Das geht so tief

1998

– Флаке, постой! – догнав собирающегося после душа клавишника на послеконцертное собрание с пиротехниками, Линдеманн придержал за руку в узком проходе коллегу. – Ещё есть десять минут, нам нужно каждый раз обсуждать этот номер отдельно с тобой. Это очень важно больше не из-за технической стороны, ты понимаешь, о чём я. – Хорошо, Тилль, но мы бы могли поговорить в гостинице после, – Лоренц, зажато, но связно выпалил, вспоминая, что в который раз они безоговорочно делят комнату на двоих и в принципе всё безоговорочно происходит. Их невероятное взаимопонимание. Вот только с этих пор Тилль абсолютно прав, говоря о том, насколько, в общем-то, это важно. – Ты же знаешь, потом не до этого будет, потом – девочки и всё связующее, – хлопнув по плечу Флаке, вокалист гортанно посмеялся в конце фразы, пытаясь разрядить обстановку, глядя на едва пришедшего в себя клавишника, но тут же снова, положив вторую руку на другое плечо коллеги, Тилль продолжал. – Теперь серьёзно. Возгорания мы обсудим позже с пиротехниками. Со Шнайдером снова отдельный пункт... Я тебе сделал больно? Вероятно, дернул резко, либо ты наоборот от толчка оступился и ударился? Лоренц вдыхая и выдыхая резже, чем обычно, до сих пор ощущает эту мелкую дрожь, осознавая, на что, собственно говоря, он осмелился. – Кристиан, – только Тилль мог называть его имя так по-особенному, что Флаке терялся от этого ощущения, словно юноша, который не имеет никакого жизненного опыта. Однако, позади него практически обретение целостной профессии, целая история с музыкальной группой, сомнительное для себя начало новой (уже с пятилетним так-то стажем). Будучи мужчиной тридцати лет: щуплым, неловким, он, по сути, своей смелостью вышел на новый уровень, вывел свою группу, прежде всего и в том числе. – Прошу: всё, как есть, без отклонений и преуменьшений. Флаке раскрыл ворот рубашки, и чуть слева, ближе к середине на шее действительно виднелось покраснение. Собрав себя в кучу, настроившись на детальный постконцертный разбор, клавишник проанализировал: – Ошейник, видимо, имеет брак, шов не по середине, здесь вот и очень остро врезается при любом движении поводка. Возле тумбы был выступ, пошёл бы я чуть медленнее, когда ты меня подозвал, смог бы обойти и приземлиться мягче, легко ударился голеностопом, синяк есть, но травмы нет. В это же время мне показалось, что я передавил идущую трубку к твоему фалоимитатору. – Да, получилось не сразу, уже заканчивался припев… – задумавшись, продолжил Тилль. – Спасибо, что рассказал. Ошейник заменим, на тот, что пошире, который ты перед выездом одобрил. Отходи от синтезатора чуть раньше, можешь уже полностью спускаться, сделаем вид, что сперва ты сам ко мне на зов подошел, дальше уже буду тянуть на себя за поводок. Лоренцу стало вдруг снова «по себе», вернувшись в привычное русло постконцертного состояния, когда адреналин окончательно спал, уступая полноправное место здравому рассудку. – Вот так, нельзя молчать, если что-то происходит. Нам надо больше говорить, после каждого выступления, – отстраняясь и пропуская – целенаправленного направляющегося до их разговора – Флаке к мизансцене. – Всё лежит намного глубже, чем ты думаешь. Они в целом-то много разговаривали, насколько позволяла их скромная общительность, говорили о поэзии и прозе, теории музыкальной составляющей, Линдеманн брал у клавишника их группы уроки игры на фортепиано. Туры были бесконечными, время – неисчисляемым, развлечения – не чем-то однобоко особым.

***

2024

… Но какому-то глобальному этапу рано или поздно приходит конец. В это было невозможно поверить, пусть никто точно не мог сказать насчёт дальнейшего: в этот последний день предпоследнего, снова же, летнего месяца. Вода, смывавшая грим, где-то местами копоть, всю эмоциональную составляющую сокрушительного вечера, унесла с собой будто бы всё это время. Тилль куда-то торопился, он в принципе, отдалился за последние десять лет, лишь раскрываясь перед коллегами своей лирикой, от которой пусть безмолвно, но у каждого из оставшихся пятерых сокрушалось что-то, нечто и много всего внутри. Лишь сейчас перестало от того, что осознание настигло быстрее, чем могло бы быть в другой раз, в другое время, когда все, в общем-то, были на тридцать лет моложе. Пауль не стеснялся своих эмоций, с горечью улыбаясь, подошёл к Флаке, обнял, на что получил безусловный ответ, потрепав ритм-гитариста по его ныне фирменной прическе, и отпустив того к явно назревающего серьезного, будто бы личного разговора с Рихардом. Собирая сумку, Флаке не вслушивался в довольно разряжающие обстановку привычные шутки в сторону всегда молчаливого Оливера от Кристофа. Вставая с колен, кивнул головой коллегам о своей готовности выдвигаться на афтерпати по случаю завершения Stadium-Tour. Разговоры как-то сошли на «нет», всё действительно лежало гораздо глубже, и мужчина, который давно принял себя и осознал, приближаясь к шестому десятку, всё равно ощущал эту незавершенность и опустошённость, будто бы было, что сказать ещё. Обманывать себя никто не стал, скрывать что-то тоже, вероятно, лишь спрятать куда-то далеко и практически забыть. Ничего, в общем-то, не поменялось, ничего не способно ни Флаке, ни его пройденных через все возможное и невозможное коллег больше, в принципе, удивить. В приближающемся шуме начинающегося веселья сильные руки приостановили направляющегося в центр зала Флаке. Клавишник не успел собраться и перенастроиться снова для чего-то серьезного, не успел ничего сказать, как глубокий, уже чуть хрипловатый гортанный голос настойчиво спрашивает первым: – Как ты? Всё хорошо? Музыка заиграла громче и Лоренц лишь убедительно с улыбкой кивнул. Потрепавший его за волосы Тилль наклонился к уху и стараясь внятно, чтобы быть услышанным сказал: – Поговорим? Не сейчас, через неделю, пару часов у меня будет прежде, чем начнутся репетиции моего тура. Кристиан не успел ничего ответить, отдавшись во владения этого летнего вечера с группой, всеми членами команды, где-то даже фанатами, помня, что сокрушительное утро очень близко.

***

Видимо, август не был слишком благоприятным в столице как по расписанию, по истечении огненной жаркой энергии любого концерта группы Rammstein. Флаке успел только проскочить мимо первой капли дождя, заходя в помещение, поднимаясь в студию, где заканчивал настройки Линдеманн, изменившись на чуть менее сосредоточенное настроение, увидев Лоренца. Будто бы, в общем-то, ничего и не закончилось, не хватало только ещё четверых, но клавишник быстро разгоняет внутри эту тоску, как все свои несуразные и неуместные, как ему самому до сих пор кажется, эмоции и ощущения. – Не волнуйся, здесь никого нет и ближайшие два часа не будет, – присаживаясь на диван в углу и приглашая жестом Флаке, Тилль уверенно, но осторожно продолжает. – Говори мне всё, что ты хочешь сказать. Я знаю, что последние десять лет игнорировал, отдалился, но я безумно ценю всё время до этого. Время до своей тотальной зависимости. Время, которое было приемлемым, когда всё познаётся в сравнении. Время, которое, так или иначе, изменило их самих до неузнаваемости, пусть люди не меняются по своей сути. Лоренц лишь скупо рассмеялся, принимая кружку горячего чая из рук певца, который с трудом смог выдавить ответную и приветливую улыбку, зная, что, на самом деле, не так открыто получается всё, как раньше. – Не знаю, с чего и начать, – поставив кружку, отхлебнув, чуть взмахнув руками Флаке. – Ты же знаешь, что можешь говорить мне всё, что угодно. Захочешь ли только… Захочешь ли принять меня, после всего, что было и происходило. – Да, мы были невероятно близки, – задумавшись, о чем-то другом, менее уверенно проговорил Лоренц. – Доверие никуда всё равно не делось, ушли только года и всё, что с ними. – Что-то было ещё? Ты всё больше развиваешься как писатель, я очень горд за тебя, за твою смелость тогда, за твой подход сейчас, – без пафоса, всё также прямолинейно говорит Линдеманн. – Расскажи мне о том, что лежит у тебя глубоко, и я смогу поделиться тем же с тобой. Похоже, действительно, прозаик и поэт ищут взаимного вдохновения, где-то в незакрашенной и в закрашенной соответственно седине друг друга, но Флаке давно это всё видит совершенно иначе. – Сейчас я не переживаю за себя, не жалею себя так, как это можно подразумевать. – Ты никогда себя не жалел, о чём ты? Если ты о чём-то, что было ранее, сейчас самое время сказать, ты вновь заговорил о доверии, – серьёзно посмотрев в глаза коллеге сквозь привычные за столько лет очки, Тилль ожидаемо настроен выслушать ответ. – Обо всём этом, почему ты отдалился. Тема довольно деликатная, я не хотел бы портить наши отношения. Столько лет, я же могу называть всё ещё другом, да? – Кристиан, – Тилль нахмурился, напряженно облокачиваясь на спинку дивана. – Мы себя определяем, все шестеро, как даже гораздо большее, чем просто друзья. – Мне сложно, бывало, заговорить с тобой, когда ты под кайфом, я хотел всегда избегать любых разговоров, – вдруг уверенно выпалил Флаке. – В этом только дело? – безрезультатно всматриваясь в опущенные глаза, Линдеманн резко продолжил. – Ты знаешь, я не хотел бы это обсуждать, но я прошу прощения – если эти слова что-то будут для тебя значить – за то, что был крайне отвратительным. Всё равно это из уст певца прозвучало мягче. Он редко, когда мог злиться на своего приятеля, если только это не рабочие преткновения, в которых вся группа, в принципе, сотрясалась. Бывало, что все шестеро продолжали также в турах делить номера по два человека, хотя, со временем, такие возможности почти сходили на нет. Им бывало спокойно друг с другом в самых отчаянных для жизни группы ситуациях, только с личными справиться они друг для друга были практически не в состоянии. Разговоры ушли. Первое время Флаке пытался всё ещё понимать Тилля, даже пытался протягивать руку помощи, пока не осознал, что она была и не нужна. И никакие смелые выступления, качественно отработанные номера не смогли заставить говорить про что-то совершенно иное Линдеманна и Лоренца. – Ты помнишь те две ночи? – больше риторически вернув Флаке в это время и комнату начал Тилль. – К сожалению, я помню мало, что. Начало 2000-х, кажется, Испания, невменяемая горячка их вокалиста от запрещенки, от чего Флаке содрогался иногда, всё ещё вспоминая те серьёзные времена. Как ещё будто бы юношеское представление о грузном сильном человеке, в прошлом спортсмене, не могло, но начало в один момент плыть, постепенно, продолжая лишь оправдывать Тилля. Только тогда Флаке было далеко не двадцать, но пусть ещё и не сорок. – Я знаю, помню лишь то, как ты всегда за меня переживал, пусть словесно и вообще никак этого не показывал, – преодолев желание закурить, смог продолжить открыто Тилль. – Я также помню, что было на третью ночь после этого, – проявив желание продолжить, начал Лоренц. – Кроме того, как тебе стало намного лучше. Как минимум из-за того, что кто-то был со мной, и был со мной – именно ты. Они заснули на одной кровати, Флаке было действительно страшно, но то, что вокалисту стало намного лучше, давало надежду на блестяще отыгранный концерт следующим вечером. Не только, разумеется, это. – Я думал, ты спал, я не знаю, мне следует ли только сейчас просить за это прощения. Было что-то, что-то необьяснимо глубже, чем то, что происходило на сцене. Привыкшие ложиться в постель полностью обнаженными, Тилль проснулся среди ночи с колом стоящей твердой плотью, и это не было тем фаллоимитатором на сцене, и прямо здесь, впереди него спал худощавый коллега, друг, очень близкий человек, расслабленный в его внезапных ночных объятиях. Когда пелена спала, желание никуда не делось. Лежа на боку, упираясь каменным естеством меж ягодиц Флаке, Линдеманн, поддаваясь отчаянию довольно сильно для расслабленного ото сна и кошмарного внезапного пробуждения толкнулся пару раз. В миг осознав, что он только что сделал, размеренно выдохнул, выпутавшись с перекрученного бледного одеяла с гостиничным запахом и ароматом вожделения, осторожно встал и тихо ступая пошёл в душ. – Нет, и я не буду врать, что… в тот период мне казалось, что я что-то начал испытывать к тебе, – вынырнув вновь из воспоминаний, Флаке, резко выдохнув, продолжил. – Меня всё то время это сводило с ума, когда эти наши выступления – пусть они были чуть раньше, в прошлом туре – наложили этот внезапный отпечаток. У меня и до этого были личные проблемы, пока я не встретил свою фрау Лоренц, но я никогда не пробовал и не предполагал, что это может дойти до такого. Это было не просто дикое желание. Оно сошло быстрее, чем что-то большее. – Ты мне ничего не сказал, хотя, я же просил говорить тебя только о выступлениях, сам поставил будто бы эти рамки... – без шокированного принятия очевидных, казалось бы, для Линдеманна когда-то вещей, смог без дрожи в голосе поддерживать дальше этот разговор Тилль. – Ты сам прекрасно понимаешь, – или тебе этого было не понять – что бы это за собой повлекло. Я справился с этим, мне всего лишь показалось и именно так я стал думать. Ты всегда бы расположен ко мне, очень добр, даже во всеобщих наших скандалах в отношении меня ты никогда не позволял лишнего, будучи… не только обычно в трезвом уме. Но в ту ночь ты был исключительно трезв. – Ты как всегда поступил правильно. Догадываться – это одно, другое дело – слышать это. Флаке… Ты невероятно сильный человек, за что и заслужил очень многое – всё то хорошее, что есть у тебя сейчас. – И твоё внимание? – Лоренц сдержанно улыбнулся. – Я бы никогда не стал. – Знаю, – наклонившись вперед, легко похлопал по напряженному плечу из-за особенности строения опорно-двигательного аппарата и осанки клавишника. – Данное... взаимодействие как раз в то время подошло бы нашей сладкой парочке гитаристов. Такое телесное взаимодействие, выплескивание всех желаний и противоречий очень бы им подошло и даже сыграло на пользу. Здесь явно обстановка немного разрядилась под скованный смех мужчин, всё ещё будучи коллегами, но Флаке не решался продолжить мысль. – Ты сейчас говорил не об этом, – первым посерьёзнел Тилль, подразумевая понятное «не о физике, не о телесности». – А, всё-таки, хотел бы? Чтобы я это сделал, или чтобы ты это сделал со мной. Именно при Лоренце Линдеманн, при их разговорах один на один, не в счет общих с группой, никогда не выражался так откровенно пошло, заменяя яркие прямолинейные слова (не как в песенной лирике) на более подразумевающиеся. И этот вопрос вовсе не содержал какой-то насмешки, Флаке не прошибло током от этого – всё давно, вероятно, прошло, осталось позади, пусть память никуда не делась. – Да, – честно продолжил Кристиан. – Тогда были довольно трудные, местами ужасные времена, я бы хотел, мне будто бы нужно было это, также как на сцене, знаешь, хотя то наличие чувств подразумевает обратное. Сейчас прекрасно понимаю, что образы в песнях и на выступлениях – это не то, совсем не то, что я мог бы получить: такой эффект в реальности, но я хотел бы, да. Возможно, я думал, что это подобное взаимодействие выбило из меня это всё темное и ужасное, мысли и ощущения, хотя, конечно, это только казалось так. – А я бы хотел, но не так, – вдруг спокойно начал Тилль. – Не был бы я безукоризненным гетеросексуалом, я позволил бы тебе самому это с мной сделать. Мне казалось, что я не могу никому дать такую нежность, но тебе бы смог в ответ, или даже... просто так. Хотел бы получить её, я же всю жизнь об этом только лишь мечтал. Поэтому ты думал и думаешь, что я сейчас или даже тогда – смею осуждать тебя? Нет. Нет, это просто лежит глубже, как и всё это время лежало, делало больно, оказывается, ранило. Флаке смотрит на Тилля уверенно, спокойно, спустя более двадцати лет, понимая, что никогда не боялся подобных разговоров. Если только их отсутствия, что и происходило потом. – Насколько тебе было больно? – не ожидая резкого прекращения разговора, продолжает Линдеманн. … в тот период и после всего этого. – Я даже не смогу тебе сказать, – не задумываясь, спокойно и уверенно говорит Флаке. – Столько времени прошло, ты снова меня спросил, я смог ответить. В этом никогда не было чего-то такого сверхъестественного. Больнее всего было то, что ты перестал меня спрашивать и мы перестали разговаривать. Тилль взял паузу, нажав на кнопку чайника, встал с дивана, пройдя пару метров, и вернулся назад, обдумывая и анализируя всё услышанное. – Я до сих пор руководствуюсь страстями и желаниями и в целом, не получал, чего хотел. Я всё ещё тебя люблю, ну, ты понимаешь, не так, как об этом пишут наши коллеги: писатели и поэты, но глубже, всё равно, основательнее, безоговорочно. Я ценю тебя и то, что ты был и есть в моей жизни. За то, что изначально всё между нами было гораздо глубже. Где-то местами больнее, острее, пусть и прошло слишком много времени. – Взаимно, – улыбнулся Флаке и, кажется, за окном, на улице посветлело. – Я не смею обо всём этом забывать, это было ярко, это было каждый раз для меня… каким-то открытием, чего не ожидал бы никогда от себя. Тилль снова решительно встал, приглашая Лоренца к себе в объятия, потрепав того привычно по волосам, широкой ладонью прижимая щеку и целует в противоположную, чуть устало, видимо, осознавая уже другой возраст, смеется по-доброму, не смея делать что-то не в соответствии с его отношением к такому же, спустя столько лет, худошавому, щуплому клавишнику их давно прогремевшей группы. – Успешного тебе тура, много сил, энергии, – находит руку вокалиста Флаке, уверенно сжимает. – И воодушевительного женского присутствия, – закончив за коллегу Линдеманн, глубоко рассмеялся, ловя искрящийся взгляд Лоренца, от которого уже заранее на сказанное получив взглядом безусловное согласие. – Не могу обещать всегда быть на связи, ничего не могу обещать, Флаке, но, обязательно мы станем дальше поддержкой и проводниками нашего словесного творчества. – Обязательно. Этого я бы всё ещё хотел и гораздо больше. Будто это много значит, на самом деле – много. Глубже, чем кажется. Оно лежит в сознании слишком давно и слишком глубоко.