Любовь сильнее

Сидя на одном месте, Антон чувствовал, как постепенно начинает сходить с ума. Между ним и Арсением Сергеевичем за последние дни произошло слишком много событий, а недавние из них вообще не поддаются никакой логике. «Ты… стал мне важен. Очень», — сказано сидя на качелях. «Ты умный мальчик», — на стикере, приклеенном на сигареты. «Я бы хотел быть в этом доме. Рядом. Без объяснений», — в ночном разговоре на кухне. «Вдруг волнуется кто-то», — сказано с явным намеком пару минут назад. Можно ли это как-то объяснить? Возможно, да, но у Шастуна не было в голове ничего, ни единой мысли, как бы можно было оправдать это поведение. Единственная мысль, которая хоть немного согревала душу парня, — это надежда на влюбленность мужчины. Недавний сон, где мужчина спокойно отнесся к этой информации, помогал не отчаиваться до конца. — Но он и не ответил тебе взаимностью, даже во сне, — вырвалось у парня из мыслей. Тряхнув головой, он понял, что это гиблое дело и оно не приведет его ни к чему, кроме ненависти, а сейчас даже настроения на это нет. Взгляд упал на окно. На улице уже смеркалось, а термометр показывал всего восемнадцать градусов мороза. За секунду, взвесив все за и против, Антон натянул на себя свою зеленую толстовку и решил пройтись по городу. Один. Это должно помочь разгрузить мысли, хотя бы на время. Даже вечерние улицы Москвы были наполнены суетой, поэтому парень решил свернуть туда, где хотя бы красиво. Для него этим местом была Крымская набережная. Место, где всегда много людей, но где мысли, смотря в округу, приходят в кучу. Он решил пройти вдоль реки. На удивление, люди были редкими, словно город немного устал, но всё равно продолжает жить из последних сил. Небо затягивалось тучами, но не сплошными, будто бы скоро пойдет ленивый снегопад. Вокруг была лишь пёстрая реклама, шум прохожих и запах деревьев. В наушниках у Антона играла какая-то музыка, которую он слышал впервые, но не обращал на это никакого внимания. Почему-то в этот момент его больше привлекали люди, которые шли навстречу. Вот шла молодая парочка. У мужчины была черная борода, круглые очки, а его тело было забито татуировками. Но грозным этот мужчина казался лишь на первый взгляд. Ведь в руках у него были мыльные пузыри, которые он пускал всю дорогу, и маленькая розовая сумочка с нашивкой пчелы. Рядом шла маленькая девочка, которой казалось, года три, она весело лопала пузыри и периодически улыбалась папе, который играет с ней. С ними шла беременная девушка, которая смотрела на них со всей любовью, словно в этих двоих людях заложен весь её смысл жизни. А скоро у её смысла жизни появится новый участник. Подросток наблюдал за этой картиной очень внимательно. Его тронуло то, с каким трепетом и заботой девушка смотрит на своего мужа и дочку. В этом взгляде, действительно, было заложено нечто большее, чем простая любовь. Интересно, а на меня кто-нибудь будет смотреть так же? А когда я смотрю на Арсения, у меня такой же полный любви взгляд, или он выглядит совсем по-другому? Следующий человек, которого он увидел, был турист. Мужчина лет тридцати, афроамериканец, у которого была смешная куртка с надписью: «I love Moscow». Он разговаривал с кем-то по телефону на английском языке и фотографировал каждый шаг набережной. Антон снял наушник, чтобы прислушаться, о чем всё же говорит этот человек. Английский парня был несовершенен, но из всего диалога он понял, что этот человек общался с мамой, которая не смогла поехать с ним в отпуск, но так рада, что сын берет её таким образом с собой на прогулки. Шастун вмиг задумался о своей семье. Он так давно не заглядывал к своим родным, например, к бабушке с дедушкой, которые даже живут не настолько далеко. Как Антон перестал звонить маме с папой, когда они уезжают в командировки. Он забыл о самых главных людях в суете своей жизни. А как бы отреагировали мои родные, если бы узнали об Арсении? Были ли они в бешенстве? Отреклись бы от меня? Начали читать морали о том, как надеялись на счастливый брак своего единственного сына и множестве внуков, которых можно нянчить? Каково это — стать очередным разочарованием? Антон пытался отогнать от себя эти мысли. Дальше на встречу шли молодые парень и девушка. С виду им максимум было лет двадцать. На улице с каждой минутой становилось всё холоднее и холоднее, а учитывая, что они находились возле воды, температура была ещё ниже, чем в прогнозе погоды. По девушке было видно, что она замерзла, но когда парень спрашивал у неё: «Не холодно ли тебе?», она всегда отмахивалась. И, получив в последний раз отказ, парень молча стянул с себя шарф и обмотал им свою девушку. В её глазах была искренняя благодарность и любовь к тому человеку. А парень лишь улыбнулся и взял её за руку, придавая этому моменту ещё больше эмоций. А я бы хотел так? Чтоб кто-то подошёл, сказал: «Замёрз? Иди сюда!» Конечно, хотел бы, и от одного конкретного человека. Парень вздохнул и облокотился на заборчик, который ограждал людей от того, чтобы падать в реку. Его взгляд был направлен куда-то далеко и одновременно куда-то близко. Его мысли были схожи с потоком волн, который неспешно и беспрерывно течет тут летом. Но сейчас он видит перед собой лишь лёд и холод. В какой момент все мои мысли стали лишь об одном человеке? Как мне смотреть ему в глаза теперь? Как общаться? Как не сдать себя с потрохами и разрушить навечно эту крепкую связь, которая образовалась слишком внезапно и затмила собой всё, что можно было затмить? Как пелось в одной песне, скорее всего: «Это не больше, чем глупость и возраст — но больше, чем космос». Это первая влюбленность парня, настолько сильная, которую он не может объяснить и оправдать. О ней хочется кричать и одновременно молчать. Но главное, что именно она заставила Антона смотреть на жизнь, хотя бы на капельку, по-другому. А вдруг всё не настолько безнадежно? Есть же шанс на взаимность? Возможно, я не настолько ужасный и страшный человек… Хотя это всё лишь мои догадки… Последовал тяжелый вздох с частичкой разочарования. Впервые за вечер он решил посмотреть на песню, которая играет в его наушниках. «I love you. I’m sorry» — Gracie Abrams. Парень усмехнулся. Насколько символично, судьба! Да, я люблю тебя, прости меня за это, Арсений. Даже если ты никогда этого не услышишь…

***

— Арсений, ты вообще что-нибудь слышишь? — голос Серёжи прорезал тишину почти с досадой. Он щёлкнул пальцами прямо перед его лицом, будто пытался выдернуть друга из задумчивости. — Ты вроде приехал разговаривать, а в итоге мы играем в молчанку. Попов вздрогнул — не физически, а внутри. Поймал взгляд Сергея и тут же опустил его, виновато выдохнув. Он крутил в пальцах край рукава, не в силах перестать делать это движение, ведь оно было как спасательный круг во вязком море мыслей. — Да, прости… — голос его был тише обычного, почти осипший от внутреннего напряжения. — Просто слишком много мыслей. Я никак не могу собрать их в кучу… Он хотел бы объяснить всё, но каждое слово в голове казалось либо слишком простым, либо наоборот, слишком тяжёлым, как будто любое из них рисковало что-то сломать окончательно. Сергей шумно вздохнул, подался вперёд, оперевшись локтями на колени, и долго смотрел на друга. Потом покачал головой. — Арс… да я сам хотел с тобой поговорить. — В голосе Матвиенко звучала твёрдость. Та самая, что появляется, когда человек долго молчит, но наконец решает, что иначе уже нельзя. — Если ты не можешь начать, то это сделаю я. Арсений встрепенулся, хотел что-то вставить, но Сергей сразу вскинул ладонь — мол, не перебивай. — Ты не зря проехал полгорода до моей квартиры, чтобы мы просто пару часиков помолчали «душевно». — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только усталость. — Если честно, меня это уже выбешивает. Не потому что ты молчишь, а потому что мне кажется, что ты вообще не собирался говорить. Попов виновато отвёл взгляд. Он знал, что это правда. Он так надеялся, что разговор как-нибудь начнётся сам собой. Что не придётся распутывать клубок слов, от которых и так тошно. Сергей тяжело выдохнул, почесал затылок. Потом выпрямился и, глядя прямо на друга, заговорил с каким-то даже надрывом: — Послушай. Я полный идиот, серьёзно. Я это признаю. Я облажался. — Он прикусил губу, будто боялся, что эмоции сейчас выйдут наружу слишком резко. — Я же реально не могу представить, как ты всё это слышал со своей стороны. Какие у тебя были мысли. Я же знаю тебя! Ты мне доверял. Просто… доверял, как другу. А я… Он сбился, провёл рукой по лицу, будто стирал с себя усталость. — Ты же со своим характером, с этой своей замкнутостью. Ты, правда, просто не знал, как это прожить. Как выразить свои чувства по-другому. И я должен был это понять. Но нет — я решил, что знаю лучше. Я давил. Шутил через край. Подкалывал. Я, блин, даже видел, что ты кривишься иногда, и всё равно продолжал. Сергей замолчал, но глаза его оставались твёрдыми. А Арсений сидел, впитывая каждое слово, будто боялся, что иначе они разлетятся и не оставят следа. В груди жгло. Жгло не от обвинений, а от того, как всё было невероятно правильно сказано. Будто друг наконец нащупал ключ к тому, что он сам не умел произнести вслух. — Прости, что я не увидел раньше, — наконец сказал Сергей тише. — Просто… ты для меня важен. И, наверное, я не понял, где кончается дружба и начинается что-то другое. Я не про любовь, Арс. Я про… когда человек становится тебе как часть себя. А ты ходишь рядом — и сам не замечаешь, как ему больно. В комнате стало тихо. Тишина будто давила, но в ней уже не было глухой стены. Арсений сжал руки в замок, уставился в пол. — Спасибо, что сказал это, — только и выдохнул он. — Я думал, ты… просто не хочешь говорить больше. Я так не умею, всё выплёскивать. А теперь кажется, что это моя вина. Сергей медленно улыбнулся, мягко. — Это не вина, Арс. Это твой способ выжить. Я же знаю, как тебе сложно. Если бы ты мог — ты бы давно уже всех к чёрту послал. А ты тащишь это внутри, пока не начнёшь ломаться. Они оба замолчали. Впервые за долгое время — не в тягости, а в лёгкости. Словно трещина в стене между ними наконец дала свет. Сергей встал, потянулся, устало хрустнув спиной. — Ну вот, теперь твоя очередь. Догоняй по искренности. Только не сразу — я знаю, тебе нужно время. Попов едва улыбнулся — едва заметно. — Спасибо, Серёж. Честно. — Не благодари. Я тебя выбрал в друзья, и, кажется, всё-таки не зря. И они оба знали — это было настоящее. — Я сегодня ночевал у него… — У Шастуна? — Да. Знаешь, с каждым днём мне всё больше кажется, что у нас взаимно. Но… — Но? — Но я вижу его отношение к Оксане. Сергей прищурился, склонив голову набок, будто присматриваясь к чему-то далёкому. — Ты про Фролову? Арсений кивнул, задумчиво, словно не знал, рад этому вниманию друга или нет. — Она… она для него вроде семьи, — пробормотал он, неуверенный даже в собственных выводах. — Но как будто… как будто он прячется за ней. Я это вижу, но… если ошибаюсь, то… — Ты боишься ошибиться и быть тем, кто увидел то, чего нет, — догадался Сергей, сжав губы. — Слушай, ты же сам знаешь Антона. Он же как книга с вырванными страницами. То одно, то другое… и всё не по порядку. Арсений горько усмехнулся. — Знаешь, у него взгляд иногда… как будто он просит: «Не отпускай меня». А потом снова закрывается. — А ты сам что хочешь? — тихо спросил Сергей. — Его. Просто быть рядом. Без объяснений. Только… мне страшно, что он выберет проще. Оксану. Или кого угодно, кто не будет таким, как я. Сергей выдержал паузу, глядя в глаза друга. Потом сказал: — Может, ему просто надо, чтобы его не отпускали. Даже если он сам убегает. — А если он не вернётся? Сергей вздохнул, положил руку Арсению на плечо: — Тогда ты всё равно будешь знать, что сделал всё, что мог. А это… честнее, чем тянуть и мучиться. — Это то, что мне нужно было услышать, Серёж… Спасибо. — Ты не сдавайся главное, я вижу, что между вами есть искра. Попробуй просто, а потом уже разберемся, что делать. Главное, аккуратней.

***

На следующий день утро началось будто в заторможенном режиме. Арсений проснулся с глухой тяжестью в голове, в теле — ломкость, как после долгой дороги, даже если ехал он всего через полгорода. Он почти не помнил, как вернулся домой, как разделся и рухнул на кровать. В квартире было тихо, неуютно. Арсений варил кофе, но даже его горечь не пробуждала. Слова Серёжи всё ещё звучали в голове — будто их не просто сказали, а оставили где-то в плоти, как под кожу загнали. «Может, ему просто надо, чтобы его не отпускали.» Как же легко это звучит… когда ты не тот, кого могут отпустить. В школе всё было обыденно, но будто в сером фильтре. Арсений зашёл в учительскую, привычно кивнул коллегам, перелистал журнал, отметил какие-то пометки, но всё это — в автоматическом режиме. Антон пришёл в школу чуть позже, чем обычно. Он будто бы ещё не проснулся, но старался держать лицо, чтобы никто не начал расспрашивать. Волосы чуть растрёпаны, под глазами — тени, а на щеке тонкий след от подушки, о котором он узнал только в туалете перед первым уроком. Оксана, увидев его, сразу подсела рядом в коридоре: — Тош, ты в порядке? Ты как будто… ну, не совсем тут. — она смотрела настороженно, но мягко. Антон натянуто усмехнулся: — Всё нормально. Просто не спал почти. — Точно? Может, поспишь на парте? Или мне надо с Позом тебя на плечах носить, пока не очухаешься? — усмехнулась она, слегка подтолкнув его плечом. — Всё хорошо, Ксан. Спасибо. Просто вечер затянулся. Она кивнула, но взгляд её всё ещё был пристальный. Шастун всегда умел скрываться, но последние дни… в нём словно что-то потухло. Они пошли в класс. Сегодня почему-то были проблемы с некоторыми учителями, поэтому расписание двух выпускных классов решили просто соединить. Обучать разом больше сорока человек, конечно, задачка не из лёгких, но у учителей тоже никто не спрашивал. И первым уроком по всем банальным сценариям была история. Арсений пришёл позже всех — и не посмотрел в сторону Антона. Шастун заметил это и будто бы вздохнул с облегчением, хотя внутри заныло сильнее. На уроке оба будто старались не пересекаться взглядами. Антон сидел, уткнувшись в тетрадь, и механически записывал за учителем, едва слыша слова. На перемене Оксана попыталась вновь поговорить с парнем, пока Катя болтала с кем-то у окна. Она тоже была обеспокоена состоянием друга, но эта девочка-активистка явно не собиралась сдаваться. Шастун сидел за партой, крутя в пальцах ручку. — Я так не люблю, когда ты сам в себя уходишь, — сказала тихо Оксана, садясь рядом. — Всё хорошо, правда, — отмахнулся он, улыбнувшись как мог. — Просто думаю. — Ладно. — Она посмотрела на него долго, а потом добавила с лёгким смешком: — Только не забудь вынырнуть обратно, пока мы тебя не потеряли. Антон не ответил. Только кивнул, сжав ручку чуть крепче. Антон весь день был словно на автопилоте. Ни одна мысль не держалась в голове, он путался в заданиях, отвечал безучастно, будто его здесь и не было. Даже привычные перемены, где ребята шумно смеялись, казались слишком громкими, чужими. Оксана пару раз что-то спрашивала, тянула за рукав, пыталась рассмешить — но он улыбался одними уголками губ и снова проваливался в себя. Когда Арсений зашёл в класс, Шастун почувствовал это всем телом. Просто потому, как воздух будто стал плотнее, как напряглись мышцы. Но взгляд поднимать он не стал. И Попов — будто бы по какому-то негласному уговору — не посмотрел на него ни разу. Это было обидно. Больше, чем могло бы быть. — Вот и всё, наверное, — думал Антон, рисуя хаотичные линии в тетради. — Бред. Мне показалось, просто показалось. Кто бы вообще на меня смотрел так? Это я дурак. Просто придумал. Навоображал себе. После школы он шёл медленно, уставший не физически — будто всё внутри него весило втрое больше обычного. Дома лёг на кровать, скинул телефон рядом и не шевелился несколько минут. Тишина в квартире была как вязкая вата. Хотелось музыки, но не было сил даже открыть плейлист. Он перевернулся на бок, уставился в телефон. Открыл диалоги. Там были привычные: Оксана, Поз, Катя. Но пальцы сами скользнули к имени «Арсений Сергеевич». Без фото, без статуса, без напоминания о себе. И пугающе пустой диалог. Антон смотрел на этот экран так долго, что глаза начали резать. Пальцы зависли над кнопкой «написать», но… А что я скажу? Привет? Скучаю? А если он вообще не о том думал? Если он просто по-дружески заботился? Вот и буду выглядеть идиотом. Он отбросил телефон, уткнулся лицом в подушку. Ну и пошло всё. Не нужен я никому. Никогда и не был нужен. Все эти «ты умный», «не губи себя» — это просто… так, мимоходом. Сказал и забыл. Я — мимоходом. Мысли снова полились одна за другой. Он вертелся на кровати, ворочался, вставал, ходил по комнате. Пытался читать, открыть YouTube, включить музыку, но везде было пусто. Везде скучно. Без смысла. На часах было уже под вечер. Антон выронил телефон на пол, без сил лёг на спину и тупо уставился в потолок. Может, ему и правда всё равно? Он же старше. Опытнее. Найдёт себе кого-нибудь… красивее. Умнее. Не такого кривого, как я. В этот момент в квартире стояла такая тишина, что собственное дыхание казалось шумом. А где-то, в другом конце Москвы, в своей квартире Попов точно так же держал в руке телефон, смотрел на имя «Антон» и не решался. В голове были те же мысли: А если напишу, а он отстранится? Я взрослый, он подросток. Может, я просто путаю заботу с чем-то другим. Они оба держали телефоны, хотели нажать «написать» — и оба отложили их. И между ними опять повисла тишина. Глухая и тяжелая, будто километры между ними стали плотнее стен. Они оба боялись самих себя. Вроде обычная фраза: «Ты мне нравишься. Давай поговорим?» Но если задуматься, сколько людей промолчали. Сколько людей мучались с тем, чтобы произнести эти злосчастные пять слов? Людям так легко произносить и даже ранить словами других людей, но признаться в чувствах всегда кажется очень сложным. А когда эти чувства и мысли можно считать «запретными», то это кажется невозможным. У Арсения в мыслях крутятся лишь ужасные мысли. Он считает себя ужасным и грязным человеком, ведь его тянет к ребенку, к мальчику, который просто перевернул весь его мир. Ну и что, что этому мальчику скоро восемнадцать? Мы живём не в какой-то книге, чтобы этому все вокруг просто порадовались. Это суровая реальность, чёрт возьми, где меня будут лишь считать за сумасшедшего маньяка. А второе, что его волновало, — это Оксана. Учитель видел, как у него меняется отношение к ней не в самую лучшую сторону, и это убивало его. Я становлюсь некомпетентным учителем! Я не могу совладать даже со своими мыслями и чувствами, как я могу продолжать учить детей? От злости всё, что лежало на столе, просто вмиг оказалось на полу: все тетради, документы, ручки и даже чашка чая. Белая кружка просто разбилась на мелкие осколки. А Арсений вздохнул от усталости и бессилия. Это всё слишком сложно, чтобы просто быть правдой. Ну почему это происходит именно со мной? Я сомневаюсь, что Антон в принципе думает в эту сторону… Но Антон как раз-таки думал об этом и потихоньку съедал себя изнутри. Это чувство бессилия и неизвестности просто объяло его и не давало говорить, оно душило и не отпускало. Я точно не тот человек, в которого можно влюбиться. Нет, правда. За свои семнадцать лет я ни разу не слышал того, что у кого-то есть интерес ко мне, а услышать то, что мне кто-то признается, было из разряда фантастики. И чем я вообще могу быть интересен людям? Во мне же нет ничего цепляющего? Я не симпатичен, я полный, моё лицо можно было брать на роль Колобка, и то тогда эта сказка рассматривалась как страшилка. Антон рассматривал свои руки, потом свои ноги. В конце концов, не выдержав, он подошёл к зеркалу и начал рассматривать своё лицо: высыпания, синяки под глазами, уставшие, стеклянные глаза, неухоженные кудри. Домашняя футболка была настолько растянута, что были видны ключицы парня, острые, словно их наточили. — Я похож на скелета, — с усмешкой произнёс парень, — и всё равно я недостаточно красив. Но есть ли вообще эта достаточная красота? Надеюсь, что я дойду до неё… Рассматривая свои недостатки, парень вспоминал лишь свой объект обожания. А ведь он всегда ходит одетый с иголочки. Даже когда он ночевал у меня и был пьян, казалось, что он выглядит намного лучше, чем я в свой самый презентабельный день. Даже его небрежно уложенная челка, его помятая одежда — всё и всегда смотрится на нём гармонично. Жаль, что мы не в фильме «Красавица и чудовище». Хотя у меня нет прекрасного и доброго сердца, как у чудовища. Да и кто вообще в наше время влюбляется во внутренность? Все знают, что всегда встречают по одежке. Что он вообще нашел во мне? Какой у него стимул общаться со мной? Может, он просто сумасшедший? И впервые за долгое время Антону хотелось плакать от непонимания себя, своих чувств и эмоций. Он очень сильно запутался. На часах было уже два часа ночи, поэтому парень решил просто лечь спать. Шастун решил не умываться и даже не переодеваться, потому что нет сил и не для кого стараться. Царство Морфея поглотило парня очень быстро, и через пять минут он уже сладко спал. Но даже во сне парня одолели его мысли. Это началось с пустого парка. Уже темнело, но не страшно, наоборот, воздух был мягким и прохладным, пахло чем-то цветочным, хотя поблизости не было цветов. На деревянной скамье сидел Антон. Он будто знал, что его кто-то ждет, сам не понимая кто. И с каждой секундой становилось всё тревожнее: будто сердце знало, человек уже близко. Когда шаги прозвучали за спиной, он не оглянулся сразу. Просто услышал тихий голос: — Ты правда здесь? И этот голос был родным. Когда Антон обернулся, перед ним стоял Арсений в одежде, в которой он был на первой их прогулке. И в глазах — такая же осторожность, будто каждое слово могло стать последним. Антон смотрел на него и не верил. А Арсений присел рядом, слишком близко, так, что их плечи почти касались. — Я хотел тебе сказать… — начал Попов, но будто застрял где-то между страхом и желанием. — Говорите, — тихо сказал Антон, не отводя взгляда. — Не «вы». Пожалуйста… — Арсений чуть улыбнулся. — Мне так надоело, что между нами это всегда «вы». Антон кивнул. И тут он понял — он знает, что сейчас услышит. Сердце будто знало этот сценарий заранее. — Ты мне нравишься, — прошептал Арсений. — Сильно. Страшно сильно. В этот момент сон будто приоткрыл окошко в сознание каждого из них, будто Антон и Арсений осознали, что хотели бы услышать это наяву. Антон вздохнул и слабо улыбнулся. — А ты мне, — тихо ответил он, неосознанно переходя на «ты». — Я всё ждал, когда ты скажешь. — Почему ты не сказал первым? — Арсений всмотрелся в его глаза. — Потому что боялся. Боялся, что это не взаимно. Они оба говорили шёпотом, словно боясь, что слова спугнут саму возможность этого признания. И тогда Арсений протянул руку. Неловко, медленно, и лёгким движением притянул Антона за плечо. Обнял. Антон уткнулся лбом в его шею, поняв, что это самое безопасное место в мире. Там не было ни поцелуев, ни страсти, только теплота и хрупкость момента. Они просто сидели, обнявшись, будто никто в мире больше не существует. Ни Оксаны, ни Сергея, ни обязанностей, ни страхов. И перед тем, как сон стал тускнеть, Антон успел сказать: — Я не хочу просыпаться. А Арсений только крепче прижал его к себе и шепнул: — Я тоже. И вот в разных квартирах, почти одновременно, они проснулись в полутьме — с ощущением, что что-то важное было совсем рядом. Они оба помнили сон до мельчайших деталей. Но ни одному не пришло в голову, что в ту же ночь один и тот же сон видел другой. И каждый думал о своём. Что же это всё значило, в конце концов?

***

Снег мягко укрывал город, как будто стараясь заглушить всё лишнее: шум машин, городскую спешку, мысли. Над головой тихо потрескивали гирлянды, натянутые от фонаря к фонарю, будто звёздные нити. Воздух был морозный, но лёгкий, и каждый выдох тут же превращался в облачко — короткое, исчезающее, как всё, что вот-вот останется позади. Четверо подростков шагали вдоль заснеженной аллеи. Позов, в чёрной куртке с капюшоном, слегка приподнятым воротником, шёл уверенно, будто знал, куда ведёт их всех. Рядом с ним — Антон, молчаливый, задумчивый, то поправлял шарф, то смотрел вверх, на тёмное небо, полное тусклых звёзд. А чуть сзади — Оксана и Катя. Те, кто будто приостанавливал шаги нарочно, чтобы не торопить эту прогулку — слишком редкую, слишком уютную. — Ну что, кто-нибудь готов к выпуску из школы? — вдруг, почти с трепетом, спросила Катя. Голос её звучал чуть звонче обычного, словно расплескивал снежную тишину. — Кать, нам бы Новый год пережить сначала, а потом уже думать о чём-то большем, — ответил Антон, усмехнувшись, но в голосе была та грустинка, что приходит с первыми серьёзными прощаниями. — Вообще-то, — фыркнула Катя, — у нас осталось меньше полугода. А это, если подумать… ничего. Щелчок — и всё. Оксана тихо кивнула, вглядываясь в свои шаги на снегу. — Тогда после каникул надо сразу начинать репетиции. Хотя бы вальс. — Её голос звучал мягко, с оттенком заботы, как будто она уже видела всех на сцене — взволнованных, нарядных, держась за руки. — Да ладно вам! — Дима фыркнул, разрывая задумчивость. — В прошлом году выпускники начали учить вальс первого мая. И нормально! Двадцать пятого станцевали, да ещё с поддержками. Всё выглядело очень круто. Катя не сдержалась и хихикнула, но не злобно — весело, по-доброму: — Дим, у них было четыре пары. Остальные просто ушли. Им не понравилось, как ставят танец — они слились в первые же дни. И всё. — Вот-вот, — подхватила Оксана, подбросив в воздух снежинку и поймав её на варежку. — А ещё у них хореограф была. Они занимались по два-три часа. Так что не сравнивай нас, мы такие не потянем. — Подождите… — Антон замедлил шаг. — У вас серьёзно танцевало только восемь человек? И школа это допустила? — На самом деле, — сказала Оксана чуть тише, — у них в классе были… ну, скажем, сложные отношения. Там были девчонки, которых почти никто не любил. Но они не отказались. Они всё равно вышли. И станцевали. — Единственные, кто в итоге и станцевал, — добавил Позов уже совсем другим тоном. Без веселья. — Остальные так и остались зрителями. Наступила пауза. Мороз щекотал лица, фонари мерцали, а город где-то там, за парком, продолжал жить своей жизнью. — Это было не то, что смело… — пробормотала Катя, вдруг вспомнив старую фразу. И вдруг они все засмеялись. Не громко, но так искренне. Смех согрел эту зиму, даже сильнее, чем варежки или горячий чай. И на какое-то мгновение никто не чувствовал страха перед будущим. Только тепло. Тот самый момент, когда друзья идут рядом, и ты не один. Но в этот момент у Антона всё равно было неспокойно на душе. И нет, его мысли не были заполнены Арсением. Его мысли были заполнены Катей, которая так смотрит на Позова. — Слушай, Кэт, давай отойдем на пару минут? — прошептал парень. — Пойдём, — удивлённо сказала Катя. А потом чуть громче добавила: — Ребята, мы сейчас вернёмся. Парень с девушкой остановились. Антон держал Добрачеву за руку, словно боясь, что она может уйти. — Насчёт Димы хочешь поговорить? — не дождавшись, пока Антон сам заговорит, тихо спросила Катя. — Ты же сама всё знаешь… Почему просто не скажешь ему? — А ты почему? Он на секунду замер, уставившись в белый пар, вырывающийся изо рта. — Кать, у меня совершенно другая ситуация, понимаешь? — Нет, не понимаю. Антон нервно засмеялся, почесал затылок и отвёл взгляд. — Ну, блин, как минимум потому, что… это мой учитель, ясно? — А я… Катя вдруг замолчала, будто на языке застыл самый важный кусочек фразы. Но из-за угла вдруг вынырнул Дима. — Так-так-так, а почему это я не в курсе, в какого учителя ты втюрился? Катя резко выпрямилась, лицо вспыхнуло, а рядом с ней Окси округлила глаза: — Это Арс? — Я… Да что вы, — выдохнула Катя, попятившись на шаг, будто её разоблачили. — Я не хочу об этом говорить, правда. Дима хотел что-то добавить, но увидел, как девушка отвернулась, кусая губу, и осёкся. В разговор больше не вмешивался. Они продолжили прогулку молча, каждый погружённый в свои мысли. Снег лёг на плечи Антона, он смотрел себе под ноги, вспоминая голос Катиной, её недосказанное «а я…», которое так и повисло в воздухе. Когда уже почти подходили к автобусной остановке, Дима вдруг без слов снял с шеи свой шарф и бережно обмотал его вокруг Катиных плеч. Она сначала удивилась, но потом, прижав край к щеке, впервые за вечер по-настоящему улыбнулась — спокойно и по-доброму. Антон краем глаза уловил это движение: как её пальцы сжали ткань, как Дима смотрел на неё. И вдруг, будто по щелчку, в голове всплыл недавний вечер — та парочка на набережной и те мысли, которые натолкнули его на эту прогулку. Он чуть задержал дыхание. Почему именно сейчас? Почему опять он?