихо, но так искренне, так по-настоящему бормочет: — Нии-сан… Итачи лишь гладит его по спине в ответ, запоминая это мгновение, потому что каким-то шестым чувством он знает — оно бесценно.

***

      Спустя несколько лет, когда младший брат уже вполне уверенно говорил, складывал предложения, осмысленно рассуждал и даже умудрялся спорить, Итачи осознал одну простую, но довольно неожиданную истину: то, что раньше казалось милым и трогательным, превратилось в нечто совершенно иное, почти в проблему, из которой, казалось, не было выхода. Саске по-прежнему был его неотступной тенью, появлялся рядом быстрее, чем Итачи успевал выдохнуть, с каким-то врождённым чутьём находя его даже в самых неожиданных местах. Если он делал уроки — Саске устраивался рядом, приваливался плечом, лениво шевелил ножками и беззастенчиво заглядывал в тетради, будто ему непременно нужно было знать всё, чем занят старший брат. Если Итачи помогал матери по дому — младший беспрекословно следовал за ним, как маленький хвостик, вис на руке, цеплялся за пояс его одежды, и так же уверенно чувствовал себя, забравшись к нему на спину, уткнувшись лбом в плечо, словно был самым естественным продолжением его самого. Но настоящая беда пришла совершенно неожиданно. Однажды, вернувшись из садика, Саске с самым невинным, но в то же время каким-то до жути осмысленным выражением лица подошёл к нему и, сложив руки за спиной, весело объявил: — Мой альфа! Итачи, который в этот момент читал книгу, даже не сразу сообразил, что услышал, машинально переведя на него взгляд. — Что? — переспросил он, слегка склонив голову набок. — Ты мой альфа! — с той же бодрой уверенностью повторил Саске, лучезарно улыбаясь. Микото, стоявшая неподалёку, не сдержалась и прыснула со смеху, отец тоже едва заметно качнул головой, прикрыв рот ладонью, а вот сам Итачи, хоть поначалу и усмехнулся, почувствовал странный холодок, пробежавший по спине. Саске был ещё слишком мал, чтобы понимать смысл сказанного, но с его упрямством можно было безошибочно предсказать, что он зацепится за это так же, как когда-то за «нии-сан». Итачи тогда попытался сделать вид, что ничего не произошло, но, увы, было поздно. С тех пор, как только он появлялся на горизонте, Саске неизменно встречал его звонким, наполненным радостью и неподдельным обожанием возгласом: — Мой альфа! Если сначала это всех смешило, то вскоре смех в доме сменился привычкой, и теперь на это никто даже не обращал внимания, кроме самого Итачи, которого эта ситуация начинала всё больше тревожить. — Саске, — как можно мягче начал он однажды, когда младший снова подбежал к нему, потянулся вверх, требовательно уцепился за его рукав и повис, подобно крошечной обезьянке, полностью уверенной, что её поднимут на руки. — Ммм? — с ожиданием посмотрел на него младший, похлопав ресницами. — Кроха, я твой брат, нельзя называть меня своим альфой, хорошо? — Нет, ты мой альфа! — с той же уверенностью ответил Саске, будто это было единственным вариантом, даже не подлежащим обсуждению. — Нет, кроха, зови меня нии-сан, а не своим альфой, — терпеливо повторил Итачи, разжимая его пальчики и аккуратно ставя на пол. Саске поджал губки, сложил руки на груди и демонстративно нахмурился. — Если я твой альфа, значит, ты будешь меня слушаться?— решил зайти с другой стороны Итачи, надеясь на логику. Но младший был не так прост. — Нет! — выпалил он, притопнув ногой и сложив губки бантиком, — Просто мой альфа, и всё! — Но… — Всё, не говори со мной. Итачи несколько раз моргнул. Саске разворачивается к нему боком, надменно задрав подбородок, надувает щёки и всем своим видом показывает, что с ним так не разговаривают. Итачи в отчаянии оглядывает мать, но та лишь кокетливо прикрывает рот ладонью, с видимым удовольствием наблюдая за этим маленьким представлением. Фугаку открывает газету, пряча лицо, но по тому, как слегка подрагивают уголки его губ, становится ясно — он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. А Саске, плотнее прижавшись к нему, снова с довольным видом устраивается у него на коленях, болтает ножками и с улыбкой выдает: — Мой альфа. Итачи глубоко вдыхает, про себя понимая: отучить младшего брата будет… непросто. Слово «непросто» не совсем точно отражало то, с чем Итачи столкнулся. Он думал, что со временем всё изменится, что эта детская привязанность, выраженная через слово «альфа», растворится в других, более взрослых проявлениях. Но когда Саске, несмотря на свою восьмилетнюю сущность, продолжал упорствовать, называя его так, словно это было совершенно естественно и логично, Итачи, как бы он ни пытался иначе, осознал, что никакие усилия, ни слова, ни даже мягкие попытки направить брата на «правильный» путь не приносят должного результата. Саске не просто продолжал звать его «своим альфой», он сделал это своей визитной карточкой, его личной привилегией, неотъемлемой частью того, что складывалось между ними в их особенной и не всегда понятной другим связи. Итачи, хоть и пытался создать определённые границы, заставить брата осознавать, что его место — это не только альфа, но и старший брат, не может не признать — он был бессилен. Но самое удивительное и почти обескураживающее заключалось в том, что Саске, по-настоящему уверенный в своем праве на это обращение, не просто продолжал использовать его, как если бы это было привычным и простым жестом, но и умудрялся этим манипулировать, подчиняя себе старшего брата, как бы не желая осознавать, что именно с этим на самом деле связан весь его неуёмный, порой капризный характер. Итачи не знал, как ему относиться к этому. Сначала он воспринимал всё с улыбкой, игнорируя, как Саске с гордостью, не скрывая своего чувства превосходства, заявлял ему: — Нии-сан, ты, как мой альфа, должен заботиться о моем комфорте! И правда, поначалу это казалось забавным, не более того, всё в духе беззаботного детского недоразумения, которое было даже мило. Но вот теперь, когда Саске достиг восьми лет, и все его взгляды и претензии стали куда более осознанными, Итачи начал ощущать, как тяжело ему даётся сохранение равновесия. Несмотря на то, что Итачи, в глубине души, порой чувствовал себя в силах остановить брата, что он мог бы поставить на место этого бесконечно уверенного в себе восьмилетнего мальчишку, что он мог бы мягко и твёрдо объяснить ему, что нельзя быть настолько властным и всесильным по отношению к старшему, что брат — это не только защитник, но и тот, кто заслуживает уважения, а не подчинения, он всё равно продолжал делать так, как сказал Саске. С улыбкой, слегка вздыхая, он выполнял каждое его требование, каждый каприз, каждое «пожелание», несмотря на то, что внутри у него с каждым разом всё больше копилось смятение, растерянность, а порой и непонимание. Саске, с каждым днём становясь всё более уверенным в своём праве управлять старшим братом, проявлял всё больше своего характера. Он не стеснялся приказывать, требовать, показывая, что именно он, несмотря на свою молодость, был тем, кто руководил их маленьким миром. И каждый раз, когда Итачи позволял себе забыть на мгновение, как всё это важно для его младшего брата, Саске с озорной улыбкой снова и снова напоминал, кто здесь настоящий «альфа». Ситуация, постепенно набирающая напряжение, достигла своего апогея, когда Саске исполнилось десять лет. Это был тот самый возрастной рубеж, когда ребёнок уже начинает формировать более чёткие представления о мире и о своём месте в нём, а также, как оказалось, об отношениях, которые он строит с окружающими. Саске не просто продолжал называть Итачи своим «альфой», но теперь, с ярким блеском в глазах и по-настоящему осознанно. Он заявил, что однажды выйдет за него замуж. Это слово, «замуж», прозвучало как удар по нервам, как гром среди ясного неба, рушащий хрупкую границу, которую они пытались выстроить в своем отношениях с детства. Все, кто находился в комнате, замерли, и в воздухе повисла тягостная тишина. Родители, сдавленные непониманием, на мгновение оказались в плену собственных мыслей. Микото, пытаясь скрыть свою растерянность, нервно посмеялась, но смех её казался напряжённым, неискренним. Фугаку, человек, который всегда старался быть уверенным, обладающим твёрдой рукой в воспитании своих детей, теперь буквально растерялся. Его лицо стало выражением не столько замешательства, сколько беспомощности, и, кажется, ему в голову пришла единственная мысль — объяснить Саске, что между братьями, даже в их тесной связи, не может быть подобного. Но как это сделать, не нарушив тот хрупкий мир, который Итачи и Саске построили друг с другом за все эти годы? Фугаку, пытаясь сохранить авторитет, с усилием выдавил из себя что-то похожее на спокойствие и сказал, глядя в глаза своему младшему сыну: — Сынок, ты же понимаешь, что Итачи — это твой старший брат. Он не может быть твоим мужем. Мы не ругаемся, а стараемся научить тебя, что есть... другие отношения с другими людьми, — его голос дрогнул, когда он заметил, как глаза Саске сузились в знак непонимания. Мальчик не сдвинулся с места, продолжая стоять с тем же решительным видом, который Итачи так часто видел в его глазах. Саске упрямо надувал губки, и его взгляд был полон упрёка, как будто его авторитету по праву принадлежала роль ведущего в их маленьком мире. Он, казалось, совершенно не замечал попыток Фугаку обнять его, чтобы вернуть спокойствие в атмосферу, и вместо того, чтобы опустить взгляд, Саске только нагло поджидал ответа. Его маленькие руки поднялись, и с гордостью он произнёс, почти не обращая внимания на произнесённое: — Нет, мне все равно. Я женюсь на Итачи. Он — мой альфа. С каждым словом растерянность взрослых нарастала. Фугаку вновь посмотрел на Микото, и их взгляды пересеклись на долю секунды, но не встретились в том понимании, которое они, как родители, могли бы ожидать. — Саске, — с усилием проговорил Фугаку, пытаясь исправить положение, — Ты… так нельзя, солнышко. Мальчик вдруг нахмурился и, кажется, в его глазах что-то переменилось, он обиделся, словно его самого предали. Его лицо, ставшее таким серьёзным и взрослым, теперь пронзил лёгкий, почти незаметный, но всё же болезненный взгляд. Саске отвернулся, развернувшись к отцу спиной, и, по видимому, попытался продемонстрировать, что больше не будет слышать то, что ему не нравится. Тогда Фугаку, отчаявшись в словах, выпрямился и с видимой нерешительностью снова заговорил: — Ну... да-да, Итачи — твой альфа. Ты прав. Итачи, наблюдая за этой сценой, не мог не рассмеяться. Смешанный звук его смеха был одновременно облегчением и почти трагической ироничной ноткой. Он не знал, что делать с этим. Все эти годы он сдерживал то, что происходило между ними, скрывая глубокие чувства и привязанности, пытаясь подстроить их в рамки отношений братьев. Но теперь, когда всё начало выходить из-под контроля, когда всё стало обостряться, он не мог просто игнорировать это. Саске, тем временем, сделал то, чего Итачи давно ждал, — запрыгнул ему на спину, обвив руками шею и весело заговорив: — Когда мы поженимся, нии-сан, ты будешь носить меня на руках, — сказал он, в голосе его звучала игривая, почти детская уверенность. Итак, снова вернулась та мягкая весёлая улыбка, исполненная той самой неизменно сильной привязанности, которую они испытывали друг к другу с самого детства. Итачи, не выдержав, улыбнулся ещё шире. Ему стало ясно, что с этим невозможно ничего сделать, что Саске продолжал тянуть его в этот мир, где всё, кажется, становилось всё более замысловатым, где их общая судьба, хоть и была осознанной, становилась гораздо более сложной. И, несмотря на всю абсурдность ситуации, Итачи чувствовал в груди невероятное тепло от того, что Саске по-прежнему был рядом, даже если мир вокруг уже не понимал их.

***

      Прошло три года, и за это время многое изменилось, но одна неизменная детская уверенность в Саске продолжала оставаться незыблемой, как бы ни пытались объяснять ему окружающие. Итачи, хотя и привык к странным выходкам младшего брата, всё равно чувствовал, как напряжение нарастает, когда Саске, словно не замечая взглядов, снова и снова поднимался к нему, обвивая шею и прижимаясь. Его руки, такие ещё маленькие и тёплые, как будто не знали усталости, всегда находили в Итачи опору, и тот не мог отвернуться от этого желания, несмотря на усталость. Саске уже был старше, теперь ему тринадцать лет, он должен был бы понимать, что такое правильно, а что нет. Но, несмотря на возраст, несмотря на этот период взросления, Саске всё так же не мог избавиться от этой привязанности, от этого крепкого чувства, которое тянуло его к брату. Даже когда родители переглядывались, а соседи весело хихикали, наблюдая за тем, как Саске, совершенно не обращая внимания на осуждающие взгляды, снова и снова прыгал на Итачи, обвивал его как ребёнок — он продолжал это делать с тем же самодовольным видом, ибо был уверен, что всё было правильно. И если кто-то пытался его упрекнуть, он просто прижимался еще сильнее, игнорируя слова и взгляды, с полным спокойствием и готовностью отстоять свою правду, даже если она была не так уж и проста для понимания. Итачи не знал, как реагировать. Он всегда знал, что привязанность брата не просто детская прихоть, но что-то большее, что с каждым годом становилось всё более запутанным, тяжёлым и трудным для их обоих. Тем не менее, Саске с каждым годом становился не просто старше, но и умнее, хотя до сих пор оставался в том состоянии, в котором был много лет назад — все его чувства, мысли, привычки и слова, были привязаны к старым, неизменным убеждениям, не поддающимся логике и здравому смыслу. — Кроха, как долго ты будешь называть меня своим альфой? — иронично спросил Итачи однажды, стоило Саске снова произнести это слово, теперь уже не с такой серьёзностью, как раньше, а с лёгкой издёвкой, как будто это было частью какой-то шутки. Саске ответил, нахмурив лоб, с лёгким усмешкой на губах: — Пока не женюсь на тебе, — передразнил он старшего брата, но в его голосе не было того наивного уверенного звучания, что раньше. Сейчас это было скорее из разряда игры, такого редкого, почти невидимого компромисса, когда он старался с улыбкой выйти из положения, но, несмотря на это, его взгляд оставался твёрдым и непоколебимым. Итачи, удивлённый такой лёгкостью, не смог сдержать широкую улыбку. Он знал, что Саске уже осознаёт, что некоторые его действия — это просто детские прихоти, что когда-то эти игры должны были закончиться, но, тем не менее, то, что было для всех странным, продолжало быть для Саске чем-то абсолютно естественным. И это создавало в Итачи странное, болезненно сладкое чувство: он не мог остановить этот поток привязанности, этого безумного и наивного влечения, которое Саске не отпускал, как бы взрослым он ни становился.

***

      Саске было пятнадцать, и его тело вступало в самые распрекрасные годы расцвета, когда каждый его шаг был наполнен неприкрытым соблазном. Он уже давно привлекал внимание альф, а те, в свою очередь, не скрывали своего интереса, порой бросая на него взгляды, полные вожделения, но для Саске эти взоры были ничем, они не имели никакого значения, как дождевые капли, бессмысленно падающие на камни — неизбежные, но не оставляющие следа. Он не видел их. Не хотел видеть. Для него был только один человек, и он дожидался этого человека каждый день, с нетерпением. Он садился в его машину после школы, зная, что по ту сторону сиденья будет тот, кто всегда был его опорой, его защитником, его альфой, его самым верным спутником — Итачи. Как только Саске устраивался в кресле и закрывал дверцу машины, его мысли стремительно теряли всякую заботу о мире вне. Только Итачи, только его присутствие, — успокаивающее и вечное, точно тихая и спокойная река, в которой можно утонуть и при этом не утратить себя. Они ехали молча, поглощённые простотой момента, но когда машина остановила свой ход у дома, Саске, уже предвкушая, что случится дальше, резко вскочил с места и, не дождавшись, пока Итачи выйдет, подскочил к нему, залез на спину с такой лёгкостью, словно это было самым естественным жестом на свете. Он обвил свои руки вокруг шеи Итачи, почувствовав тепло его тела, и, не раздумывая, прикоснулся губами к его щеке, оставляя нежный поцелуй, который был и чувственным, и непринуждённым, как всё, что они делали вместе. Старший, как всегда, не сказал ни слова, лишь улыбнулся и продолжил идти в дом, чувствуя, как младший брат крепко держится за него, как вторая половина его собственного существа, не желая отпускать, не в силах расстаться с этим моментом даже на мгновение. Когда они вошли в дом, Итачи привычно присел на кровать, чтобы снять обувь, и не удивился, когда, как всегда, Саске ловко, без колебаний, обвив его талию своими ногами, словно естественным образом становясь частью его. Это было что-то само собой разумеющееся, как дыхание — не требующее усилий и не нуждающееся в объяснении. Саске уже сидел на нём верхом, обвив его шею руками и медленно, неспешно поцеловав его в нос, а затем в лоб, оставляя на коже братца тёплый след, словно на коже Саске росли лепестки, которые могли бы распускаться только рядом с ним, под его защитой. Но это не было ничего удивительного — Саске всегда был тактильным, всегда таким ласковым и податливым рядом с Итачи, ведь вся его нежность находила себе место только в этом контакте, в этом постоянном физическом присутствии брата. Он ложился ему на грудь, как это делал всегда, закрывая глаза и ощущая, как Итачи, несмотря на свою холодность и сдержанность, принимает это без единого словесного жеста, а лишь мягким движением руки, поглаживающей его волосы. Саске был таким ласковым, таким тёплым и покорным в своей привязанности, потому что рядом с Итачи можно было быть по-настоящему собой, не боясь ни осуждения, ни боли, только получая непрерывную заботу, которая отдавалась в каждом взгляде, в улыбке, в движении и касании.

***

      Прошёл ещё год, и в жизни Итачи, как обычно, каждый день был предсказуем — рутинный, спокойный, размеренный. Он, как и всегда, после своих пар заезжал за младшим братом, забирал его с учебы, не задавая лишних вопросов, потому что всё в их взаимоотношениях было уже давно установлено: ожидания, привычки, молчаливые договоренности. Но в этот раз всё пошло не так, как обычно. Саске, усевшись на переднем сиденье, сразу начал вести себя нехарактерно, словно это был совершенно новый человек, с которым Итачи ещё не научился общаться. Младший не просто прижимался к нему, а буквально тянулся, его глаза были странно мутными, взгляд — то ли затуманенным, то ли остёкленным, а нос, который он случайно поднес к плечу Итачи, почти болезненно и настойчиво терся о его кожу. Итачи внимательно окинул брата взглядом, что-то резкое и болезненно отчётливое сжало его сердце. Он знал, что этот момент настанет рано или поздно, но не был готов к тому, чтобы пережить это так просто, — поэтому мчался домой, максимально ускоряя движение. Итачи был сосредоточен только на одном — на том, как его брат терял силы с каждым мгновением, и как его запах становился всё сильнее, настолько, что альфа почти физически ощущал его вокруг себя. Когда они наконец достигли дома, Итачи, не размышляя ни секунды, быстро подхватил Саске на руки, чувствуя, как тот вялым телом прижимается к нему, потерянный и ослабевший. «Ненавижу этот запах», — хотел было подумать Итачи, но вместо этого его сердце заполнила невыразимая забота и решимость, которую он до сих пор скрывал за холодной маской. Саске, с трудом подняв глаза на него, невнятно забормотал: — Нравится... твой запах, Итачи, — его голос был слабым, но в нём была такая искренность, что старший не мог не почувствовать внутреннюю боль. Брат, ослабевший от своей первой течки, в таком состоянии был совершенно беспомощен, и его слова, его чувства... Они стали частью этого жестокого и одновременно трогательного момента, который невозможно было остановить. Итачи ощущал, как его собственные чувства сливаются с этим запахом, с тем, что Саске так обострённо переживал. Его мягкие пальцы, как бы невзначай, погладили волосы брата, а он осторожно перенёс его в дом, с каждым шагом ощущая не только тяжесть его тела, но и этот всепоглощающий запах. Он аккуратно уложил Саске на его кровать, его пальцы, будто касаясь чего-то хрупкого, коснулись края одеяла и он поспешил отойти, стараясь вернуть себе хоть немного контроля. Ему нужно было принести брату воды, успокоить его, восстановить между ними баланс, который теперь казался столь хрупким. Только когда Итачи поднялся с места, Саске, точно по наитию, прервал его движение, резким жестом усаживая обратно, прижимая к кровати. Старший отчетливо почувствовал, как его тело напряглось, а сердце сжалось, потому что брат, не говоря ни слова, прижался к нему лицом, его дыхание горячо ложилось на шею Итачи, заставляя тот моментально забыть о всех мыслях, кроме одной — Саске. Его руки, мягкие и нежные, скользнули по плечам Итачи, будто касаясь самой его сути, того, что Итачи старался держать под замком, и всё же не мог избежать. — Моя альфа… — прошептал Саске, и эти слова проникли в самую душу Итачи, заставив его кровь забурлить, а тело вновь затрепетать в уязвимости, которой он так боялся. Этот момент был полон иного — того напряжённого тягучего чувства, которое всегда переполняло Итачи в присутствии Саске, с каждым жестом, с каждым прикосновением становившееся невыносимо реальным. Всё внутри Итачи кричало, что он должен оттолкнуть его, сделать шаг назад, но как можно было это сделать, когда Саске целует его в щеку, оставляя на коже горячий след, а его феромоны, невидимые, но ощутимые, срывают последние барьеры, заливая всё тело Итачи огненной волной желания, отчаяния и безысходной борьбы за контроль. Он сглотнул комок в горле, с трудом сдерживая дрожь, которая влекла его, будто его самого притягивала невидимая сила. Итачи почувствовал, как его пальцы невольно, почти на автомате, схватили Саске за запястья, сжали их в тисках, пытаясь вернуть себе хоть немного воли. Он открыл глаза, пытаясь говорить, но его голос, сбившийся, стал едва слышным, когда он, уже не скрывая растерянности, попытался успокоить его: — Возьми себя в руки, Саске. Ты же знаешь, что это... нельзя. Однако Саске не оставил ему выбора. Он затыкает Итачи губами, сжимая его лицо своей рукой, отдавая ему единственный жест контроля. Его взгляд, полный решимости и чего-то, что невозможно было понять, устремился прямо в глаза Итачи. В этих глазах было всё — и желание, и безжалостная решимость, и, может быть, что-то ещё более сложное, что альфа не решался понять. Саске не отводил взгляда, и в этот момент, между ними, воцарилась тишина, которая заставляла Итачи терять всякое ощущение времени и пространства. Он знал, что больше не может отступать. Итачи молчал, не двигаясь, застыв в мгновении, когда младший неуклюже, с какой-то наивной решимостью, вновь прижался губами к его уголку рта. Этот поцелуй, несомненно, был далёк от совершенства, неуклюжий и неумелый, будто Саске сам не знал, что он делает, и куда он должен себя деть, пытаясь найти место для себя в этом напряжённом, растянутом до предела пространстве, которое они с Итачи заполнили в один момент. Омега всего лишь тыкался губами, оставляя за собой лишь отчаянное желание, с которым не знал, как справиться. Итачи терпеливо наблюдал, как Саске скользит по его коже, а его нерешительные прикосновения заставляют его сердце сжиматься, а дыхание застыть в груди. В какой-то момент, не выдержав этого беспомощного напряжения, Итачи, сам не замечая этого, сжал его запястье в своём, сильном, но деликатном хватке, вытаскивая его из этого беспокойного кокона растерянности. Он приподнял лицо брата к себе, и их губы встретились — в этом поцелуе уже не было места нерешительности. Итачи целует его настойчиво, но красиво, с каждым движением языка и губ раскрывая всё больше и больше того, что было скрыто глубоко внутри. Он чувствует, как их дыхания переплетаются, как его губы скользят по мягким, чуть влажным губам Саске, как они сливаются в единое целое, и эта невыразимая близость, это неутолимое желание, которое они оба так долго скрывали, наконец-то находит свой выход. Он мягко втягивает нижнюю губу Саске, позволяя себе глубже провести языком по ней, наслаждаясь каждым дюймом этой страсти, этого слияния. Младший, уже полностью растворившийся в своих чувствах, наконец-то не только отдаётся ему, но и, как по наитию, устраивает свои руки на его плечах, пытаясь раствориться в этом едином пространстве, где Итачи становится его миром. Тело отзывается на каждое прикосновение, а его собственные сливаются с феромонами Итачи, насыщая воздух, оглушая их обоих, заставляя их нервные окончания дрожать и вибрировать в унисон. Итачи, не отрываясь от него, наблюдает, как тронутые эмоциями ресницы Саске подрагивают, как его кожа покрывается мелкой испариной, свидетельством этого невыразимого накала, что воцарился между ними. Он видит, как брат, неудобно сидя, мелко дрожит от напряжения, от нежности, от всего того, что оказалось слишком большим и слишком интенсивным для их обоих. Каждая дрожь, каждый взгляд, каждая неровная вспышка в их обмене феромонов, в их обмене мыслями и желаниями, объединяется в нечто невыразимо живое, что затмевало всё остальное, что существовало в их мире, и теперь они просто были частью друг друга. Итачи, все еще ощущая на губах жар их поцелуя, в последний раз, с громким причмоком, отстраняется, оставляя Саске, пленённого этим моментом, в мире их обмена чувствами. Он аккуратно укладывает его на кровать, опасаясь нарушить хрупкость этого момента, и, не спеша, устраивается рядом, позволяя телу омеги ощутить его присутствие, его тепло, его дыхание, которое уже становится неотъемлемой частью их пространства. Всё между ними так медленно и плавно растворяется в этом мире, где нет места ни шуму, ни лишним словам — есть лишь он и Саске, переплетённые в этой нежности. Итачи не делает ничего, кроме как аккуратно скользит рукой по его спине, гладит его плечи, как бы утешая, охраняя его от всего, что могло бы снова вывести из этого состояния умиротворения. С его губ срывается невесомый поцелуй, плавно касаясь края уха, и он нежно целует Саске в щеку, в скулу, снова и снова, оставляя на коже тёплые, почти невидимые следы любви и заботы. С каждым поцелуем Итачи впечатывает в омегу своё присутствие, своё обещание быть рядом, поддерживать, не отступать, несмотря на всё. И вот, когда наконец его губы замирают у его уха, он шепчет, с мягким, почти невесомым прикосновением: — Всё хорошо, кроха, я буду рядом. Омега кивает, это явно успокаивает его, заставляет расслабиться в этой безопасности, которую Итачи, сам того не осознавая, создаёт своими прикосновениями, своей лаской. Тот устраивается поудобнее, укладываясь рядом с Саске, чувствуя, как жар его тела постепенно успокаивается, как тяжесть его напряжения уходит, точно растворяется в этом укрытии, где нет ни боли, ни тревоги. Итачи, в свою очередь, продолжает окутывать его своим запахом, который окончательно смешался с чужим — стал сладким и горьким одновременно, тягучим и тёплым, как жизнь, которую они оба строят в этом мгновении. Каждый поцелуй, легкий жест, каждый взгляд альфы, — всё это впитывается в омегу, растворяется в нём, и теперь феромоны Итачи, густые и насыщенные, становятся естественной частью их близости, успокаивая и, как бы, закрепляя этот момент вечности. Омега выдыхает феромоны брата, освобождаясь от напряжения, отпуская все страхи и оставляя их где-то далеко, не имеющими теперь силы. Саске, чуть ли не в полусне, медленно поворачивается к Итачи, его глаза, полные сонного замешательства чуть приоткрыты, но всё же в них мелькает какая-то неясная искорка, как последний проблеск сознания, пытающийся зацепиться за что-то, что, возможно, станет ответом на его непроизнесённый вопрос. Он задерживает взгляд на лице Итачи, который, чувствуя его сомнение, уже смотрит на него с улыбкой, что всегда тянет за собой океан тёплых и уверенных эмоций, которые омегу так успокаивают и на которых он, как на хрупком утесе, всегда может удержаться. Саске поднимает руку, чтобы коснуться плеча брата, его пальцы, ещё не привыкшие к движению, касаются кожи Итачи и в этом жесте читается отчаянное желание получить подтверждение, хотя бы словесное, что всё это действительно реальность, что, несмотря на всю эту бурю чувств, он теперь может быть уверен, что всё будет именно так. — Теперь ты точно мой альфа, нии-сан? Итачи, не колеблясь ни секунды, с той самой ласковой улыбкой, которую Саске уже успел полюбить, подтверждает его вопрос одним простым словом: — Да, — это слово вырывается из него как обещание, как клятва, что теперь всё, что было между ними, останется, что его роль, его место здесь — точно отведены, что Итачи здесь, рядом, чтобы не дать омеге исчезнуть в неведомой туманной мгле сомнений. Не говоря больше ни слова, альфа берёт его в свои объятия.