эти хрупкие отношения

      Сынмин встречается с облаком пара, когда открывает дверь в ванную, совершенно не утруждая себя стуком. Если бы нынешний жилец переживал о подобном, то не оставил дверь открытой. Внутри душно, воздух тёплый и тяжёлый, зеркало над раковиной запотело.       Только подойдя к ванне, Сынмин замечает, что играет музыка. Наклонив голову, он узнаёт лёгкую трель старой песни Аю и фыркает. Хёнджин — синоним слова привычка.              Сам Хёнджин лежит в ванне, закрыв глаза и напевает едва различимые слова, рождающиеся в голове. Вода ему практически до ушей. Кристально чистая, не оставляющая простора для воображения.       Это не первый раз, когда Сынмин видит Хёнджина раздетым. История стара как мир. Побочный эффект жизни в тесной квартире. В общежитии для стажёров быстро перерастаешь стеснительность.       Не то чтобы в те времена Хёнджин выглядел менее захватывающе. Даже сейчас, погрузившись в воду, с торчащими из неё коленями (потому что ему пришлось согнуть свои невероятно длинные ноги, чтобы уместиться в ванной), он выглядит как герой из книжки со сказками. В детстве Сынмин читал много таких сказок. Его всегда тянуло к волшебству. Больше, чем люди могли бы подумать.       Стоя вот так, Сынмин каждым дюймом кожи ощущает себя мальчиком из сказки. Который прячется среди деревьев, мечтая мельком увидеть то, что не следует.       Примерно так всё и началось.       (Игра. Весёлая, ведь Хёнджин всегда забавно реагировал. Сынмин проделывал подобное и с другими мемберами. Пока Джисон не увидел его лицо, прижатое к стеклянной кабинке душевой, и испугался так сильно, что чуть не оставил содержимое своей головы на кафельной плитке. После этого Сынмин решил придерживаться более безопасных вариантов. Каким-то образом террор участников в ванной свёлся к простому беспокойству Хёнджина.       Однажды Сынмин вошёл в ванную, собираясь выключить свет и, как обычно, броситься наутёк, но замер, держа пальцы на выключателе.       Кадр. Хёнджин впервые со светлыми волосами, уже с отросшими корнями, но всё ещё приводящий в ступор своим видом. Достаточно, чтобы выбить дыхание из лёгких. Волосы убраны назад, вода стекает по ключицам.       Сынмин стоит там слишком долго.       — Если собираешься просто стоять, то можешь сделать что-нибудь полезное, — говорит Хёнджин.       Он поднимает руку из воды. Капли стекают по его предплечью к кончикам пальцев. Сынмин не может оторвать взгляд.       — Иди сюда.       Беспомощный. Сынмин делает шаг вперёд).       Теперь это практически привычка.       Песня затихает, на смену приходит другая. Всё та же Аю, разве что…       Сынмин моргает.       Морщится, из-за слишком знакомой аранжировки. Определённо мужской голос. Безошибочно, его собственный.       Хёнджин, наконец-то, жмурится и приоткрывает один глаз. Вынуждает заговорить.       Сынмин, конечно же, молчит. Присаживается на край ванны, игнорируя влагу, впитывающуюся в хлопковые пижамные штаны. Опускает руку в тёплую воду, прежде чем забраться пальцами в мокрые спутанные волосы Хёнджина.       Продолжая урчать себе под нос, Хёнджин находит способ погрузиться в ванну ещё глубже, вновь закрывая глаза. Эта часть знакома обоим. Два нажатия на дозатор лавандового шампуня, который предпочитает Хёнджин, медленно превращаются в пену. Пальцы рисуют круги на голове.       — Когда это делаешь ты, всегда чувствую себя лучше, — вздыхает Хёнджин.       Сынмин отважно игнорирует спазм в животе, но не может сдержать улыбку в голосе, когда спрашивает:       — Кто-то ещё мыл тебе голову, чтобы сравнивать?       Хёнджин хмурится. Но учитывая, что прямо сейчас он весь в пене и с розовыми из-за жары щеками, эффект обратный. Сынмин продолжает перебирать пальцами волосы.       Хёнджин капризный. Поэтому, чтобы разобраться, что ему нравится, Сынмину понадобилось время. Правильный порядок модных средств для волос. Предпочитаемый напор воды. Звук удовольствия, который Хёнджин издаёт, когда Сынмин вдавливает большие пальцы в основание его черепа.       Хёнджин тоже кое-чему научился. Например, запрокидывать голову назад, когда Сынмин подталкивает его кончиками пальцев. Держать глаза закрытыми, чтобы шампунь не попал в них.       А также воровать у Сынмина плейлист для душа.       Смыв шампунь, Сынмин достаёт из шкафчика коричневую бутылочку, которая оказалась спрятана здесь, когда Хёнджин узнал, что все использовали её без разрешения. И размахивает ею перед лицом Хёнджина.       — Уход?       Пальцами Хёнджин постукивает по уголку розовых губ, нижняя слегка выпячена. Покачав головой, Сынмин свободной рукой тянет за тёмную прядь.       — Наощупь чуть жестковато.       Хёнджин фыркает. Его рука с плеском опускается в воду.       — Так мило с твоей стороны.       Это дополнительные пятнадцать минут к их рутине, но Сынмин не против. Знает, что нужно сосредоточить внимание на кончиках, а не корнях волос и оставить средство на несколько минут.       Хёнджин вздрагивает, когда Сынмин случайно задевает уши или шею. Из-за этого сердце Сынмина глупо трепещет, а такого он старается не допускать.       Закончив, Хёнджин ополаскивает волосы и вытирает их полотенцем. В этой части Сынмин ему не нужен (да и до этого нужен не был), но он всё равно остаётся рядом. И цокает, когда Хёнджин грубо трёт волосы полотенцем, поэтому сам берётся их вытереть.        Они лицом к лицу. Хёнджин чуть опустил голову, но это не мешает Сынмину наслаждаться его лёгкой улыбкой и тем, как глаза превращаются в полумесяцы.       Хёнджин капризный, но это не страшно, потому что иногда Сынмин тоже любит капризничать.       Он ведёт полотенцем по волосам Хёнджина и отсчитывает секунды, смотря, как с каждым вдохом и выдохом, его голая грудь поднимается и опускается. Из-за влажности трудно дышать.       Иногда Сынмин думает, что всё это должно что-то значить. В выбранной жизни уединение — роскошь, которой приходится добиваться. А ещё удача и правильно выбранное время.       Хёнджин нуждается в уединении больше, чем кто-либо из них. Ему необходимо погрузиться в мысли и разрисовать закрытые страницы дневника. И то, что он позволяет, нет, впускает Сынмина в свои минуты уединения, должно что-то значить.       Сынмин убирает полотенце. С растрёпанными волосами Хёнджин выглядит мягким, сонным и юным. Его улыбка, теперь не спрятанная, сияет.       Что-то в животе Сынмина сжимается. Может быть, это неуместная защитная реакция.       Иногда ему кажется, что это должно что-то значить. Он только не уверен, что именно.       Оставив полотенце на шее Хёнджина, Сынмин уходит.

***

      — Я возьму это.       Развернувшись, Сынмин видит Хёнджина, который держит в руках одну из его ночных рубашек. Она старая и поэтому выцвела до тускло-серого цвета. Свободная, что значит не подойдёт для более узкой фигуры Хёнджина.       — Конечно, — отвечает Сынмин, хотя Хёнджин не спрашивал разрешения.       И вновь возвращается к раскладыванию вещей. Не смотрит, как Хёнджин надевает рубашку. В этом тоже нет ничего нового. Хёнджин — серийный вор одежды.       Только вот слишком тихо. Сынмин вопросительно смотрит на Хёнджина через плечо. Он всё ещё стоит на том же месте. Покачивается взад-вперёд на пятках.       — Спать ещё не идёшь? — спрашивает Хёнджин.       Сынмин моргает. Это его реплика.       — Я ещё хотел сделать несколько записей в дневнике, — отвечает Сынмин, указывая на стол.       — А-а, — Хёнджин продолжает переминаться на месте. Странный. — Ладно. Я, э-э собираюсь посмотреть ютуб.       Только теперь он забирается в кровать. Вытягивает руку, чтобы задёрнуть шторку, но оставляет её открытой наполовину.       К своему дневнику Сынмин относится очень серьёзно. Это дневник лишь отчасти, наполовину это трекер прогресса. Записи всегда длинные и подробные. Так Сынмин следит за происходящим и совершенствуется. А ещё записи помогают ему отпустить то, что произошло в течение дня, чтобы не цепляться за переживания на следующее утро.        Он вносит в дневники заметки своего преподавателя по вокалу. Записывая те части песен, в которых возникают трудности и разбираясь, почему.       К тому времени, когда Сынмин заканчивает, время на телефоне три часа ночи. Прошло больше тридцати минут. Не торопясь, он убирает дневник и пенал. Стараясь производить как можно меньше шума.       Выключив настольную лампу, погружает комнату в темноту. Встав из-за стола, колеблется.       Занавеска у кровати Хёнджина всё ещё задёрнута наполовину. Но Сынмин не видит в темноте и поэтому не может сказать, бодрствует ли ещё Хёнджин. Сердце замирает. И Сынмин не уверен, почему.       Ему следует отправиться спать. Уже поздно, Хёнджин, вероятно, спит. И только Сынмин делает шаг к своей кровати, как голос Хёнджина нарушает тишину:       — Не стой просто так, — произносит он беспечно громко, учитывая, насколько чутко спит Минхо.       Гремя, занавеска оказывается в стороне, теперь видно лицо Хёнджина, подсвечиваемое экраном телефона. Брови сведены вместе, губы поджаты. Он похлопывает по месту рядом с собой, говоря:       — Иди сюда.       Капризный. Требовательный.       Сынмин, беспомощно влюблённый, подходит.       Они не обнимаются, но лежат, прижавшись друг к другу как ложки. На одной подушке, пахнущей их общим стиральным порошком и шампунем Хёнджина. Сынмин пытается заставить себя уснуть.       Напрасно. Хёнджин слишком близко, чтобы не задаваться вопросом, что Сынмин делает в его кровати. Почему продолжает приходить в ванную. Почему иногда, возвращаясь после расписания, Хёнджин встречает его на солнечном пятачке кухни (его любимое место для рисования), а у Сынмина эта картинка выбивает почву из-под ног.       — Сынмин?       Проходит мгновение. Сынмин медленно вдыхает через нос.       — Да?       Кровать скрипит. Хёнджин придвигается ближе, закидывает ногу на голень Сынмина. Молчит так долго, что Сынмин практически уверен, что тот заснул.       — Знаешь ведь, что это только ты? — дыхание Хёнджина касается его подбородка. Сынмин не видит его лица. — С волосами, я имею в виду. Да и, думаю, со всем остальным. Со всем этим. Только ты.       Сынмин сглатывает, сердце внезапно оказывается где-то в горле. Осторожно подняв руку, он убирает волосы Хёнджина назад. Заправляет за ухо. После уходового средства на ощупь они мягче. Сынмин очень старается, чтобы его руки не дрожали.       — Хорошо, — говорит он и снова: — Хорошо. Я рад.       Сынмин ни черта не видит, но представляет себе кривоватую улыбку Хёнджина, вжавшегося в подушку.       Медленно они встречаются руками между телами, переплетая пальцы.       Сынмин сжимает руку Хёнджина один раз, другой. Хёнджин сжимает в ответ. Диалог.       Свет, разливающийся в груди Сынмина, мог бы сравниться с дневным светом. Черпая мужество из неведомого источника, он прижимается губами к макушке Хёнджина. Его чувства пропитаны знакомым ароматом лаванды.       — Спокойной ночи, Джини.       Это, он уверен, что-то да значит.