Strange addiction

–Бери рому! — Раздаётся истеричный крик откуда-то снизу, сопровождающийся периодическими покачиваниями. Пушкин шипит и судорожно пошатывается, крепкие плечи поэта с трудом удерживают вес товарища. –Пущин, l' imbécile, быстрее... Рыжий худощавый парнишка с трудом дотягивается до полки, стучит стеклом, нечаянно шуршит подолом рукава кителя о темное дерево, наконец опускает бутылку в руки Данзаса и аккуратно слезает с Александра. Ровный профиль красиво сияет в пыли, витающей в воздухе. Вздернутый кончик носа морщится, когда тот улыбается. Алкогольный напиток внутри бутыля шаловливо булькнул. Слегка припрыгнув и стукнув каблуками ботфортов о паркет, Иван улыбается, хлопая кудрявого юношу по плечу. –Mon cher, прости за неаккуратность, — Бледные тонкие губы Пущина изящно касаются смуглой щеки поэта, оба парня растягиваются в улыбке от того прекрасного зрелища в то время, как Константин кривит гримасу отвращения, — Maintenant, reposons-nous!

***

Учёба для Николая никогда не представлялась сложной. Юноша всегда с отличием закрывает все зачёты и сессии, с огромным рвением добивается лучших оценок: выполняет все домашние задания чуть ли не на год вперёд. Лицей не заменяет ему дом и никогда не заменит. Пока все ученики отдают предпочтение кутежам и развлекалкам, Романов грустно обводит веселящихся мальчиков глазами, вздыхает, жалеет, но стойко продолжает держать осанку. Нутро так и подталкивает на срыв, стук ботфортами о паркет, ощущение влаги дождя на бледных щеках, громкий смех, совсем как у трактирного пьяницы. Но стержень уже давно затянул его корсет из вечного одобрения элиты общества и не дает сделать ни одного свободного вздоха. На деле фамилия «Романов» в детстве напоминала ему клеймо. Тебе выжигают на боку свой номер, и теперь ты должен всю жизнь непременно соответствовать критериям, что обязательно предписаны для животины этой породы. Тяжёлый груз ответственности наковальней давит на хрупкие плечи, заставляет вечно помнить о том, кто он, зачем учится, кого он представляет и что понесут за собой его, казалось бы, самые мелкие оплошности и шалости. Вот и сейчас с огромной завистью в печальном взгляде Николай штудирует образ неизменного трио весельчаков. Подушечки пальцев неприятно саднят: конечно, вжиматься ими в жесткую кору дерева уже около десяти минут — не самая лучшая идея. "Пущин, Данзас, Пушкин, Пущин, Данзас.." — Вертится каруселью в голове. Николай, не осознавая, лепечет фамилии по слогам, большое внимание уделяя первому в его порядке. Вглядываясь в черты Ивана: его неловкие повадки, изящную спину, длинные, и, вероятно, мягкие на ощупь волосы, Романов все сильнее и сильнее кусает нижнюю губу. Он не знает, что делать с этим странным чувством; не знает, как поступить, и тем более, охарактеризовать ощущения. Все что он понимает — это пылкое отвращение под ложечкой, когда Ваня неожиданно прикасается губами к Александру. Пущин, Данзас, Пушкин... Эти фамилии вечно встречались где не надо, явно преследуя, а где надо выставлялись в весьма плохом свете. Романову было плевать на такого рода нарушения, он же не стукач, верно? Больше всего по отношению к этим троим он чувствовал неумолимую тягу: подойти, поговорить, стать главным героем следующей проделки. Получить одобрение от Пушкина вообще заоблачные мечтания: может, Романов когда-нибудь удостоится чести главного бунтовщика Лицея? –Николай Павлович! — Резко окликивают парня, и он боязливо дёргается, неужели не увидел как к нему подскочила эта обезьяна? — Пойдем с нами, nous boirons! А ты пробовал гоголь-моголь в царских покоях? А ром? — Романов не заметил как Пушкин давно придерживает его за плечи, ведёт к двум своим друзьям, что-то радостно рассказывает и продолжает задавать тысячу вопросов за одну миллисекунду. Голова, честно, пошла кругом, но Николай сумел выдавить улыбку, глубоко вздыхая, словно мирясь со всей внезапно возникшей неприязнью, — Раз не пробовал дома, попробуешь в лицее! — Пушкин весело хохочет, подводит его в небольшую беседку. Друзья резко испарились, видимо, за другими ингредиентами для напитка. Солнце игриво выглядывает из-за деревьев и зелёной растительности, нагло пробирается сквозь шатеновые кудри поэта. Романов морщится от света и прикрывает глаза рукой сверху. –S'il vous plaît, aucun deuxième prénom n'est requis. — Кивает он в полупоклоне, скорее не из уважения, а из-за того, что Александр был ниже его на голову. — Я такой же как и вы, Сашá. Пушкин становится медленнее, хитрым взглядом резвых голубых глаз оценивая выражение лица Романова. Бледная, ужасно чистая кожа странно сияет при золотом свете солнца. Длинные ресницы закрывают почти весь взор — какого цвета у него глаза? Александр не видит. –Ты, конечно, такой же, но предков царей мы не имеем, — Пожимает плечами тот, наконец сообразив что хотел сказать, и ехидно ухмыляется, тыча пальцем в изящную грудь, — А ещё нас можно обидеть и не оказаться в последствии на эшафоте. — Почти заговорщески шепчет тот, — А еще- Николай не со всей силы отталкивает Пушкина и поджимает губы. Жгучая обида застилает всю грудь и голову. Александр пошатнулся, оказавшись прерванным. –С чего ты решил, что я какой-то царский сынок? Ты думаешь, всех кто мне не нравятся, казнят? — Романов с ярости щурится ещё больше, уже не смотря на солнце. В нос ударяет горечь, глаза щипают. Пушкин знает, что это больная тема, но тем не менее, всегда имеет желание пройтись по ней. Он постоянно что-то лепечет про особое отношение к нему со стороны учителей скорее из зависти, как полагал Романов, ведь сам Александр таким расположением не мог похвастаться и в помине. –Mon Dieu, прекрати пожалуйста. — Александр глубоко вздыхает, теперь раздраженный не хуже Николая, — Я надеюсь, ты всего навсего юлишь, говоря о том что к тебе и к нам у всех отношение равное? — Пушкин не перестает лезть на рожон — везёт ещё, что на дуэль не вызвали. –J’ai moi-même gagné ce respect!— Рвано вырывается у Романова возглас, руки больше не слушаются, поэтому обе кисти сжали плечи поэта до такого больно, что Александр прищуривает и глухо шикает. Пушкин запустил детонатор, заставил взроваться внутри у Николая то, что давно лежало под грудой забытых чувств еще с момента поцелуя Пущина. — Пока ты разбойничал, хамил и целовался с мужчинами, я строил репутацию. Каждый получил своё. Воцарилась недолгая, совершенно напряженная пауза. Николай слышал, как шелестя по свежей траве, приблизились ещё две пары ног. Пущин, напрочь испортив свое миловидное выражение лица, хмурит брови и приоткрывает рот. В сердце блеснула надежда на сострадание с его стороны. С чего он захотел от него жалости? Бред! Данзас остается позади, не желая встревать в разборку, потому что уже еле стоит: Романов успел догадаться, что за пазухой у того был готовый алкогольный коктейль, и, вероятно, уже более чем наполовину выпитый. Пьяный взгляд парня изо всех сил старался не косить. Серые глаза Вани, удивительно трезвые, мечутся из стороны в сторону: то к Саше, то к Николаю. Бледные губы на остром лице вот-вот должны задрожать, но юноша стойко набирает воздуха. Взгляд остановливается на Пушкине. –Саш, пошли. Глухой хлопок. Иван, потрепав кудри поэта, прижимает к себе. Когда тот припадает к груди Пущина, Александр уже не кажется язвительной бомбой: кажется, Ваня обладает шикарным талантом укротителя, либо Пушкин был от него без ума. Разомлев, как дворовой котенок, в чужих объятиях, Саша что-то мямлит, долго и поэтично, но разобрать Романов смог только: "Прости, Коля." В этих стенах Колей он ещё не значился. Никогда. И в авантюры его не звали больше. Никогда.

***

Лицейские года прошли одним махом. Никто и подумать не мог, что эти шесть лет пролетят как приятное мгновение, мимолетное видение и... –...Гений чистой красоты! — Раздаётся громкий возглас Пушкина, что забрался на стол и вещает свои последние творения всем на радость. В огромном банкетном зале слышится хохот, чувствуется аромат алкоголя и пьяниц, запах вкусных явств и вздор молодых умов. Никто не думает о том, чтобы печалится, пусть и принимают тоску по юношеским годам такой, какая она есть. Все выпускники одеты празднично, на некоторых плечах почётные ленты пестрятся красным цветом — такой удостоился и сам Николай. За прилежность! Приятная музыка расслабляет, остатки шампанского в бокале ещё больше развязывают язык. Пушкин загорланил новое стихотворение, а у Романова уже уши вянут: к самим стихам претензий нет: это невероятно; но выслушивать на каждый праздник эпиграммы про этот бренный мир — уже не комильфо. Статный парнишка невзначай смотрит на противоположную сторону стола. Пущин сидит и как никогда восхищенно глядит на Александра снизу вверх. В почти бесцветных глазах играют искры и фейерверки, стоит только Саше появится на горизонте. Глупая, но такая изящная улыбка перманентно задержтвается на вытянутом румяном от алкоголя лице. –Иван! — С тяжёлым сердцем кричит Романов, пытаясь вырвать товарища из, по всему видимому, влажных мечтаний о поэте, — Peut-être qu'on peut sortir? J'en ai marre de cette poésie! Пущин невесело вздергивает бровь, пожимает плечами и мотает головой в неопределённости. –Саша дочитает и пойдём! — Едва успевает взглянуть на Николая Ваня, как его взгляд снова обращается к Пушкину. Поднимается ещё больший шум, оркестр зазвучит громче, бокалы бьются в бесконечных тостах. –Он потом за нами увяжется! Хочу тет-а-тет поговорить! — Не угомонившись, произносит все так же громко Николай, отхватывая крупный глоток спиртного, забыв про все навязанные династией правила приличия. Пущин резво оглядывает его, кажется, закатывает глаза и встаёт из-за стола. В груди опасно затрепещала нежность и злость одновременно: кончики пальцев медленно немеют. Романов не торопился вставать. Он задумчиво отодвигает свой стул, промаргивается, поправляет ленту... –Ну ты идешь? Он скоро поэму читать начнёт! Там важно! — Внезапно вопит ему на ухо товарищ, и Николай ошарашенно хватается рукой за левую щеку. От Ивана пахнет шампанским, но он опять не удосужился быть пьяным: Романова же размеренно, но верно, ведёт по этой извилистой тропе хмели. Николай ничего не говорит, лишь судорожно мотает головой.

***

Прихватить бокал спиртного на балкон - наилучшая идея, которая пока коснулась мозга наследника. Двое молодых парней стоят на небольшой террасе, слушают тишину, птиц, сверчков. Вдыхают прохладный воздух чистого, но такого тёмного неба. Пущин стащил у кого-то трубку: неловко курит, через каждые три затяжки ужасно кашляя. Николай пьёт, добиваясь беспамятного состояния. –Так как вы сдружились? Внезапный вопрос разрезает тишину — Ване только удалось сделать удачную затяжку. –С Сашенькой? — Пущин невинно оборачивается, вопрошая, видимо, не заметив своего противно-влюбленного тона. Неужели не обойтись без уменьшительно-ласкательных, хотя бы в присутствии не такого близкого друга им, как Данзас? Едкий пар долетает до Николая, и императорский сын невольно морщился: глаза успели заслезиться. — Не знаю, так вышло велением Господа, наверняка. Среди всех однокурсников, еще на вступительных, мы выбрали друг друга. –Выбрали? — Николай уже не смеет скрывать своей подступающей тошноты. Медово-янтарные глаза давно прожгли бы спину Пущина, если б могли. –Выбрали. — Улыбающиеся губы снова обнажают ровный ряд зубов. Романов готов поклясться, что одна улыбка Пущина светит так ярко, как не светит ни одна лампада, ни одна звезда, ни само солнце. — Знаешь, я думаю, что это не навсегда. –Что? Пущин любит Александра. Александр любит его. По возвращению этих двоих — Николая и Ивана, не совсем трезвый Пушкин сразу кидается в объятия товарища, жарко расцеловывает и нашептывает на уши такие пошлости, что только слепой может не заметить, как у Вани стремительно краснеет лицо. Романов еле держит лицо, раздражённо массирует собственные плечи и шею. Виски уже давно побаливали, а теперь вместе с ними болит и сердце. Музыка прекратилась, пьяные лицеисты уже спокойны. Пришло время для важнейшей поэмы. По словам Данзаса там крылось всё: благодарства профессорам, красочные описания лицея, добрая память однокурсникам и многое другое. Такая рецензия значительно усугубляла интерес, но в свете последних событий она только утяжеляла камень в груди наследника. Уже еле соображающий Николай решил послушать: есть ли там намёк на такие чувства, какие испытывает по отношению к поэту, Пущин? Пушкин, еле стоящий на ногах, отхлебывает два щедрых глотка прямо из горла бутылки, и чересчур резво для пьяного запрыгивает на стол. Грубые ботфорты без стеснения приземляются на когда-то белоснежную скатерть, публика вновь рассыпается в приветствующих овациях. Взгляд снова невольно падает на Ивана: он хлопает ярче, громче, с любовью, с нескрываемой страстью. Николай насильно переводит своё же внимание на Александра и прерывисто набирает воздуха, которого почти не осталось в душном помещении. Стихи звучат звонко, ёмко, Пушкин явно в своей стихии: плоды творчества льются, как самый оживленный ручей, ласкают слух и даже заставляют прослезиться. Каждое слово способно наполнить сердце определённым чувством, и Николай при всём сложном отношении к Саше всегда по-достоинству оценивает его труды. Эпитеты складываются в чёткую рифму, точно попадают в самое яблочко, где-то заставляют хохотнуть, где-то – по правде рассмеяться. Когда стихи про учителей закончились, пришло время посвятить творения однокурсникам. Было написано не про каждого: скорее, только про тех, кто имел к Пушкину непосредственное отношение хоть когда-нибудь за все эти шесть лет. Первым под раздачу естественно попадает Пущин: таких нежных сложений и благодарностей Романов еще никогда не слышал. Данзас отделался лёгким испугом, потому что из всех дружеских оскорблений, что он мог получить, юношу удостаивают аккуратным "Козлом-усатым". (Ну растут усы с четырнадцати, кто тогда, по-глупости, не желал отрастить?!) Николай уже засыпает, но его фамилия внезапно разносится шепотом среди всего стола. Едва опустив нос к полу, он слышит отрывок пушкинской речи и не может пропустить это мимо себя. –Наш дорогой наследник! Мои дорогие друзья! — С огромным трудом связывает слова уже не функционирующим от алкоголя языком, Александр вынимает из-за пазухи кусок пергамента, дурно прокашливается. Прочищает горло он чересчур старательно, поэтому Кюхельбеккеру пришлось придержать подол его кителя: всамделешный поэт едва не хлопается носом вперёд. — J'espère que vous et moi ne serons pas exécutés!— Пускает развязный смешок Александр, толпа хохочет: Николай только сильнее сжимает руки, сложенные на груди в кулаки. Осталось понять, чему же это все? Неужели детские обиды все ещё внутри него? И сколько можно Перед глазами лобызать В моей России, Наша Знать! Похожа на неотесанных и глупых, На простаков с приблудами,  Вся ваша подкупнáя рать! Поэт кланяется, аплодисменты ужасно бьют по слуху, воздух определённо кончается прямо в один момент. Сейчас. Глаза сразу рвутся к Пущину: может, друг не смеётся, тревожно смотрит, пытается понять, спросить, ощутить его боль. Ивану смешно. Пущин смеётся. Из губы течёт кровь, перед глазами все кружится. В груди опасно колко, самая яркая горечь мешает дышать. Хрупкие плечи Николая побеждено поникают.