Часть 1
2 апреля 2025 г., 01:54
Для Джона Дина — и Мадонна, и шлюха. Неважно, что она делает: она либо ее мать, либо худший кошмар своей матери.
Дина знает, что ее отец ненавидит то, что она девочка, потому что каждый отец мечтает о сыне — неважно, что они говорят своим женам или детям — но когда она просит называть себя «Дин», он говорит ей прекращать вести себя, как лесбуха, — фраза, которую она произносит каждый раз при встрече с девушкой, которой позволено быть меньшим мифом, чем она сама. Когда ее отец пьян, он кладет тяжелую, уродливую ладонь ей на волосы; когда еще пьянее — тянет за них, пока скальп не начинает гореть, и говорит, что она выглядит в точности, как мама. Один единственный раз Дина попыталась их отрезать, впрочем, отец нашел ее с ножницами и выхватил их из ее рук так быстро, что едва не проткнул ее.
— Вытри это, — гавкает Джон в первый раз, когда она наносит на губы помаду, красную, как вишенка, которую вот-вот лопнут. — Выглядишь, как шлюха. Мне не нужно, чтобы ты получала внимание в школе, когда каждый парень в городе итак думает, что ты скажешь ему да.
— Чопорная сука, — бормочет себе под нос, когда официантка в закусочной велит ему отъебаться. То есть, сука — это женщина, которая говорит нет, думает Дин про себя. Собака, которую плохо выдрессировали. А шлюха — женщина, которая говорит да. А дочь…?
Винчестер, решает она. Она Дина, или Дин, или Мэри, или Дева Мария, или лесбуха, или шлюха, но она всегда, всегда Винчестер.
***
Ей четыре года, когда Дин становится матерью. С Сэмом на руках, она вылетает из дома, как летучая мышь из ада (так говорит ее мама), и Сэм даже не плачет. Она помнит чувство облегчения. Она помнит, как смотрела на него, капельки крови стекали по его рту, и думала: все будет хорошо. Мой малыш даже не плачет. Когда отец усаживает ее на заднее сиденье без детского кресла, Дин знает, что это хорошо и правильно, ведь так она может присматривать за Сэмми. И когда она пересаживается на переднее сиденье, и читает карты, и раздает еду — она знает, что это хорошо и правильно, ведь именно так мамы из телевизора себя ведут.***
В десятом классе на уроке биологии ей говорят, что секс — это грех, и Дин надевает юбки достаточно короткие, чтобы отец говорил ей, что она сама напрашивается; накручивает волосы, чтобы парни смотрели на нее и фантазировали о том, как тянут за них. Пока половина класса размышляет о том, как отвратительны младенцы и как же, сука, страшно их растить, она уже это пережила, и главный урок, который ей удалось вынести, — что мать никогда не сможет соответствовать своему сыну и что необходимо всегда надевать презерватив, прежде чем случайность превратится в пожизненную обязанность. Ответственность — это одно, оказаться в ловушке из-за мужчины — совсем другое. У нее уже есть один, который выдыхает ей алкоголь в шею и называет ее одновременно уродливой и ебабельной. — Это все так по-пуритански, — бормочет себе под нос девушка рядом с ней, и Дин закатывает глаза. С девушками вроде этой все на свете скатывается в политику. Секс не о политике (ну, не всегда). Он о власти. О победе. Единственная проблема с тем, чтобы учить девушек, что их тела драгоценны, — это то, что некоторые из них действительно в это поверят и никогда не продвинутся в жизни дальше брачной постели.***
Если она получает «ШЛЮХА», написанное на ее шкафчике перманентным маркером, то это не сказать, что большая проблема. Она знает: это не скользящая шкала, здесь нет середины — ты или шлюха, или ханжа; и мужчины могут уважать ханжей, но хотят они шлюх — и в конце концов к этому все и сходится. Когда девушки в конце коридора хихикают над ней, она закатывает глаза и наносит еще один слой помады, прежде чем подойти к ним и сказать: «По крайней мере мой парень не бросит меня ради той, которая не будет ломаться».***
Бобби странная, решает Дин. Во-первых, потому что ее имя — Бобби. И да, у Дин самой мужское имя, но это только потому что она упрямица, которая пока что не поняла, как сделать отца счастливым и станет ли он счастливым когда-нибудь вообще. Бобби же взрослая с настоящим именем — Ребекка — которое каким-то образом за эти годы сократилось до Бобби, и она сохранила его. И что еще хуже: она отрезала все свои волосы а также не верит в бритье или тени для век. Лесбуха, думает Дин, но это грубо, потому что Бобби заботится о них, пока отец сбегает, чтобы поиграть в психопатическую игру дома с призраком их матери. Поэтому вслух она произносит: — Благодарю за еду, мэм. — Просто Бобби. И это просто равиоли из микроволновки, — произносит Бобби в ответ, потому что она странная, как Дин уже говорила. Но это первый горячий прием пищи, который был у Сэма за последние полтора месяца, поэтому она молчит. Отец не хотел оставлять их с Бобби, но несмотря на ее недостатки и привычки, в свое время она не раз спасала его задницу на охоте, и у Джона не то чтобы было много друзей, а их новые удостоверения личности отделяла всего одна стычка от того, чтобы Служба защиты детей заинтересовалась ими. Закончив есть, Сэм направляется в библиотеку Бобби (или комнату с самым большим количеством книг, учитывая, что весь дом — одна сплошная библиотека) и выполняет домашнее задание. Дин неловко сидит с ним, покачивая ногами так, как ей кажется детским, но большинство парней находит это милым, и смотрит за тем, как Сэм делает математику. Она не понимает ее — просто не ее это — но здорово притворяться, что она могла бы помочь, если бы ему было нужно. Впрочем, со временем он устает от ее «сестриничества», как он это называет, и просит ее уйти пописать в своем дневнике. Это журнал, такой же, как у ее отца, но никто не слушает, когда она поправляет. — Слушай, дите, — зовет Бобби, когда она поднимается по лестнице. Она останавливается и оборачивается, стараясь не закатить глаза на «дите». Как будто она когда-либо им была. — Я знаю, жизнь в дороге довольно… занятая. Поэтому если тебе понадобится новая одежда, когда ты перерастешь старую– Вот теперь Дин закатывает глаза, потому что она улавливает посыл: ее живот торчит немного слишком сильно, а ее юбка задрана немного слишком высоко, но Бобби никогда в жизни не понять, что это просто то, как девушки одеваются, ведь она сама едва девушка. И даже если Дин собиралась бы принять подачки какой-то лесбухи, то уж точно не от той, которая закупалась в мужском отделе. — Спасибо, не надо, — говорит она, сахар и перец — все то, чем Дин должна быть. Она оборачивается и направляется в свободную комнату, где Бобби позволяет оставаться ей и Сэму, но прежде чем исчезнуть Бобби говорит: — Тебе нечего кому-то доказывать.***
Во второй старшей школе ее выпускного года, с Дин требуется обязательно ходить на физкультуру. Она на самом деле не против, думает об этом как о тренировке — минус одна вещь, в которой отцу нужно убедиться, что она выполняет все правильно. И из-за того, что урок проходит в конце дня, случается так, что он совпадает с подготовкой волейбольной команды к их играм, или турнирам, или как-их-там-зовут (это не футбол, или бейсбол, или бокс, поэтому она не утруждалась заучивать правила), что значит: ее переодевание совпадает с их переодеванием. Ей не стыдно за свое тело. Ей не может быть стыдно за единственное, с чем ей повезло. Некоторые девушки сбегают в душевые, чтобы переодеться, но Дин устраивает раздеваться догола прямо здесь, в раздевалке, где ей и нужно. Но она привыкла быть единственной девушкой, которая не пытается спрятаться, но все эти игроки в волейбол выросли, переодеваясь рядом с друг другом, и ощущают себя так же, комфортно, как и она. Дин не понимает, почему это такая проблема, но она ненавидит это. Это абсолютное бесстыдство заставляет ее хотеть засунуть голову в шкафчик и переодеться за занавеской, и каждый раз, когда она ловит взгляд одной из них на себе, ее щеки краснеют, и она чувствует, будто ее тошнит. Та, которую она ненавидит больше всех, — это Эрин. Эрин, с ее короткими волосами, и короткими ногами, и всем остальным в ней, что уж точно не короткое. Она на пять сантиметров выше Дин, и она вальсирует по раздевалке так, будто ей нечего скрывать, и из тех пару раз, что Дин посмотрела в ее сторону, она знает: действительно нечего. Она выглядит намного лучше, чем я, думает Дин, захлопывая дверь шкафчика. И она совершенно, сука, не милая, и она может заполучить любого парня, какого захочет, потому что она загадочная, а это я должна быть загадочной, той, кто вызывает у всех вокруг желание во мне покопаться до тех пор, пока я не расколюсь, и теперь я хочу сделать это с ней. И у нее даже нет парня, хотя она знает, что мог бы быть. Скорее всего, она– — Привет, Дина, — произносит высокий, и идеальный, и омерзительный голос позади нее. Дина оборачивается, инстинктивно прикрывая грудь руками, хотя на ней спортивный топ. — Дин, — обращается она к Эрин, стоя перед ней в женской раздевалке. — О! Окей, — она облокачивается на шкафчик, как десятки парней облокачивались на Детку, и ухмыляется. — Ты здесь уже около двух месяцев, так? Тебя никогда не видно поблизости. — Ну, мой отец, вроде как, занят, — объясняет Дин. — Я обычно смотрю за младшим братом. — В эту субботу тоже? Дин напрягается, будто хочет дотянуться до пули, но усилием воли заставляет голос остаться ровным. — Не знаю. А что? — В доме Алекса Митчелла проходит вечеринка, и я подумала, может, ты захочешь– — Да, — торопится ответить Дин, до позорного быстро. — Да, звучит… круто. И затем Эрин уходит, и Дин смотрит ей вслед и думает, я хочу рассказать об этом Бобби, и не имеет ни малейшего понятия почему.***
— Выключи это, — выплевывает Джон, отвешивая ей подзатыльник. Дин вздрагивает, но не может. Не может отвести глаз от экрана. Она не часто смотрит новости, потому что политика не важна для людей, живущих самим по себе, и местные сплетни не важны для кочевников, и экономика не имеет для нее смысла, так как она просто в этом не разбирается, но Дин чувствует, что ее тошнит. Дин чувствует, что ее тошнит и что ее к чему-то принуждают, и ей нужно смотреть, потому что, Иисусе, эта история заслуживает отвращения. — Мэттью Шеппарду лишь двадцать один год, он находится в больнице Паудр Вэлли в критическом состоянии. Нападавших пока не опознали– — Я сказал, — Джон рычит, выхватывая пульт из рук Дин, — выключи это. Он указывает на Сэма, который выполняет домашнее задание, пока телевизор темнеет. — Ему не нужно видеть это больное дерьмо. Он ребенок. Мэтью Шеппард — ребенок, думает про себя Дин. Он ребенок. Он ребенок. Я ребенок. Даже на черном экране, она все так же видит лицо Логана Шеппарда. Она не думает, что когда-либо сможет развидеть лицо Логана Шеппарда. И она гадает, как выглядел бы Джон, обнаружь он такую новость по возвращении домой. Они с Сэмом все еще делят кровать, но уже начали отдаляться друг от друга во сне, как и в сознании. Этой ночью она жмется к нему и не дремлет ни одной минуты, плотно закрывая глаза в тот же момент, когда он начинает вставать, откидывая одеяло.***
— О мой Бог, — восклицает Эрин так, будто они в подростковой драме. — Я так рада, что ты смогла прийти! Она затягивает Дин в объятия, и Дин ненавидит обниматься, и продолжает ненавидеть, даже когда крепко обхватывает Эрин руками и вдыхает нотки лучшего аромата, что она слышала в своей жизни. — Хорошо пахнешь, — перекрикивает музыку Дин, потому что она ебанько. — Спасибо! Это духи! — отвечает Эрин, так будто Дин совершенно нормальный человек, который сказал совершенно нормальную вещь. — Напитки в кухне, хочешь что-нибудь? — Пиво? — Мне кажется, там в основном водка. Родители Алекса — ужасные ханжи. Но я уверена, что найду что-нибудь для тебя! Эрин исчезает в толпе, и Дин отчаянно хочется за ней пойти; она думает, что последовала бы за ней от этой двери до другого конца света: лишь бы еще раз почувствовать этот аромат, но — остается, потому что она не лохушка, которая не знает, как себя вести на вечеринке. На нее уже пялится добрая половина парней в комнате, поэтому она проводит рукой по волосам и смеется, будто все, что они говорят, — уморительно, хоть это никогда не правда. «Женщины никогда не понимают шуток», — говорит Джон в ее голове, и она не такая, она крутая девчонка, видите, она — та девушка, которая посмеется над чем угодно. Девушка, которая позволит парню перейти ко второму этапу на первом свидании, или к третьему на вечеринке, где даже не знает хозяина дома. Пока она решает, кого из людей, разговаривающих с ней, ненавидит меньше всего, Эрин вновь появляется с «Хейнекером» и кладет его, все еще холодного, прямо в руку Дин. — Джейми принес ящик пива, — выдыхает она прямо в ухо Дин, и та дрожит, словно это самый, черт тебя подери, холодный на всем свете «Хейнекер», хоть дыхание Эрин и горячее раскаленного утюга. Она кивает в ответ, будто знает, кто такой Джейми, и Эрин утаскивает ее от подкатывающих к ней парней. — Тебе не нужны эти придурки. Это тот тип парней, рядом с которыми нужно быть осторожной со своими напитками. Дин неосознанно прикрывает свой голый живот, и кивает Эрин. — Я не из этих девушек. Я куда осторожнее, — заверяет ее Дин, и на одну секунду весь мир замирает, потому что Эрин кладет ладонь ей на руку — и останавливается музыка, и прекращаются танцы, и во всем мире есть лишь они вдвоем, когда Эрин дарит ей самый печальный взгляд, что она когда-либо видела. — Ты правда так думаешь? В первый раз в своей жизни Дин хочется сказать «нет». Сказать: она не уверена, из каких она девушек. Сказать: она даже не уверена, что значит «эти девушки». Но затем момент рушится, когда кто-то кричит: — Эрин! Тащи сюда свою задницу, мы играем в «Семь минут в раю». И новенькую захвати!***
Сидеть за столом Бобби — что-то вроде рефлекса собаки Павлова в эти дни. Половину всего времени они живут в ее доме против воли их отца уже больше года, и Дин усаживается в облезлое кресло, и ее желудок скрежещет злобными зубами до тех пор, пока она не наестся. Сэм уже поел, и теперь изучает названия книг в библиотеке Бобби. — У Вас есть, типа, все книги в мире, — объявляет он с удивлением. — И не только связанные устройством мира. Джейн Остен, Шекспир, Фицджеральд… Дин улыбается себе в пиццу, слушая, как Сэм перечисляет имена, которые она никогда не слышала и, вероятно, больше и не услышит. — Ты можешь взять все, что захочешь, — говорит ему Бобби, и Сэм решает, что десять лет — идеальный возраст, чтобы прочесть «Великого Гэтсби», так что он достает книгу из шкафа и исчезает. Дин думает, что, возможно, до конца жизни ей останется наблюдать, как ее брат уходит от нее, неся в руках книги, и из-за этого она чувствует одновременно гордость и пустоту. — Он и вправду умный ребенок, — бормочет она вслух. — Ты тоже, знаешь ли, — говорит Бобби, и Дин оборачивается к ней. — Чего? — Книги. Ты тоже можешь брать все, что захочешь. Меня даже не волнует, вернешь ли ты их. В дороге становится скучно временами, не так ли? Что ж, это то, в чем Дин никогда не признавалась и не признается, поэтому она отмахивается от Бобби. — Я не то чтобы книжки люблю читать. — Бред. Как много раз ты, будучи ребенком, читала Сэму, чтобы усыпить его? Дин щурится. Она ненавидит то, как многое может узнать Бобби об их детстве, просто тыкнув пальцем в небо. — Это не то же самое, — огрызается она, не уверенная, почему она так защищается. — Ты такой человек, который подбирает голоса всем персонажам, не так ли? Акценты и жестикуляции? Эти слова возвращают Дин воспоминания столь яркие, что она чуть не тонет в них, хватается за кухонный стол, чтобы остаться на плаву. Это то, что мама делала для нее. Это то, что она делает для Сэма. — У Вас когда-нибудь были дети? — спрашивает она. Бобби напрягается, но не отодвигается или закрывается от нее. — Нет. — А Вам когда-нибудь хотелось? — продолжает давить Дин. — Да. Они молчат какое-то время, сердцебиение Дин отдается ей в кончиках пальцев. Она не может встретить взгляд Бобби, даже когда та говорит тихо, будто бы шепотом: — Можешь спросить почему. Дин тяжело сглатывает. — Я знаю почему. — Все равно можешь спросить. Дин вздыхает. Дин выдыхает. — Почему у Вас не было детей? — Штат не позволял гомосексуалам усыновлять детей. — А Вы… — Гомосексуальна. Дин кивает. — Тебя это напрягает? — Не знаю, — честно признается Дин. — Это нормально. Они сидят в молчании за столом долгое время, пока Бобби не поднимается, ее плечи отведены назад, как будто она приняла решение. Сейчас она меня ударит, думает Дин. Сейчас она меня оставит, думает Дин. — Ты когда-нибудь слышала о «Бойне номер пять»? — спрашивает она вместо этого.***
Дин уже играла в «Семь минут в раю» — ей не нет нужды оставаться в одном городе достаточно долго, чтобы переживать о своей репутации, что бы не говорил ее отец. Есть нечто знакомое в играх, вроде этой — пустая бутылка, круг из ребят, нервозная энергия в воздухе. Группа проходит через два раунда, когда очередь доходит до Дин. Она тянется к бутылке, чтобы крутануть ее, и на одну душераздирающую секунду думает: что, если бутылка укажет на Эрин, и затем она указывает на Эрин, и ее желудок сжимается. Дин издает нервный смешок и вновь тянется к бутылке, но Эрин останавливает ее, в то время как люди вокруг них улюлюкают. — Разве мне не нужно попробовать еще раз? — спрашивает Дин, и оказывается, что в разных местах правила этой игры отличаются. Эрин закатывает глаза. — Не будь ханжей. И Дин Винчестер уж точно не ханжа, так что она поднимается и на дрожащих ногах входит в шкаф вместе с Эрин. Никто на них не смотрит — им нечего доказывать. Дин почти ожидает, что Эрин захлопнет дверь и тут же прекратит изображать затуманенный взгляд, обращенный на Дин, и заговорит о последней игре в волейбол или о чем-то еще. Они обе взлохматят волосы, прежде чем выйти из шкафа, и парни спросят их, как это было, и Эрин облизнет губы, а Дин промурлычет: «Хотелось бы вам знать, не так ли?» Но дверь захлопывается, и Эрин прижимает Дин к стенке в ту же секунду. Дин сильная, но миниатюрная, и Эрин отрывает ее ступни от пола, поднимая ее обеими руками, а после — язык, Иисусе, язык Эрин Уолкер в ее рту, и руки Дин трясутся, обхватывая ее спину. Лучшая часть всего этого, почти думает Дин, ведь ее мозг не работает полностью в этот момент, — тот факт, что здесь выключен свет. Лучшая часть — тот факт, что на нее никто не смотрит. Эта мысль — причина, по которой Дин позволяет себе тонуть. Позволяет Эрин держать себя на плаву, пока ее уносит, течением, и да, возможно, ей чересчур сильно все это нравится, но, Господи, это не проблема сейчас, нет никаких проблем сейчас. Когда Эрин отходит от нее, Дин задыхается, что выходит больше похожим на хныканье, и Эрин одаривает ее самой великолепной, доброй улыбкой за всю жизнь Дин. Она смеется, одурманенная, ее руки все еще вокруг бедер Дин, когда она произносит: «Слава Богу это закончилось, правда?» Дин забывает, как плыть.***
В день гибели своего отца Дин заходит в женскую уборную с пустотой внутри и рюкзаком Сэмми в руках. Она не плакала пока что. Она не знает, заплачет ли когда-нибудь вообще. Она стоит напротив зеркала, думает о секретах и почти ожидает увидеть, как из ее глаз вот-вот польется кровь от тяжести последних слов отца, сказанных ей, но этого не происходит. Ей больше нечем кровоточить. Дин залезает в сумку Сэма и достает оттуда нож. Ее волосы собраны в свободную косу, и она гадает, заплела ли ее медсестра, пока Дин была в отключке, в попытке сделать ее красивой, ебабельной даже, в то время как она боролась за свою жизнь. Она оттягивает волосы, как делал когда-то ее отец, и режет их ножом, ясно и четко. Они уродливо ложатся кусками, и Дин не утруждается убрать кучку волос за собой.***
Дин не совсем понимает, почему людям нравится, когда им читают. Она делала это для Сэма, будучи ребенком, и она знает, что ее мама делала это для нее, хоть она и не помнит, что это были за книги или даже какие голоса для героев использовала мама, и использовала ли она вообще голоса. Но не было ни одного человека, чей голос мог так же владеть ее вниманием, и она не привыкла не быть в роли матери. Несмотря на это, она любит своего маленького брата, так что, когда он заканчивает с домашкой и начинает читать вслух «Великого Гэтсби», она убирает звук телевизора и ложится на кровать рядом с ним. — «В юности, когда мое сердце было открыто, мир казался бесконечным, а жажда познания не утолена», — драматически начинает он, медленно и с вечной сухостью во рту, свойственной всем детям. — «Я услышал от отца фразу, которую я навсегда сохранил в памяти и мысленно возвращался к ней снова и снова на протяжении всей своей жизни».***
— Иди нахуй! — орет Дин, пиная колеса Детки. — Нахуй иди! Ты не можешь так жить и умереть хорошим человеком! Ты не можешь сломать меня и получить признание за спасение моей жизни! Ты, блять, не можешь так поступить, Отец! — Ты никогда не жаловалась, ни разу, — кричит ей в ухо Джон. — Если я жаловалась — ты бил меня, — она воет. — Ты, гребанный ублюдок! Если я жаловалась, я была тварью, если я жаловалась, я была разочаровывающей тенью твоей мертвой жены, и я больше не знаю собственную мать, потому что я и есть она!***
Когда Дин и Эрин выходят из шкафа, она едва слышит громкий свист поверх шума в ушах. В момент, когда Эрин тянет ее обратно в круг, появляется незнакомый ей парень с закрытым ящиком пива в руках; и Дин отстраненно думает, это, должно быть, Джейми. Эрин отмахивается от него, и поворачивается к Дин, и ее губы теперь на расстоянии в несколько сантиметров, но Дин знает эти губы, ей нет нужды воображать их жар. «Это мой парень!» — говорит она Дин, и остаток ночи проходит, как в тумане. Она возвращается пешком в мотель, потому что, если ее собьет машина, Сэм останется совершенно один с отцом, и она не может вынести эту мысль, не может вынести мысль о Логане Шеппарде и том, будет ли ее отцу до этого дело. Ее волосы сбились в колтуны, и она несет обувь в руке, и Дин надеется, что каждый, кто на нее взглянет, подумает: она шлюха; подумает: это ее путь позора, в ином смысле, чем оно есть на самом деле, так как все, о чем она может думать в этот момент, — я даже ни с кем не потрахалась этой ночью. Все, о чем она может думать, — в этой вечеринке не было никакого смысла. Все, о чем она может думать, — отец был прав. Я лесбуха. Когда Дин заваливается в номер, отца все еще нет, а Сэм спит, его учебники разбросаны вокруг него. Она тихо закрывает за собой дверь, скидывает обувь и наклоняется над их кроватью, собирая вещи Сэма в его рюкзак. Дин хорошо знает его дотошную систему организации и идеально ей следует. Как только она заканчивает с «сестриничеством», которое уже давным-давно превратилось в «материничество», она бросает взгляд на зеркало, висящее над телевизором на дальней стене. Ее макияж водонепроницаем — ни следа грусти на лице. Ей бы хотелось, чтобы ее тушь кровью стекала по щекам. Ей хотелось бы, выглядеть настолько же уничтоженной, насколько она себя чувствует. Дин вытаскивает ручку из рюкзака Сэма и выводит у себя на лбу крупными, жирными буквами: «ВСЕ БЫЛО ПРЕКРАСНО, И НИЧЕГО НЕ БОЛЕЛО».***
Оказывается, Бобби была права. Дин любит читать. Она оголодала по чтению. Она поглощает библиотеку Бобби, подобно ребенку, знающему, что такое голод, вкушает каждое слово. После того, как она прочитала три книги от Воннегута, Дин решает попробовать что-то новое. Она стоит на кухонном кресле, тянется к самым высоким полкам и вслепую выбирает первую выбирает первую книгу, до которой может дотянуться. Она достает маленькую, толстенькую книжку под названием «СПИД и его метафоры» от Сьюзен Сонтаг; и ее рука сжимается, как кулак, вокруг нее. — Что ты нашла? — спрашивает Бобби, и Дин вздрагивает настолько сильно, что ей приходиться схватиться за кресло. Она поворачивается лицом к Бобби, спускаясь вниз, и показывает ей название книги. Она ожидает «тебе не кажется, что ты слишком мала для такого» или простое «нет», но Бобби лишь торжественно кивает. — Это хороший выбор. Сонтаг — прекрасная писательница. — Я никогда о ней не слышала, — признается Дин. — Тогда ты сделала хороший выбор для знакомства с ее работами. — Вы разрешаете мне прочесть ее? Бобби поправляет скомканную кепку на голове. — У меня нет права диктовать, что тебе можно делать, а что нельзя. И я не идиотка — если тебе в руки попала книга, ее невозможно забрать до тех пор, пока ты ее не прочтешь. Дин улыбается, зная, что из уст Бобби это комплимент, и, вероятно, самый лучший комплимент, который она когда-либо получала. — Впрочем, прежде чем ты ее прочтешь, — Бобби произносит своим грубым голосом, и Дин напрягается. — Мне стоит провести для тебя урок истории. Дин играется с тканью джинс, сидя с перекрещенными ногами за кухонным столом, пока Бобби наливает три чашки горячего шоколада. Она протягивает одну Дин, относит другую наверх к Сэму, который читает последнем, что его заинтересовало, — законах Америки, и затем спускается вниз, чтобы сесть рядом с Дин с собственной чашкой в руке. — Ты знаешь, что такое СПИД, Дин? — Болезнь, которой ты заражаешься, занимаясь сексом. От нее умирают. Бобби кивает. — Так и есть. Она начинается как ВИЧ, с чем люди порой еще могут жить. И затем прогрессирует в СПИД. А СПИД… ты не можешь с ним жить. Просто не можешь. — Окей. — В восьмидесятых была эпидемия СПИДа. Когда-нибудь слышала о ней? Дин качает головой. — Хорошо. Что ж, рост СПИДа начался в 1980-м году. Или 81-м, я не уверена, но это были ранние восьмидесятые. Большинство людей говорят о прическах, и музыке, и о Рейганомике, когда вспоминают восьмидесятые, но все, что я помню, — это смерть. Я видела смерть многих хороших людей. Я была донором, и сдала достаточное количество крови, но это было не важно, потому что никто ни хрена не делал, не так быстро, как было нужно, во всяком случае. Знаешь, почему? У Дин плохое предчувствие в животе, и ей кажется, она знает, ведь она слышала вещи, которые временами выплевывал ее отец, но она не хочет произносить это вслух. — Что же, изначально СПИД называли по-другому. Газеты вцепились в него и назвали его ИДПГ. Иммунодефицит, передаваемый гомосексуалами. — Потому что именно геи этим заболевали, — сдавленным голосом произносит Дин. — Да. Не только геи, но многие из больных были гомосексуальны. В зоне риска были бедное население, не белые люди, а также геи и бисексуальные мужчины– — Бисексуальные? Бобби крепко сжимает челюсть, и в первый раз за всю свою жизнь Дин думает, что может знать, как выглядит жалость на лице Бобби Сингер. — Бисексуалы, — повторяет она, не спрашивая у Дин, почему она не знает значения слова. — Люди, которых привлекают и мужчины, и женщины. Дин тяжело сглатывает и опускает на стол горячий шоколад. Пол расплывается, и она, не в силах посмотреть Бобби в глазах, говорит: — Продолжайте. — И правительству было плевать на людей, подхвативших СПИД. Они позволяли ситуации становиться все хуже и хуже. Рейган — он был на посту президента в то время — позволил этому продолжаться годами и ни разу и пальцем не пошевелил. — Вы знали многих людей, больных… этим? — Порой мне кажется, я знала каждого из них. Дин кивает, и они обе сидят в густой тишине, допивая горячий шоколад, на пустой, на грани с тошнотой желудок. Спустя время, Бобби забирает обе чашки и ополаскивает их над раковиной. — Я собираюсь прочитать это, — объявляет Дин. — Я так и думала. Она открывает книгу, загибая мягкую обложку так, что концы остаются свернутыми, что заставляет Сэма бесконечно выходить из себя. — Ты скучаешь по тому, что бы слушать, как тебе читают? — спрашивает Бобби, указывая рукой на книгу. Дин смеется и качает головой. Бобби бросает взгляд в направлении лестницы и кивает, больше сама себе. — Ты скучаешь по тому, что бы читать для кого-то? — Да, — признается Дин, изначально не собираясь этого делать. Бобби садится, закидывая ноги на стол. — Я тебя послушаю. Ощущение того, что у нее есть цель, заполняет Дин с ног до головы, вместе с чувством облегчения. Она распрямляет спину и начинает: — «Самое раннее и наиболее лаконичное определение дал метафоре Аристотель в своем трактате «Поэтика». «Метафора, — писал он, — есть перенесение необычного имени или с рода на вид, или с вида на род, или с вида на вид, или по аналогии».***
Как бы ей ни нравилось заверять отца и Сэма, что воспоминания о Мэри все еще живут внутри нее, не так уж много вещей о своей жизни может запомнить четырехлетка. Само собой, она помнит пожар — самое яркое, ужасающе ясное воспоминание, запах дыма до сих пор способен его вызвать. Она помнит волосы мамы, то, как та распускала их, чтобы Дин могла с ними играться. Иногда, просыпаясь, она даже слышит голос своей матери, звук которого она перестала умолять позабыть еще много лет назад. Мэри любила фотографии мертвых людей. Изображения ее родителей, и родителей ее родителей заполонили весь дом, люди, которых Дин никогда не встречала, некоторые из них настолько старые, что Дин не имеет возможности посетить их могилы. Одно воспоминание — которое, Дин знает, будет преследовать ее, даже когда она постареет и забудет собственное имя, или, что больше похоже на правду, будет лежать под землей в двадцать два года — это рассказ ее матери о Дине и Сэмюэле Кэмпбелл. — Я так сильно любила их, — шепчет Мэри тяжелым, преследуемым призраками прошлого голосом. — Вот почему тебя и Сэмми зовут именно так, ты знала об этом? Я хотела подарить эту любовь вам. Она указала рукой на фотографию своей матери, бабушки Дин, и сказала: — Вот моя мамочка. Ее тоже звали Дина. И Дин, чересчур тихий ребенок, подняла взгляд на Мэри Винчестер и подумала, как ты можешь быть моей мамой, если я — твоя?***
Она крадет куртку отца для прогулки, потому что ей нужно что-то, чтобы защитить себя, а эта куртка ощущается пуленепробиваемой в большинство дней. К тому же, Джон слишком пьян, чтобы обнаружить пропажу. Ей повезло, что она совершеннолетняя и может сделать это в одиночестве. Это одно из немногих вещей, с которыми ей везет сейчас. В последние несколько дней произошли вещи, с которыми Дин не повезло, включая Эрин Уолкер, обнаружившую, что Дин трахалась с ее парнем, этого же парень, использовавшего просроченный презерватив во время секса, и две тонкие розовые полоски, появившиеся на тесте для беременности. Удивительно то, что больше всего Дин ненавидит тот факт, что полоски были розового цвета. Когда она добирается до места назначения, внутри удивительно тихо. В представлении Дин, снаружи должен собраться пикет людей, зовущих ее блядью и убийцей, оба эти звания были тем, кем она на самом деле являлась, но ни одно из них не относилось к этому моменту; но вместо этого здесь лишь она одна, заходит в пустое здание с руками в карманах джинс. — Меня зовут Дина Винчестер, — бормочет она женщине за передним столом. — Вы по записи? — спрашивает женщина до странного добрым голосом, что напоминает ей о Бобби. — Нет. У меня не было номера телефона. — Не проблема, — она достает из-под стола буфер обмена и протягивает его Дин, вместе с ручкой и формой для заполнения. Дин присаживается на холодный пластиковый стул и прислушивается к шуму ламп, висящих над ней. Здесь тепло и уютно, но от самого факта, что она находится в больнице, ее руки дрожат, когда она выводит ручкой свое имя. Она делает глубокий вдох и глубокий выдох в попытке успокоиться. Все в порядке, Дин, она думает. Это твой журнал. Монстр этой недели — твое собственное тело. Странным образом, ее успокаивает. Она только заканчивает писать номер телефона Бобби как ее контактное лицо, как из-за спины выходит другая женщина и зовет ее по имени. — Мне нужен тест на беременность, — заявляет она с уверенностью, которую практиковала по пути в школу последние две недели. Медсестра кивает, кидая взгляд на ее медицинскую карту. — Что же, с этим мы можем Вам помочь, — улыбается она. — Сколько уже дней задержка? — В форме должно быть указано, — огрызается она, прежде чем отступить. — Простите. Просто… нервничаю. Месячные задерживаются на три недели. — Вы делали тест в домашних условиях? Дин стискивает зубы, кивая, и улыбка женщины спадает на долю секунды. — И? — Результат положительный. Медсестра делает запись. — Знаете, отрицательные результаты бывают ошибочными, но… с положительными такое случается намного реже, милая. — Да, что ж, таких девчонок, как я, — один на миллион, поэтому не могли бы Вы быть так любезны провести тест? — Разумеется. Подождите минуту, хорошо? Дин прекрасно осознает, что выбора, как такового, у нее нет, но она заставляет себя не закатывать глаза, пока женщина не уходит. У нее берут кровь, и она закрывает глаза, думая о Бобби, рассказывающей ей о том, что была донором, и пытается убедить себя, что так надо, что бы это «надо» не значило. Затем все заканчивается; и медсестра похлопывает ее по той руке, в которой не проделали дыру, и говорит, что результаты придут так быстро, насколько это возможно. Дин вновь повезло, потому что в этом месте есть все необходимое, так что она может уйти и получить звонок о результатах анализов в течении пары часов, или сидеть в зоне ожидания, пока все не будет готово. Идти ей некуда, поэтому она оборачивает куртку вокруг себя и ожидает на протяжении невыносимых трех с половиной часов, прежде чем ее зовут обратно. — Вы были правы, сказав нам провести тест, — говорит ей медсестра. — Женская интуиция, да? Дин пялится на результаты долгое время, ухмылка растекается по лицу. — Мое собственное маленькое чудо, — бормочет она отрицательному результату.***
— Мама голосовала за Рэйгана? — задает она вопрос из ниоткуда одним днем, ее Сьюзан Сонтаг похоронена глубоко в охотничьей сумке под стопкой бюстгальтеров, чтобы никто из семьи ее не нашел. Джон одаривает ее презрительным взглядом, словно она помянула имя Господа всуе, прежде чем ответить: — Да.***
— Вы дети Джона Винчестера? — требовательно спрашивает женщина, чье дуло ружья все еще приставлено к спине Сэма. — Насколько я знаю — да, — отвечает Дин. — Ясно, — она опускает ружье, и Дин слышит, как девушка позади нее делает то же самое. — Меня зовут Эллен. Это моя дочь Джо. Эллен предлагает Дин льда для ее опухшего носа, и Сэм продолжает бросать на нее взгляды так, будто он никогда раньше не видел, чтобы ей было больно, так что Дин демонстрирует шоу, прикладывая старое полотенце лишь раз, прежде чем опустить его на стойку. — Вас папаша прислал? Наконец-то готов признать, что ему нужна помощь с этим демоном? Сэм выдыхает слабое: «Не совсем-», когда Дин прерывает: — Он мертв. Ей нужна целая минута отвратительной тишины, чтобы осознать, что она даже не звучит грустной.***
Когда Дин в первый раз вытаскивают из ада, она даже не осознает, что свободна. С грязью во рту и агонией, наполняющей каждое нервное окончание в ее теле, она думает, что проебалась каким-то образом, о чем даже не помнит, и ее снова пытают. Дин всегда боялась быть похороненной заживо, с тех самых пор, как ее отец тренировал ее именно таким способом. Ад не особо хорош в психологических пытках, так как несмотря на то, что думают люди, в твоем теле предостаточно нервов, и вен, и клеток для препарирования до тех пор, пока твое горло не начнет кровоточить от криков — в более утонченных издевательствах над рассудком нет необходимости. Она-то знает. Лишь дотянувшись до поверхности, задыхаясь и выплевывая грязь изо рта, Дин осознает, что на самом деле вернулась. Как попало собранный крест для ее как попало сшитого тела должно быть уже горит ярким пламенем. Дин не шевелится на протяжении трех часов, уткнувшись коленями в траву, смотрит на круг из рухнувших наземь вокруг нее деревьев. Она не может заставить себя дышать сквозь облегчение. Она продолжает ощупывать свою грудь, свой живот, свои ноги — все то, что должно быть разорвано на части клыками адской гончей, но она нетронута и цела впервые в жизни, и отсутствие боли впервые за сорок лет существования заставляет ее плакать, и плакать, и плакать, и наплевать на то, как может выглядеть ее покрасневшее и облегченное лицо. Впервые в жизни она действительно взаправду думает: все прекрасно, и ничего не болит.***
— Вы верите в Бога? — спрашивает Сэм у Бобби за ужином в один день. — Не-а. А ты? — Я — да. Почему Вы не верите? — Сэм, — шипит Дин. — Ты ведешь себя грубо. — Нет, не ведет. Ему любопытно, — Бобби поворачивается обратно к Сэму. — Чем старше ты становишься, тем чертовски сложнее продолжать верить. — Значит, повзрослев, я перестану верить в Бога? — Ну, этого я утверждать не могу, малыш. Только взрослый ты знает. — Дин не верит в Бога. — Если бы Бог существовал, он бы подарил нам раздельные кровати в мотеле, — огрызается Дин. — Это не так работает, — вздыхает Сэм, потому что они уже спорили об этом. — Пути Господни- — Не смей говорить неисповедимы. — Так, давайте оставим теологию до конца ужина, — прерывает их Бобби, жестикулируя руками в воздухе. — Философские дебаты никуда не денутся после бургеров. Но Сэм — любопытный ребенок, который не любит молчание, потому что оно напоминает ему о машине, поэтому спустя несколько мучительных минут, наполненных звуками пережевывания, он спрашивает: — Бобби, а как погиб Ваш муж? — Сэм, — рявкает Дин. Тело Бобби напрягается целиком. — У меня никогда не было мужа. — Вы носите кольцо. — Да, ношу. — Значит, Вы были обручены? — Ага, — бормочет Бобби. — Можно и так сказать.***
Первое, о чем думает Дин, когда видит Кастиэль: Господи. Она великолепна. Затем она поднимает ружье и стреляет.***
— Милая куртка, — сообщает ей Джо, проводя рукой по коже. Дин хмурится, отворачиваясь, делает глоток пива. — Спасибо. — На ощупь как настоящая кожа. — Она самая. Дин не слепа. Или глуха. Она знает, что Джо Харвелл испытывает к ней нечто большее, чем обыденный интерес, но, Господи, малышке меньше, чем Сэму, а у Дин нет никакого желания поощрять чью-то щенячью влюбленность, так что она вспоминает худший поцелуй в своей жизни и знает: это верный способ ее прекратить. — Малыш, я не из этих, — говорит Дин, потому что она сволочь, и наблюдает за тем, как кривится лицо Джо, размышляя о том, что это своего рода цикл, порочный круг, в котором каждая женщина ранит каждую женщину; Джо уходит и не разговаривает с ней несколько недель.***
Кастиэль носит мужскую одежду. Ужасно сидящую на ней мужскую одежду, что, Дин уверена, не шла в комплекте с «набожным» христианским сосудом. — Ты сейчас утонешь в этом, — говорит Дин, тыкая пальцем в плащ. Они знакомы едва ли месяц, и теперь сидят вместе на детской площадке на следующий день после Хэллоуина, и она насмехается над одеждой ангела Господня, в то время как ее брат молится в мотеле. — Плащ не из воды изготовлен. Дин смеется. — Где ты его достала? — Эта женщина носила неудобную одежду. Платье, если быть точной, в ту ночь, когда призвала меня. В нем тяжело сражаться. Я взяла один из костюмов ее мужа. Одержимая ангелом и вынужденная сражаться в священной войне, женщина, в теле которой проживает Кастиэль, думает Дин, скорее всего, свободнее, чем когда-либо.***
Дин стоит перед открытой дверью Импалы, с руками на бедрах и тяжелым охотничьим ножом, спрятанным за поясом юбки. Вырез на ее футболке ниже обычного, и она в середине ебучего нигде ждет чью-то «помощь», что не занимает много времени, так как она не просто знает правила этой игры, она знает, как побеждать. Он подъезжает на мотоцикле, потому что, ну, конечно, у него есть мотоцикл, облокачивается на руль и осматривает ее с ног на головы так, будто Дин не запрещена законом во всех пятидесяти штатах, а он не старше ее в два раза. — Нужна помощь, милочка? — голосом, охрипшим от минимум двадцати лет курения, спрашивает он. — Если Вас не затруднит, сэр, — она делает шаг назад и с беспомощностью показывает рукой на Детку. — Я просто не понимаю, что произошло. Он слезает с мотоцикла и подходит к ней; Дин позволяет ему засунуть голову под капот, прежде чем опустить крышку — быстро и с силой, размозжив тем самым его вампирскую голову, и отрезать ее, оставив себе в качестве бонуса. — Будто бы я не знаю, как чинить свой собственный дом, — она шипит, пиная его тело на землю и начиная убирать за собой.***
— Бобби, нам нужно поговорить, — заявляет она. Дин облокачивается на стойку, где Бобби нарезает овощи, сохраняя голос спокойным, будто все, как обычно, и этот разговор не спланирован, и ее сердце не ушло в пятки. — Жги. Она открывает рот, чтобы начать, но из него не выходит ни слова. Ее щеки наливаются краской, и она надеется, что Бобби не смотрит, что Бобби не видит ее такой, но она знает, что за ней наблюдают, потому что чувствует, как покалывает кожу. Бобби не произносит ни слова, пока Дин борется с собой, и продолжает стоять на месте, когда Дин начинает плакать. Она просто слушает. — Когда… когда я была в старшей школе, — рвано выдыхает Дин. — Блять, Бобби, мне жаль. Мне… мне так пиздецки жаль за то, как я вела себя, понятно? Я- — Эй, тебе не за что- — Я называла тебя лесбиянкой. В смысле, лесбухой. За твоей спиной. Много, — она со злостью трет глаза, стыд тяжестью оседает в костях. — И это пиздец. Потому что ты такого не заслуживаешь. Ты самый добрый человек из всех, кого я когда-либо знала. И я хочу извиниться за то, что делала. И я хочу сказать спасибо за то, что ты сделала меня лучшим человеком. Прежде чем Дин может договорить последнее слово, Бобби затягивает ее в объятие, и Дин любит обниматься, ебать, как любит, и они обе еще долго цепляются друг к другу. Она начинает одалживать вещи Бобби, вместо того чтобы красть одежду Джона.***
В один день Кас появляется в их номере и без единого слова направляется прямо в ванную. Дин и Сэм обмениваются взглядами, после чего Дин встает и следует за ней, дверь в ванную даже не закрыта. Кас держит нож в одной руке, смотрит в зеркало перед собой, и на мгновение Дин видит саму себя. Она тянется к руке, сжимающей клинок. — Кас, ты чем, блять, занимаешься? — Мои волосы. Они мешаются во время драк. Я собираюсь их отрезать, — она отмахивается от руки Дин и поднимает нож, но Дин останавливает ее вновь. — Воу, подожди секунду. Почему бы мне не попросить меня купить бритву? Чтобы они хотя бы не выглядели так, будто их обкромсали. — Мне плевать, как они будут выглядеть, и я не умею пользоваться бритвой. — Я могу сделать это, — предлагает Дин, потому что даже спустя десятилетия Дин — гребаная идиотка. — Позволь мне сделать это.***
— «…ему было всё равно, как: «лишь бы я только мог достать эту маленькую девочку с маленькой штучкой между ног, мальчик», и «столько, сколько мы сможем съесть, сынок, ты меня слышишь? Я голоден, я умираю от голода, давай пожрём прямо сейчас!» — и мы принялись за еду, о чём и говорит Екклесиаст: «вот ваша доля под солнцем». Дин внезапно прекращает читать «В дороге», уставившись на слова на страницах. Описание идола Запада Америки, носящего ее имя. — В чем дело? — спрашивает Бобби из-под машины, с которой работает. Дин отвечает не сразу, сжимает губы, пытаясь выразить в словах все, что у нее на уме. Бобби вылезает из-под машины и вскидывает бровь. — На… на самом деле никаких шлюх нет, не так ли? — наконец произносит она, не замечая того, что уставилась на Бобби. Бобби ждет, пока она продолжит. — Просто… я имею в виду… ты только послушай! Он говорит о «маленькой штучке между ног», он может спокойно разбрасываться такими словами. Это так, блять… это все так легко для мужчин. Они могут просто трахать кого захотят, правда? Только девушки за это же огребают кучу дерьма. Девушки — и шлюхи, и потаскухи, и кто только не, а они могут просто… ты понимаешь, о чем я? Слова покидают Дин бесцеремонно, несмотря даже на то, что ее злость горит так яростно, что она могла бы вызвать целую засуху. Бобби протягивает ей гаечный ключ. — Ну, если до тебя наконец начинает доходить…***
Кас сидит прямо перед вторым за это неделю зеркалом в номере мотеля. Сэма нет, свет горит тускло, а руки Дин дрожат, пока она включает электрическую бритву. Кас держит спину прямо, и Дин обернула вокруг ее шеи полотенце, дабы защитить ангела Господня от прядей волос. — Ты уверена, что у тебя нет… ни единого представления, чего бы тебе хотелось? — Мне плевать на свою внешность, Дин, — заверяет ее Кас. Встречая ее взгляд в отражении, она опускает голос на октаву. — Я доверяю тебе. Дин бы не помешал глоток виски, чтобы успокоить трясущиеся руки, после подобного заявления. Вместо этого она делает глубокий вдох и глубокий выдох, и проводит бритвой по длинным волосам Кас. Они падают толстыми кусками, и Дин видит, как времена накладываются друг на друга: это мгновение и момент, когда она поднесла нож к своей косе после смерти отца. Тысячелетнее нечеловеческое существо Кастиэль, ангел четверга, прикрывает глаза и плечи ее опадают от ощущения прикосновений рук Дин к ее волосам. Мягкие звуки электрической бритвы, и этот свет, и душевая в смежной комнате, и сладкое застывшее молчание, в котором они обе утопают рядом друг с другом. Дин кажется: она пробыла в этой комнате с этой женщиной всю свою жизнь и была бы довольна провести так оставленные ей дни. Выбрив дочиста стороны головы Кас, она начинает стричь макушку до тех пор, пока та не становится даже короче, чем у Бобби, которая оставляет свои патлы так, чтобы они прикрывали уши. Затем она говорит: «Теперь надо помыть их» — хоть она и не уверена, что произносит это вслух. Как, скорее всего, может щелкнуть пальцами и очистить себя сама, но она покорно следует за движениями рук Дин, засовывая голову под кран, когда Дин включает воду. Она моет волосы Кас медленно, используя шампунь два раза, а после — кондиционер, мягко мычит себе что-то под нос, не задумываясь об этом. — У тебя безупречный тембр, — сообщает ей Кас, ее голос отзывается эхом в раковине. — Спасибо, — говорит Дин, имея это в виду. Медленно, она приподнимает голову Кас из воды, и, когда их лица оказываются в миллиметрах друг от друга, она не метает слова в саму себя и не вспоминает о личном пространстве. С волос Кас все еще капает вода, но это Дин чувствует, что ее крестили. Кас поднимает ладони к щекам Дин, и Дин перестает напевать, когда осознает, что это был кавер К.Д. Ланг на «Аллилуйю». Кас, должно быть, была свидетельницей тысяч крещений, должно быть, распознает священное чувство, что возникло между ними, и, наклоняясь вперед, чтобы заполнить разделяющую их пустоту, она провозглашает: «Дин Делайла Кэмпбелл». И Дин прощена.
