stuck in a rut

김선우 Подъеду ближе к 6, нормально? Сонхун почти смахивает пришедшее уведомление, но вовремя цепляется взглядом за ник отправителя. Мысли путаются, а вслед за ними и пальцы – на то, чтобы напечатать ответ уходит преступно много времени.

Как удобно, хен.

Я целый день дома.

Образ Сону мелькает в воспоминаниях Сонхуна о детстве чаще, чем они на самом деле взаимодействовали. Оно и понятно ­­­­– в день его рождения Сону наверняка занимался чем-то вроде решения едва ли укладывающейся в голове одиннадцатилетки задачи на движение. Сонхун просто не был Сону особо интересен: ни в силу возраста, ни в силу особенностей вторичного пола. По тем же причинам Сону не был особо интересен Сохен: пусть между ними нет даже трех лет разницы, она не очень горела желанием проводить время с «малолеткой из началки», да и к тому же омегой – непреодолимая пропасть для недавно вступившего в пубертат подростка. Возможно, это не было бы проблемой, будь они дружны с ранних лет – тогда бы и Сонхун стал для Сону чем-то большим, чем просто мелкий донсен, с которым родители раз в месяц оставляют в гостиной, пока сами закрываются на кухне, где разговаривают о налогах, отчетах, счетах и всем остальном на «ах» и «ох», о чем обычно переживают взрослые. В любом случае, несмотря на папины истории о том, как сильно «Сону-я любил с тобой нянчиться», огромное количество совместных фотографий, на которых они всегда чем-то заняты втроем (за редким исключением, вдвоем), и тот факт, что их семьи спустя столько лет до сих пор общаются, Сону и Сонхун никогда не были близки. И должны были остаться друг для друга всего лишь лицом из завалявшихся на полке альбомов и смутным образом из рассказов родителей, после которых обязательно переспрашиваешь «Кто еще раз?». Для Сону, наверное, Сонхун именно этим человеком и является, но вот для него самого… Образ Сону мелькает в воспоминаниях Сонхуна о детстве довольно часто: вспышки, картинки, редкие диалоги – ничего примечательного. Почти. Одно из них отложилось в памяти довольно детально – хоть и с размытыми контурами. Чем старше Сону становился, тем чаще, как это и полагается, стал отстаивать свое право остаться дома, вместо того чтобы тратить целый выходной на прихоти взрослых. Конечно, Сонхун понял это гораздо позже, тогда же он был просто рад тому, что за «детским столом» у него снова появилась компания – Сохен уже заканчивала второй курс университета и давно заслужила право «греть уши». — Ну и что мне тут с тобой делать? — Сону поджал надутые губы. — Ты же еще совсем щеночек. Тогда-то Сонхун и пропал: перед глазами застыла клубника в стекле, в которую, как бы отчаянно ни хотелось, нельзя было впиться зубами. Он всегда любил тангулу. Его волк, как оказалось, тоже. Сонхун не помнит обращал ли больше Сону на него внимание, но точно знает, что весь оставшийся вечер надоедал старшему, отказываясь слезать с коленей, сколько бы все его не уговаривали. А потом еще и как-то догадался схитрить, чтобы не упустить шанс попробовать «лакомство» на вкус: — Хун-и, чмокнешь хена на прощанье? Предложил ли это сам Сону или кто-то из взрослых – неважно. Важно лишь то, что Сонхун, не задумываясь, смело поддался вперед. Правда, немного промазал, неуклюже мазнув по подбородку, и едва задел полную нижнюю губу, но все равно облизнулся. Слезы моментально подступили к глазам: клубникой пахло так сильно, а на языке осталось что-то липкое и странное – совсем непохожее на любимую ягоду. Так Сонхун познакомился с концептом «разочарования» еще до того, как узнал, что подобное слово вообще существует. Особенно когда после этого случая Сону совсем к ним перестал приходить. А потом и вовсе уехал – сдал экзамены и отправился строить новую жизнь в столице. По крайней мере, именно так сказал отец уже восьмилетнему Сонхуну, который до последнего искал своего хена среди многочисленных гостей заплаканными глазами. Это нормально: Сону закончил школу и двигался дальше. Сонхун же – застрял. Казалось бы, всего лишь юная любовь. Такая ничего не стоит. Не должна. Однако он до сих просыпается с пылающими щеками и рвущимся из груди сердцем – из ночи в ночи проживает тот самый день, когда его альфа запечатлелся на омеге, что старше на целую жизнь. Других объяснений тому, что происходит с Сонхуном нет – все анализы в порядке, ни один из врачей не нашел никаких отклонений. «Обычный здоровый альфа, не отстающий от сверстников в развитии. Вы подождите еще годик, организм рано или поздно все равно созреет». А когда переваливает за двадцать – это уже поздно или еще все-таки рано? Не то чтобы отсутствие гона как-то особенно влияет на жизнь Сонхуна – он всего лишь не превращается раз в три месяца в первобытную версию себя. Никаких тебе приступов неконтролируемой агрессии, дележки воображаемой территории и дикого желания оплодотворить первого встречного (особенно приятно, если с маткой). И в качестве бонуса: никаких презрительных взглядов от омег в его сторону, словно они где-то на уровне инстинктов не различают в нем потенциальную угрозу. Хотя, может, и стоило бы. Сонхун и правда – здоровый альфа. Отсутствие гона не мешает (и никогда не мешало) ему возбуждаться и фантазировать. Если нужно, легко может поддержать разговор о любимых жанрах на сайте с черно-оранжевой эмблемой. Ему нравятся омеги (тчк) из этих видео, на некоторых из них он даже подписан: преимущественно на тех, у которых милое личико с острыми чертами и пухлыми губами – такие нравятся Сонхуну в самом что ни на есть примитивном смысле. Богу божье, а Сонхуну за столько лет воздержания либо шоколадную медальку на шею, либо того омегу, из-за которого поллюции, – на меньшее он не согласен. Поэтому и не разменивается. Если верить Джею, найти кого-то – даже определенного типажа – на одну ночь не так сложно, как кажется, но сколько бы он ни пытался, что-то внутри противилось: стоило потенциальному партнеру потечь, терпеть феромон в его запахе становилось невыносимо. Его альфа брыкался, постоянно требуя кого-то другого, кого-то конкретного, пару. Только вот, знает ли его пара, что он его пара? — Вчера виделась с Сону, — бросает Сохен за ужином, как бы между делом. — Замуж собирается. Сонхун предпочитает игнорировать факт наличия у Сону мужа – волк в груди скулит и больно царапается. Он вообще старается о Сону много не думать, хоть подсознание постоянно его и подводит. Истинность – псевдонаучная ерунда и не больше, чем подмена понятий. Человек, конечно, произошел от волка, но как только Сонхун соберется с духом и запишется наконец на прием к психологу, то его постепенно начнет опускать. По крайней мере, так сказали в Интернете. К двадцати годам Сонхун понял, что нужно что-то менять. Другие омеги привлекают все еще лишь визуально, но он твердо намеривается это исправить. Вряд ли идеальная биологическая совместимость и возможность воспроизвести здоровое потомство заменит Сону ту духовную связь, которую он, вероятно, успел выстроить со своим альфой за долгие годы отношений. Вот и Сонхуну не стоит за это держаться. Однако, словно по завету старика Мерфи, смирившись со своей судьбой, он круто ее изменил. 김선우 Еще раз прости, что доставляю тебе неудобства. Мне очень стыдно Сонхуна удручает мысль о том, что любовь имеет свойство заканчиваться. Люди мучаются и превозмогают ради эфемерного чувства, которое в итоге превращается либо в а) привычку, б) ненависть – иллюзия выбора. Смысл тогда стараться? Волки – животные моногамные, люди, к сожалению или к счастью, – не волки. Их древние предки образовывали пары, чтобы жить стало легче, браки же все только усложняют. Развод – дело нехитрое, ломать-то просто: вчера у Сону был альфа, сегодня он свободный омега.

Хен, все в порядке

Не переживай

Неожиданно для всех в один момент Сохен и Сону подружились – вдали от дома точек соприкосновения находится вдвое, а то и втрое больше. Сонхун бы сошел с ума от ревности, но омега Сохен приезжала к ним настолько часто, что усомниться в серьезностях намерений сестры было бы глупо. Пришлось проработать засевшие в голове стереотипы и принять все как есть, потому что Сону и Сохен общаются до сих пор, даже несмотря на то что теперь живут в разных городах: женившись, Сохен решила «заземлиться» в родных стенах, а ключ от съемной квартиры по наследству перешел младшему брату. В придачу Сонхуну достались еще и некоторые обязательства: — Он всегда приезжал ко мне, когда ругался с… этим. Его омеге будет сложно привыкнуть к другому месту, особенно сейчас… в таком состоянии, понимаешь? — А едва ли знакомый альфа его омегу смущать не будет? — Хун-а, он тебя в подгузниках видел. Конечно, он не мог сказать «нет», да и не собирался – его волк бы ни за что его не простил. Однако этот же предатель сейчас беспокойно носится кругами, переворачивая все внутри. Сонхун мнет пальцы и неприлично часто кидает взгляд на часы – он пробовал отвлечься, но ни на чем другом сфокусироваться не получается. Но звонок в дверь все равно застает его врасплох. Щеколда поддается только со второго раза, и Сонхун скрещивает пальцы, надеясь на то, что никакой магии не случится: Сону окажется самым что ни есть обычным омегой, и альфа сможет наконец его отпустить. — Привет. Впустишь? «А ты разве куда-то уходил?» — проглатывает Сонхун вслед за разочарованием. План провалился на самом первом этапе.

***

«Бытовуха, друг, всю любовь убивает» — поделился с ним как-то после только-бог-знает-какой бутылки соджу житейской мудростью опытный в этих делах Хисын. Сонхун от него тогда отмахнулся и посоветовал пойти проспаться, а сейчас, если честно, только на это и рассчитывает. Жить с Сону легко и сложно одновременно: видятся они редко – изменения в жизни омеги никак не коснулись работы, а за Сонхуна на лекции и семинары никто не сходит, – но все-таки видятся. Как Сонхун вообще мог подумать, что сможет перебороть себя? Он и так знал, что Сону до безобразия красивый – подписан на его инстаграм с самой первой отметки в истории Сохен, но каждый раз, натыкаясь на него в ванной или, например, на кухне, застывает не в силах ни с места сдвинуться, ни даже кивнуть головой на банальное: «Тебе, может, тоже чай налить?». С коммуникацией у них все очень плохо. И дело не в пресловутом разрыве поколений, а исключительно в том, что Сонхун – безвольный тюфяк, который не в состоянии совладать со своим дуреющим от запаха омеги волком. Этого зверюгу не волнуют душевные переживания хозяина, он хочет уткнуться довольной мордой в тонкую шею, только и всего. Хотя, возможно, им и правда не о чем говорить, но, чтобы убедиться в этом, нужно хотя бы попытаться начать диалог, а то Сону уже сдался после нескольких провальных попыток. Сонхуну рядом с Сону стыдно. И за себя, что поднять глаза на него стесняется, и за своего альфу, который, в свою очередь, совсем не стесняется пускать слюни на желанного омегу – пара же, в конце концов. Раньше дрочить на Сону было просто частью рутины, теперь же, когда он находится в соседней комнате, Сонхун внезапно осознает всю неправильность происходящего. Только вот, либидо за эту неделю вырастает так сильно, что держать себя в руках получается немного более буквально, чем задумывалось. Он уже всю ладошку в кровь стер, потому что… Сону просто существует с ним в одном пространстве? Ворвался в его альфье логово со своими этими омежьими маньеризмами, хихиками и оголяющими покатые плечи олимпийками, а ему теперь страдать. Но это меньшее из зол: яркий клубничный запах, вот что действительно изводит Сонхуна. Сону даже ни разу не был в его комнате, а наволочка и простыни все равно пахнут им – первая стадия шизофрении налицо. Они редко пересекаются, но весь мир Сонхуна совершенно внезапно сузился до одного Сону – хочется лезть на стенку и царапать обои. И чтобы ненароком не залезть на Сону, Сонхун старается проводить в одном помещении с ним как можно меньше времени: делает домашнее задание в библиотеке или кафе, не пропускает ни одной попойки с друзьями и часто остается ночевать там же, где утоляет страдания вином. Оно, однако, оказалось отравленным: бежать от себя получается, но недолго. По негласной договоренности ни один из них не выходит из своей комнаты, если в этом нет острой необходимости, поэтому, услышав плач, доносящийся из гостиной, Сонхун спешит скорее вылезти из кроссовок. Но, ожидаемо, мнется у раскрытой двери, не решаясь вторгнуться в личное пространство омеги, – хорошо, что Сону учуивает его очень быстро. — Прости, — шмыгает он и выдавливает из себя кривоватую улыбку. — Думал ты позже придешь. — С последней пары отпустили, препод заболел. — Ааа, — тянет старший, подцепляя пальцами салфетку, чтобы тут же негромко высморкаться. — А так все нормально, да? — А у тебя? — смелеет альфа, впервые проявляя инициативу. — Нечестно вопросом на вопрос, Хун-а, — ухмыляется Сону, игнорируя стекающие по щекам слезы. Вместо этого он похлопывает по дивану в приглашающем жесте, и Сонхун, будучи верным псом, опускается рядом, не задумываясь. — Давай просто посидим вот так, рядом. Так они и сидят: Сону периодически всхлипывает, а Сонхун его охраняет, упершись взглядом в пол. И делает вид, что не изводит сам себя, гоняя по кругу в мыслях нежное «Хун-а», слетевшее с полных губ. С Сону Сонхуну спокойно, поэтому встревоженный волк постепенно расслабляется и сворачивается клубочком, но через пару мгновений резко вскакивает: коленка сталкивается с коленкой, когда омега подвигается ближе и укладывает голову на плечо. Сонхун замирает, вдавливая потные ладони в обивку, и закусывает щеку, чтобы случайно не заскулить вслух. — Теперь мне легче, спасибо, — выдыхает Сону, потеревшись щекой о футболку, а Сонхун сильнее зажимает зубами кожу. — Ты ко мне тоже приходи, если будет плохо. Договорились? И лед начал таять. Вероятно, этому еще и поспособствовал вконец обнаглевший внутренний альфа, который, получив разрешение наслаждаться присутствием и запахом желанного омеги, не стесняется эксплуатировать доброту Сону – теперь Сонхун бывает в его комнате так же часто, как и в своей. Но старший никогда не возмущается, а просто отодвигается к левому краю кровати, позволяя Сонхуну занять правый. Редко перебрасываясь дежурными фразами, они утешаются компанией друг друга. По крайней мере, альфе нравится так думать. Ему в принципе только думать и остается: сосредоточиться на домашке или постах в соц.сетях, когда рядом полусидит-полулежит объект его абсолютно не адекватной гиперфиксации, получается с трудом. Иногда, правда, Сону включает на фон какую-нибудь популярную дораму, из-за чего Сонхун периодически отвлекается на экран, мешая свои переживания с теми, что испытывают персонажи. Как сейчас, например. — Так легко меня отпускаешь? — заламывает брови омега, имя которого Сонхун, конечно же, не запомнил. — Ты вообще любил меня? Хоть Сонхун ни разу ни с кем не расставался, этот эпизод видится ему чересчур драматичным: сжатые кулаки, размазанная по щекам тушь, напускная холодность – аж сердце сжимается. Актеры играют безусловно хорошо, но разве в жизни так бывает? Он бросает взгляд на вовлеченного в историю Сону и не может сдержаться: — Хен, почему ты развелся? — М? — погруженный в эмоциональную сцену, Сону дергает головой в его сторону, но глазами все еще следит за происходящим в сериале. У Сонхуна появляется шанс замять тему, но любопытство берет верх. — Почему вы с мужем расстались? — повторяет он уже громче. — Что-то случилось? Сонхун специально делает акцент на последнем слове, как бы намекая на то, чем на самом деле интересуется, так как не хочет смущать Сону неприятными словами типа «измена» или «абьюз» – и так ведь в душу лезет. В ответ омега дергает уголком губ и нажимает на кнопку пульта. Тишина заполняет комнату противным гулом, разгоняя тревогу внутри Сонхуна от нуля примерно до бесконечности. Нужно было все же вовремя заткнуться. Он видит, что Сону расстроил его вопрос. Чувствует. Но не решается загладить вину словами (достаточно уже наговорил), а вместо этого кладет голову ему на колени и пытается успокоить своим феромоном. — На самом деле, — решается наконец Сону, — ничего такого не случилось. Донгиль хороший человек. Просто не мой. Он впервые слышит это имя. Сохен в целом упоминала Донгиля крайне редко, причем называла либо пренебрежительным «этот», либо снисходительным «муж Сону» – и никак иначе. Поэтому Сонхун и не верит словам омеги: — Так легко? — Не всегда должно быть сложно, Хун-а. Сонхун поднимает голову, чтобы, взглянув Сону в глаза, уличить его во лжи, но ловит себя на том, что просто пялится. Какая вообще разница, если главный конкурент ликвидирован? — А когда ты ну… понял, что он тебе не подходит? — Иногда мне кажется, что я всегда это знал, — переходит омега на шепот. — С самой первой встречи. — Зачем тогда выходил за него? По мнению Сонхуна, это очень логичный вопрос, но почему-то он пробивает Сону на смех – альфа непонимающе хмурит брови, наблюдая за тем, как его мелко потрясывает. Благо, омега быстро приходит в себя. — Такой ты все-таки еще щеночек, — улыбается он, трепля Сонхуна по волосам, пока младший переживает очередное разочарование. Стоило омеге только привыкнуть к нему, альфа сразу же возомнил себя ему равным, наивно полагая, что Сону наконец-то разглядел в нем если не пару, то достойного партнера. В голове всплывает насмешливое: «Хун-а, он тебя в подгузниках видел», и Сонхун внезапно вспоминает, что между ними есть гигантская пропасть в одиннадцать лет. Он вздыхает, ощущая, как тепло от прикосновения омеги контрастирует с горечью осознания: ее невозможно преодолеть.  — Включи, пожалуйста, — едва слышно просит Сонхун, отвернувшись. — Мне интересно, чем закончится.

***

Заканчивается все тем, что Сонхун впадает в демоверсию депрессивного эпизода: его альфа, и так ведущий себя странно последние несколько недель, совсем приуныл после того, как услышал хоть и не очевидный, но отказ. Складывается ощущение, что мозг противится воспринимать любой импульс, отличный от «лежать пластом на кровати», – все силы уходят на страдания. Для полноты картины не хватает только синего сюртука и желтой жилетки (и клоунского носа, конечно). Очень скоро ментальная апатия превращается в физическую слабость: кости ломит, тело горит, а по вискам бьет непрерывное сонусонусонусонусону. Сонхун не понимает горячка это или помешательство, но ставит все же на обычную сезонную простуду – симптомы не то чтобы не совпадают, лишь немного отличаются. Остается только оформить больничный лист и надеяться на лучшее. Но чем больше он пытается игнорировать свое состояние, тем страннее проявляется болезнь: зуд в деснах вместо кашля и першения в горле, нос становится чувствительным не к грубой бумаге, раздражающей и без того сухую кожу, а к запахам – Сону просто проходит мимо его двери, а словно оставляет белье под подушкой. Сонхун догадывается о том, что именно с ним происходит, но никак не может сосредоточиться и нормально проанализировать. Его волк, обычно спокойный и кроткий, лихорадочно мечется в жару, будто пытаясь вырваться наружу. Он бесится, воет, кусает за ребра: требует, потом пытается брать жалостливым повизгиванием, а затем торгуется, ласково вылизывая внутренности, – реагирует на каждый шорох в квартире. Пока не затихает, принюхиваясь: омега пахнет так сладко, что сахар почти скрипит на зубах. — Хун-а, — тихо зовет Сону, подходя ближе. — Ты как? Сонхун не отвечает: дыхание перехватывает от одного только вида острых ключиц, едва ли прикрытых тонкими полосками майки. Мягкий голос посылает мурашки по спине, и тянущее чувство в нижней части живота больше не вызывает дискомфорт – совсем наоборот, разливается приятной патокой возбуждения. В нем просыпается что-то первобытное, когда омега делает несколько неосторожных шагов вперед. Приходится сжимать простыню, чтобы удержать себя на месте. — Прости, что я без стука… просто чувствую, что тебе становится хуже, а подавители в аптечке так и не нашел… — Сонхун теряет нить повествования ровно в тот момент, когда Сону облизывает нижнюю губу. Влажный розовый рот, блестящий от слюны, будто гипнотизирует его, заставляя фокусироваться не на том: интересно, а какие они на вкус? — … звонить? — А? — удается выдавить из себя альфе, сморгнув наваждение. — Совсем плохо? — холодная ладонь обжигает лоб, но Сонхун все равно к ней ластится. Нависающий над ним Сону выглядит таким трогательным с заломленными бровями и красными щеками, что в голове набатом только слопатьслопатьслопать, а волк виляет хвостом в предвкушении. — Ох! Ты горишь. Кому звонить, говорю. С кем ты договаривался провести этот гон? Гон. Ну, конечно. Сонхун прикрывает глаза, проклиная собственную тупость, и сглатывает ком в горле: — Я.. я не договаривался. Я думал, это просто простуда. — Простуда, серьезно? — хмурится Сону, скрещивая руки на груди. — Ты последние дни пах так, что я вообще не понимаю, как можно было перепутать. До Сонхуна наконец доходит, что перед ним стоит взрослый омега. Сону совсем не недосягаемый образ из детства, каким он привык его представлять, а опытный мужчина, которого не пугает альфа в гоне. Сону не паникует и не убегает, он хочет помочь, даже несмотря на то что дрожит. — Я еще… — осекается он, подбирая нужные слова. — У меня ни разу… Но Сону его оправдания, кажется, не очень интересны: он переминается с ноги на ногу и теребит край майки, словно не желает задерживаться здесь дольше положенного. Волк Сонхуна пристыженно прижал бы уши к голове, если бы феромон не выдавал омегу с потрохами: в густом, насыщенном шлейфе нет и намека на реальное раздражение, а только то, из-за чего в спортивных штанах становится все теснее и теснее. — Ладно, неважно, — резко отмахивается старший, едва ли не закатывая глаза. — Почему подавители тогда не купил, если не собирался звать омегу? — Я не думал… — Боже, Сонхун! Не думал, не договаривался. Тебе сколько лет? Гона что ли никогда не было? — перебивает его Сону, повышая голос. Вся эта ситуация его явно нервирует. Противостоять инстинкту более чем возможно, но рассчитывать на третий вариант, когда где-то на подкорке буквально высечено «беги или размножайся», вряд ли получится. Теперь-то Сонхун знает. — Нет. Это первый. — Первый? Но тебе ведь… — Сону ахает, широко распахивая глаза. — Черт, прости. Это из-за меня, да? Сонхуна хватает лишь на короткий кивок – вся энергия уходит на то, чтобы бороться с желанием накинуться на омегу и как можно скорее его оплодотворить. Ему бы ничего это не стоило: Сону, конечно, сильно старше, но гораздо тоньше и куда нежнее – оба запястья наверняка вместятся в одну ладонь, а вторая славно уместится где-нибудь на ягодицах. Или между. — Ладно. Я помогу. Но ты должен слушаться меня, понял? — решительность в тоне Сону будоражит, и, предвкушая близость с омегой, альфа спешит задергать головой, как болванчик. — Где у тебя презервативы? Смазка? — У меня нет… ни того, ни другого, — краснеет Сонхун, подбирая под себя ноги. — Мда, — цокает Сону и смеряет его осуждающим взглядом. — Ну и альфы пошли. И всегда ты так? В смысле, на омегу полагаешься? Или ты из этих? У которых «все под контролем»? — Я из тех, которые девственники. Признание слетает с языка чересчур непринужденно, будто к этому моменту Сонхун перестает заботиться о том, что покажется Сону безнадежным неудачником. Щеки печет, но альфе сейчас не до переживаний – он ерзает в нетерпении поскорее перейти к делу. А умереть от стыда можно и позже. — Оу, — Сону совершенно очаровательно округляет губы, и член Сонхуна в очередной раз дергается. — Тогда… принесу из своей комнаты. Сонхун не хочет отпускать омегу из поля зрения, поэтому скидывает одеяло и почти срывается за ним, но Сону, вероятно услышав, как он возится на кровати, останавливается, чтобы бросить через плечо строгое: — Сиди. И не трогай себя пока. Сонхун команды понимает: тут же замирает, впиваясь пальцами в края матраса. В одежде жарко и некомфортно – не терпится скинуть, а потом и снять болезненное напряжение, но альфа послушно терпит, мантрой повторяя про себя «не трогай, не трогай, не трогай». К тому же награда определенно точно того стоит: — Хороший мальчик, — хвалит Сону, седлая его бедра, и Сонхун не сдерживает тихий скулеж. — Ты и правда щеночек. Как я и говорил. Смех омеги ласкает уши, но Сонхун едва может сосредоточиться на чем-то, кроме тепла, исходящего от Сону и приторной сладости в его запахе. Дыхание сбивается, стоит старшему прижаться еще ближе и уложить руки себе на поясницу – сам бы Сонхун вряд ли на такое решился, даже под влиянием гона. — Ты так напряжен, — мурлычет омега, выводя узоры у него на груди. — Расслабься, Хун-а. Смотри, что у меня есть. Сону трясет коробочкой с презервативами у него перед лицом, и тут же прячет ее под подушку. Его движения плавные, почти игривые – Сонхун не может оторвать взгляд. Он вспоминает, что ему разрешено прикасаться и скользит ладонями выше, намеренно задирая майку, чтобы пройтись по каждому позвонку дрожащими пальцами и получить в ответ довольное мычание. — А смазка? — этот вопрос вызывает у омеги ухмылку. Он заправляет выбившуюся прядь за ухо, прежде чем наклониться вперед и прошептать прямо в губы: — Нам не понадобится. Контраст между Сону, который буквально пять минут назад его отчитывал, и флиртующим омегой, сидящим у него на коленях, с трудом укладывается у Сонхуна в голове. Это наваждение или один из тех навязчивых мокрых снов, которые преследовали его по ночам, – что угодно, но не реальность. А значит, больше нет никакого смысла сохранять самообладание. Он первый сокращает то крошечное расстояние, которое осталось между ними, вжимая омегу в грудь, и накрывает полные губы своими. Сначала выходит осторожно, даже почти робко, но стоит Сону слегка приоткрыть рот и мазнуть кончиком языка по зубам, Сонхун теряет остатки контроля, углубляя поцелуй. На вкус Сону сахарный, с едва ощутимой вяжущей горчинкой, которая сводит альфу с ума. Он вылизывает его с особой тщательностью, исследуя все аккуратные изгибы руками, пока омега вплетает пальцы ему в волосы, направляя. Сложно понять, кто ведет – особенно когда в ход идут маленькие омежьи клычки. Сонхун бы и рад вот так задохнуться и умереть счастливым, но Сону все-таки отстраняется. — Целоваться умеешь, — дразнит омега, прищурившись. — Неужели ни разу не хотелось зайти дальше? Сонхун не отвечает, а просто притягивает его обратно. А потом снова. И еще раз. С Сону хочется зайти настолько далеко, насколько вообще возможно, поэтому альфа становится напористее, а поцелуи страстнее. Омега не уступает, подстраиваясь под ритм не только губами, но и телом: вырисовывает бедрами такие восьмерки, что в трусах становится все мокрее. Сонхун держится удивительно долго, но тихие чмокающие звуки в совокупности с непрекращающимся трением постепенно подводят к краю. — Хороший мальчик, — хвалит его Сону ласковым мурчанием и нежно водит по щеке костяшками, помогая прийти в себя после оргазма. — Давай снимем это с тебя. Одежда неприятно липнет к коже, поэтому Сонхун только рад от нее избавиться, однако не в состоянии сделать больше, чем приподнять сперва бедра, а потом еще и руки. Ненужные тряпки летят куда-то на пол, а Сону возвращается к нему на колени так же ловко, как и слезал. — Теперь твоя очередь. Без майки Сону выглядит еще более хрупким, поэтому, прежде чем прикоснуться, Сонхун пересчитывает родинки на обнаженной груди, залитой тусклым светом лампы, а затем оглаживает взглядом живот и узкую талию. Омега невероятно красив – Сонхун бы любовался и любовался, но его альфа скребется изнутри, требуя скорее оттянуть резинку домашних штанов Сону и заполнить его узлом. С губ Сону слетает удивленный писк, когда Сонхун опрокидывает его на спину и одним быстрым движением стягивает раздражающую глаза ткань. Без нее становится куда лучше: открывается вид на аккуратный член и мягкие ляжки, блестящие от естественной смазки – рот моментально наполняется слюной. Сглотнув, Сонхун ныряет между разведенными ногами и начинает вылизывать внутреннюю сторону бедер под звучные всхлипы. Один широкий мазок вверх – вплоть до поджатых яичек, затем обратно вниз, прикусывая и посасывая. И еще десяток таких же, пока Сонхун не дуреет окончательно: почти с носом залезает в самое пахучее местечко. Сону заходится в протяжном стоне, когда альфа на пробу обводит анус языком, и, упиваясь такой реакцией, Сонхун принимается двигать головой еще активнее. — Мм… Хун-а, не торопись, — Сону тянет его за волосы, немного от себя отстраняя, чтобы задать новый размеренный темп, под который Сонхун молча подстраивается в попытке услужить. — Да, хороший мальчик. Продолж- Ах! Сонхун млеет от похвалы – где-то там, за ребрами, его альфа, довольный тем, что угождает своему омеге, гордо выпячивает грудь. Следуя указаниям, он медленно вычерчивает кончиком языка круги, а потом все-таки решается надавить на вход и толкнуться немного глубже.  — Вот так… — голос омеги дрожит, смешиваясь с прерывистыми вздохами. — Ты… быстро учишься. Тугие стенки принимают его настолько хорошо, что перед глазами темнеет, и Сонхун не может не задуматься о том, как они будут чувствоваться вокруг его члена. Эта мысль заставляет все животное в нем встрепенуться – ему нравится подчиняться Сону, но сопротивляться своей сущности удается с трудом. Поэтому он подхватывает омегу под задницу и укладывает так, чтобы в него удобно было войти. — Нет, стой! Сначала Сонхун рычит и стискивает Сону крепче, пока не замечает, как омега морщится в дискомфорте. Это мгновенно его отрезвляет: он разжимает пальцы и виновато опускает голову, ощущая себя глупым щенком, который слишком увлекся игрой и случайно цапнул хозяина клыками. — Прости. Я… я не хотел. Сону возится на кровати, и на секунду альфе становится страшно, что омега сейчас уйдет и больше никогда не захочет даже дышать в его сторону, но нежное поглаживание убеждает в обратном. — Хун-а, посмотри на меня, — на этот раз Сонхун слушается, и, к счастью, не находит в выражении старшего и намека на осуждение. — Все в порядке, просто… Давай в первый раз поведу я, хорошо? Они возвращаются к изначальной позиции, и Сону снова берет все под контроль: сам вскрывает презерватив, сам раскатывает его по члену – на что альфа шипит, но не брыкается – и сам же начинает осторожно на него опускаться. Головка легко проскальзывает внутрь, и Сонхун зажмуривается, перебирая в голове всякие отвратительные картинки, чтобы позорно не кончить сразу же после первого проникновения. — П-подожди. Я д-давно не… — прерывисто шепчет Сону, замирая на середине длины. — Нужно немного привыкнуть. Откровенность омеги пробуждает в Сонхуне дикую смесь эмоций: странное облегчение от осознания того, что последние несколько месяцев брака Сону, вероятно, не делил постель с (уже бывшим) мужем, и жгучая, совершенно иррациональная ревность, вызванная фантомными образами незнакомых альф, которые когда-то были на его месте. В голове мелькает дикая мысль – пометить, чтобы никто больше не смел притронуться. Но Сонхун лишь стискивает челюсть. И расслабляет только тогда, когда Сону наконец садится на него полностью. Их животы соприкасаются, и Сонхун, не сдерживая сдавленный вой, оставляет на боках омеги следы в форме полумесяцев. Сону отвечает тем, что давит ему на плечи, увеличивая амплитуду движений: поднимается выше и опускается глубже, находя идеальный ритм, который заставляет их обоих стонать. В какой-то момент альфа смелеет и толкается в такт: бедра сталкиваются с глухим шлепком, а Сону запрокидывает голову, обнажая пульсирующую железу. Она розовая, слегка припухшая и влажная от пота – Сонхун не может отвести взгляд. — Мой, — рычит он, проводя носом по подрагивающему кадыку, — мой, мой, мой, мой, мой. — Твой, да, — хнычет омега над ним. — Я тоже это чувствую. Эти слова подталкивают Сонхуна к краю. Мышцы пресса напрягаются от нарастающего удовольствия, когда Сону обхватывает набухающий узел плотнее – оргазм накрывает их почти одновременно. Под высокий визг альфа впивается зубами куда-то в ключицу, чтобы не закричать – сжимаясь и разжимаясь, омега буквально капля за каплей выдавливает из него сперму. Когда спазм проходит, Сону обмякает у него в руках и слюнявит грудь, тяжело дыша. Сонхун помогает ему восстановиться: медленно поглаживает влажную спину, собирая капельки пота, и покрывает лоб короткими поцелуями. Долго так, однако, продержаться не получается – тело ломит, поэтому альфа принимает стратегическое решение перевернуться на бок и утащить за собой Сону. — Хороший мальчик, — бормочет омега, уже почти во сне. — Очень… хороший… Гон еще не закончился, лишь отступил, позволяя организму немного восстановиться перед следующей волной, – Сонхун не просто осознает это, но и чувствует по легкому покалыванию в основании позвоночника и на кончиках пальцев. Вымотанный, он прикрывает глаза, готовясь тревожно перебирать в голове все потенциальные исходы произошедшего, но мозг подкидывает только образы Сону, раскинутого и прижатого ко всем возможным поверхностям. Альфа не успокоится, пока они не опробуют каждую из этих поз – поговорить ведь всегда успеют.