cure me from the shackles of euphoria

Тилль жил в ужасных условиях коммуналки и никогда не был готов это менять. Будучи мелкой неосознанной хлебной крошкой, он мечтал не слышать пьяных криков отца и слёз матери. Обещал себе тихо под нос, сжимая в руках любимого тряпичного кролика, никогда так не жить и таким не стать. В подростковом возрасте Тилль мечтал сбежать из этого злополучного дома, но каждый раз, каждую попытку останавливался у порога с протертой спортивной сумкой – где на дне покоились его скудные пожитки, – ведь оставить маму почти без гроша в кармане, когда она пытается оправиться после тяжёлой болезни – он не мог. Во взрослом возрасте Тилль настолько привык к такой жизни, что стал таким же вопреки собственным обещаниям. Он никогда не смотрел на осколок бутылки, испачканном в спирте, с другой стороны. Всю свою жизнь он провёл в побоях отца, пока укрывал болеющую маму от них с мыслью, что лучше уж пусть достанется ему – он сможет это вытерпеть. Тилль просто не представлял своё существование иначе. Жить в комнате с драными плесневыми в местах обоями, мутными побитыми стёклами в деревянных гнилых рамах, сбрасывать с ног тушки раздавленных тараканов, тушить сигареты прямо об доску дряхлого рабочего стола, который использовался рабочим в плохих случаях ссоры с ещё более буйными, чем он сам, соседями, питаться в основном пивом – остальной рацион пропадал под слоем первого. Мыться раз в две недели холодной водой из почти пробитого в дне пластикового таза, стоя при этом в ржавой чугунной ванне, где, кажется, кто-то испустил дух – что вполне могло быть недалеко от правды. Тело обдувало холодом и сыростью, а чистота не чувствовалась сколько не три хоть наждачкой кожу. Грузить тяжёлые коробки на складах, копать пальцами землю, чтобы заложить очередной пакетик белого содержимого и с трудом отталкивать себя от попытки попробовать – провалиться ещё и в эту дыру, пропасть окончательно, как личность, которой он уже сейчас слабо являлся. Из этого и состояло его бытие: Отработать смену; прийти в это место, что слабо являлось домом; упасть в грязные простыни на дряхлый матрас в углу маленькой комнаты с одинокой тёмно-желтой лампочкой под потолком, заляпанным пятнами жира; выпить, что-то где-то собрать на бессмысленно забить пустой желудок и снова работать, удерживать себя от попыток вкусить запретный плод, копать, спать два часа в сутки. Однажды Тилль просыпается в больнице, причём понимает он это не сразу. Он чувствует себя крайне хреново. Но жаловаться не на что, ведь он отчётливо помнит, что были времена и похуже – например, когда он, избитый, с административным арестом на хвосте и новостью о рецидиве болезни своей матери, смотрел на мотыля, бьющегося в лампочку. В этот день Тилль узнает, что почти умер. Эта новость его ни капли не удивляет и совсем не удерживает от глупых поступков. Поэтому, оставшись наедине со своей разбитой телесной оболочкой, он срывает катетер ровно в тот момент, когда в палату заходит опрятного вида молодой парень в белом халате и глупых квадратных очках. — Это Вы зря делаете, — хмурится тот, облокачиваясь на дверной косяк. Даже не закрывает дверь от всего остального мира в коридоре, что очень заинтересованно заглядывает внутрь палаты. — Я похож на добропорядочного человека? — сиплым голосом спрашивает он, даже не ожидая, что может так плохо звучать, впрочем, это не особо имело значения. — Почти ухоженный человек, упавший посреди улицы во время разговора с мамой, которая очень сильно волновалась молчанием сына, не слишком похож на маргинала, — этот мужчина – короткостриженный под горшок брюнет высокого роста с уродливо торчащим наружу клыком слева под верхней губой – говорит басовым тоном, и очевидно работает здесь врачом. — Я он и есть, ты не угадал, — ворчит Тилль, пытаясь прокашляться, чтобы убрать этот надоедливый хрип. Но получается с трудом, — что ты сказал моей матери? Тилль не знает, хотел ли он звучать так угрожающе на больничной койке, весь избитый невесть пойми кем. В любом случае, это никого не устрашает. Он просто не помнит, что именно было до того, как ему позвонила мама; кажется, он подрался с каким-то извращенцем... Или работодателем, а может с работодателем-извращенцем. Мужчина в проходе нехорошо усмехается. — Отведи меня к себе, и я расскажу тебе, — чужая улыбка доходит чуть ли не до ушей, тот непривлекательный кривой клык начинает торчать ещё сильнее, пока по очкам проходятся недобрые блики поверх чёрных глаз. Тиллю становится дурно, он даже не может разрастись раздражением. С какого это перепугу он должен вести незнакомца домой? Впрочем, это могло быть выгодным. — Я даже отговаривать не буду, — фырчит он, отбрасывая от себя катетеры и с титаническими усилиями вставая с койки. Мир перед глазами крутится каруселью вокруг оси, а в ногах такая слабость, какую он чувствовал, будучи избитым отцом до полусмерти. То есть, в этот раз он влип хорошенько. Ещё один такой выкрутас, и Тилль скорее всего останется там – чиллить в адском котле. Мягкие облачка уж точно не светили ему приветливым жестом. — Но ты заплати за то, что притащил меня сюда, — он тычет в грудь наглого мужчины пальцем, обнаруживая, что та достаточно упругая – блять, ужас. Парень улыбается так, словно уже сделал это, словно его недооценили. Внизу на администрации, Тилль узнает, что этот парень действительно поступил подобным образом. Хотя и старался сделать вид, будто он не при чем в этом деле. Идиот. — Не удивляйся сильно, — Тилль ударяет ногой почти не закрытую подъездную дверь, когда пройдя добрую половину города пешком, они оказываются у нелицеприятного здания. Тилль поднимается по разбитой лестнице, не особо обращая внимания на женские крики с одной стороны, храп с другой, спокойно перешагивает через почти труп запойного состояния, только редкие стоны подтверждают наличие жизни в этом бренном теле. — Как тебя звать-то хоть? — Тилль скрипит по протертому следу на полу лестничной клетки входной дверью в очередную квартиру, пропуская достопочтенного гостя внутрь первым. — Иван, — улыбается мужчина, стараясь вообще ни к чему не прикасаться, когда проходит внутрь. Тилль его отчасти понимает. Все встречавшиеся ему люди, которые не видели такой жизни, вели себя именно так. Это называется брезгливость. — Добро пожаловать, Иван, — хмыкает Тилль немного зловеще, поскольку в квартире тут же гневно скребут по полу – противный скрип, как мел по доске – слабенькие ножки табуретов. У Тилля были соседи. И соседи были не гостеприимны к чужакам, совсем не гостеприимны. Эти взрослые отбросы общества со стажем только в употреблении алкоголя были чрезмерно добры только к самому Тиллю, когда спаивали его совсем молодого. Из-за этого он не совсем уверен, точно ли никогда не клал под язык насвай. Иван не совсем пугается, как минимум не убегает с визгами – а жаль, – только чувственно вздрагивает и весь собирается, словно действительно готов и умеет драться. Раздражающая ухмылка всё ещё не сползает с его лица. — Он со мной, — Тилль сзади кладет руку на плечо Ивана и обступившие его мужчины тут же садятся обратно по местам со смешками. — Неужели наш малыш привел к себе кого-то? — едко отпускает один из них – тот, кто без переднего зуба. Он был самым безобидным из этой сумасшедшей четверки употребляющих насильников – даже убийц. Тилль просто проигнорировал этот комментарий. За руку отвёл Ивана к комнате, закрывая за их спинами хлипкую дверь с явными следами от топора. — Чувствуй себя как дома, — говорит Тилль, отпуская чужую ладонь. Та была тёплой, приятной, без мозолей и видимых шершавостью шрамов. Он падает за рабочий стол на покосившийся стул – ого, у этой доски появилось ещё одно применение! Тилль слегка отстранённо разглядывает свои ладони, явно пострадавшие от его образа жизни, сжимает в кулак. Под хохот из соседней комнаты, он, окоченевшими пальцами, поддевает почти до фильтра истлевшую сигарету, пытаясь заново её зажечь чудом уцелевшей зажигалкой из кармана джинс. — Так что ты там сказал моей матери, Иван? — Тилль закидывает ногу на другую, отчаянно пытаясь докурить сигарету до последнего уголька в мерах экономии. Никотиновая ломка действовала на него плохо, а на новую пачку лишних денег не было вот уже как неделю. Приходилось воровать у соседей под их пьяные споры друг с другом, да по одной штуке на каждой из трёх работ про запас из чужих карманов дорогих пальто. Такие сигареты всегда были приятнее на языке, менее едкими и потому Тилль старался использовать их полностью. Иван старается не кашлять от дымки и мерзкого запаха, когда открывает рот для ответа. — Что ты встретился со своим хорошим другом и уснул у него на плече прям во время разговора, — улыбается Иван, садясь на “кровать”, ему явно тяжело это даётся в своей брезгливости, — да, я отвёл тебя домой, да, ты в тепле и поел, нет, твоя мама точно не пытается воспитать из тебя несамостоятельного мальчика, а просто беспокоится. Тилль хмурится, выдыхает дым прямо в потолок, не заморачиваясь над открытием окон – вентиляция и без этого хорошая в стыках с высохшей в прошлом веке монтажной пеной. Пальцы жжёт уже давно истлевшая сигарета, но он, кажется, не обращает на это должное внимание. Он расценивает такой расклад событий гораздо лучше, чем если бы она узнала всю подноготную его некрасивой жизни. Нет, она не пытается вырастить из него несамостоятельного мальчика, который не способен жить вне досягаемости материнской пуповины. Его драгоценная мама просто хотела, чтобы он жил по-другому: не подвергался постоянным избиениям, смог заработать себе на жизнь, на приличную квартиру, найти девушку, жениться, родить детишек и никогда не стать такой, как она сама... Чтобы больше не быть бесполезным поломанным украшением, которое не в силах защитить собственного ребенка, прикрывающего её саму своей спиной от того, за кого она однажды вышла замуж в розовых очках. — Отлично-о, — тянет Тилль последний слог, улыбаясь. Он жуть как хочет откинуть голову и просто уснуть, одного из мест работы он все равно лишился, поэтому не имеет смысла беспокоиться про опоздания. Вся его жизнь была ради больной матери. А новую работу Тилль как-нибудь найдёт. — Вам случайно не нужен уборщик в больницу? — спрашивает он, втаптывая огрызок табака прямо в пол голой ногой – тапки в это жильё изгоев общества не завезли. — Нет, но могу замолвить за тебя словечко, — Иван обнажает клык ещё сильнее в ухмылке и даже услужливо двигается, когда Тилль совсем без зазрения совести сваливается на узкий матрас. Сдерживая при себе стоны боли от впившихся в ушибленные ребра пружины, Тилль просто поворачивается на бок к стене. Уставившись взглядом в свои любимые трещины под звук пьяных соседей, он размышляет как утром тоже хорошенько напьётся, когда те решат, что пора уже и похмеляться. День выдался до невозможного дерьмовый. — К чему такая щедрость? — Тилль спрашивает серьёзно, но даже не поворачивается в сторону заинтересованно глядящего на него во все два глаза незваного гостя. — Я пробуду здесь три дня, — внезапно снова улыбается Иван. Тилль на это лишь непонимающе хмурит брови – где-то внутри него медленно закипает гнев. Что за хуйню несёт этот парень? — Конечно, работу никто не отменял, но... — Иван прерывается, словно с усилием о чем-то размышляет под гул бьющейся посуды за стеной. Всё это вкупе выглядит нелепо: такой ухоженный Иван, на его грязной “кровати” – наверняка с клопами, – где пружины угрожающе торчат в спину сквозь протертую ткань матраса, на лицо с потолка грозит свалиться недоеденный пауком ужин в виде мухи, на полу въевшаяся кровь вперемешку с чьей-то тошнотой, а воздухе витает аромат никогда не трезвеющего потного полутрупа, да так едко, что тут же вцепляется в одежду и кожу – сложно отмыть. Идеальный гость на фоне всеобщего бардака. Слишком – для того, чтобы здесь быть. — Я буду здесь ночью, а у тебя... — он беззастенчиво с удовольствием садиста тычет Тилля прямо в болезненную гематому на щеке под чувственное шипение, — будет три дня, чтобы решиться. Иван не договаривает, но оно и не нужно в уточнении, ведь Тилль прекрасно понимает о чем имеют в виду эти пугающе алые точки зрачков на фоне непроглядной черноты. Такие маленькие, но кажется, что расширяются в готовности поглотить Тилля в своём космосе – это жутко. — Зачем тебе это? — спрашивает Тилль, словно в пустоту, ведь Иван всё ещё без толики стеснения расталкивает его к стене и укладывается на бок рядом, и всё абсолютно молча. Этот хрупкий баланс обездвиженного у холодного гипсокартона Тилля с ноющим во всех точках телом и Ивана, который держится на одной пружине в боку – абсолютно неудобен и непрактичен. Тиллю всё это не нравится. Эта ситуация с каждой секундой становится всё более походящей на то, что Иван нихрена не врач, а ебаный сутенёр, увлекающийся со своими грязными фетишами такими проблемными мальчишками, как Тилль. Но вопреки ожиданиям и опасениям, учащенному дыханию и болезненному стону – Иван просто спит. Он действительно закрывает глаза и просто пытается уснуть, без лишних движений, без нужных слов. Свои намерения он так и не объяснил, Тилль посильнее прижимается к стене. Их ночь проходит беспокойно. Они подрываются на импровизировации кровати, когда ближе к утру в хлипкую дверь начинают ломиться. — Иван, — бурчит растрёпанный Тилль сонным голосом, сосредоточенно глядя на дверь, которая вот-вот разлетится в щепки, — спускайся через окно. Тилль не уточняет как, только быстро вскакивает с кровати, слишком нервно шарясь в ящике условного стола. "А как же ты?" — хочет спросить Иван в момент своего промедления, но Тилль буквально заталкивает его на хрустящий от ненадежности подоконник. "Может мне вызвать полицию?" — возникает ещё один вопрос, когда ругающиеся за дверью снова приступают к тому, чтобы избавиться от неё. Ивану вдруг становится страшно – больше даже не за себя, – и он не совсем знает как у него получается спрыгнуть с окна на балкон снизу – второго этажа. Он никогда прежде этим не занимался и замечает тряску рук, только когда слышит треск мебели сверху. С Тиллем явно происходит что-то не в его пользу, а всё, что может сделать Иван для него – просто уйти на работу и вернуться поздно вечером. Иван работает нервно. Произошедшее утром не даёт ему покоя, не позволяет сосредоточиться, поэтому Иван старается закрыть смену побыстрее и как назло – выходит наоборот гораздо позже из-за маленьких пациентов и их капризных мамочек. Но это не останавливает его в том, чтобы заглянуть к себе домой за запасной щеткой, маленьким тюбиком пасты, мылом, полотенцем, сменной одеждой, аптечкой со всем необходимым, даже чистое постельное бельё Иван с трудом, но помещает в небольшую походную сумку. Всё это происходит слишком быстро, размыто в его голове. Он почему-то слишком сильно обеспокоен. Иван не помнит, как и за сколько он добрался до этого злополучного коммунального здания. Дикий тремор, паническая тревога – он буквально взлетает по лестнице на третий этаж. Дверь в нужную квартиру оказывается распахнута для каждого желающего. Вчерашних неприятных соседей в ней не наблюдается, зато по левую знакомую сторону в комнату Тилля на полу разлиты весомые капли крови и деревянные опилки – всё, что осталось от межкомнатной двери. Иван с замиранием сердца заглядывает за косяк, чтобы увидеть голую сгорбленную спину в кровоподтёках и нескольких линейных неглубоких разрезов. — Тилль... — шепчет, зовёт с дрожащим волнением, старается не напугать, но тот не реагирует, продолжая сидеть в углу над чем-то, что издалека не видно. Шаг, ещё один аккуратный шаг, Иван слышит что-то похожее на всхлип. — Что случилось? — он видит перед собой вскрытый угол плесневелого куска линолеума, под которым в ворохе обгоревших досок бывшего паркета видимо была ниша. — Коллекторы, — кратко хрипит Тилль, и Иван наконец заглядывает на перекошенное заплывшее лицо от сильных ударов. — Ты брал кредит? — спрашивает поражённо Иван, сбрасывая с плеча свою сумку тотчас. Он хоть и улыбается как это обычно бывает, но его движения выглядят слишком нервными для врача, что вызывает в Тилле хриплый смешок, который отдаётся сотней иголок по всему телу. — Микрозаймы, — поправляет Тилль, ведь кредиты ему, конечно же, никто не одобрит с такой дерьмовой финансовой ситуацией. — И они не за мной, но за компанию решили и меня. К какому-то из порезов вдруг прикладывается кусочек ваты с перекисью водорода, что приятно шипит в ушах, словно пенка от пива. Этот приятный звук прерывается наоборот раздражающей фольгой с пластин обезболивающих, которые ему пытаются всунуть. — Я пиздец пьян, — фырчит Тилль, и в особенно близкий момент их лиц Иван это чувствует в отвратительном запахе изо рта, — Я пропил заначку… Тилль нервно смеётся кажется на грани слёз, и Ивану остаётся лишь молча обработать избитую спину, костяшки безвольных пальцев, опухшее лицо. Поднять шатающееся тело с некоторым трудом, довести до матраса в углу комнаты и свалить на него, убедиться, что ни одна пружина не проткнёт ему кожу вместе с тонкой тканью. В итоге пододеяльник, который Иван взял с собой из своего дома, пригождается, чтобы прибить его за голые торчащие гвозди отсутствующего дверного косяка вместо выбитой двери – мнимое ощущение безопасности и оторванности от остального мира. Ночью Иван почти не спит, в темноте выбитых лампочек и стёкол на полу наблюдает за слабо вздымающейся грудью, на самом деле, хрупкого и тонкого тела, обладатель которого явно не доедал. Интимность момента; были бы они в другом месте. Иван накрывает его чистой простыней, чтобы хоть как-то согреть Тилля, свернувшегося калачиком. Но, в итоге, наилучшим решением оказывается незнакомо прижать к себе человека, одновременно с этим становится удобнее умещаться на матрасе. (Утром Иван приметит слишком белый и аккуратный бинт на бедре, но не придаст этому должное значение). На следующий вечер, Иван догадывается принести свёрток слоёного теста с курицей. К сожалению, их приходится проносить холодными и невкусными, чтобы вернувшиеся соседи Тилля не заподозрили неладное из-за привлекательного запаха во время очередного комментария насчёт странных вкусов Ивана. — Для этого парня действительно лучше повертеть задом, авось последние деньки получше проведёт, — говорящий старик с отсохшей рукой даже не смеётся, кажется всезнающе говорит серьёзно. Иван поздно понимает, что он не отсюда, что его где-то подобрали за компанию похмелиться. Тилль обнаруживается в тёмной комнате всё ещё тревожаще спящим, холодным. Иван укрывает его добытым из больницы одеялом, которое списали из-за плохого состояния ткани. Пьяный смех не унимается до утра. Уставший мозг Ивана даже не обращает на это внимание в полусонном состоянии напряжённого в опасности человека. Но это длится ровно до того момента, пока смех не сменяется звуком мигалок скорой помощи. — Ты же явно хороший парень, зачем лезешь во всё это? — спрашивает Ивана фельдшер скорой помощи – пожилая женщина, – когда они с Тиллем сонные выбираются на кухню. Иван словно маленькому ребёнку закрывает Тиллю глаза – перед ними хладный труп того самого деда, который вчера давал Ивану свои советы. Тот логично убирает руку со своих глаз, такое здесь не впервые и об этом говорит его спокойная реакция в виде слабого дёрганного движения от неприятного зрелища стеклянных глаз и пены в грязной седой бороде. — Выполняйте, пожалуйста, Вашу работу, — парирует Иван, снимая с себя куртку, чтобы оставить её Тиллю на плечи. Сегодня особенно холодно. И Иван как-нибудь справится в одной толстовке в такой мороз, но не Тилль с побитыми окнами. Когда Иван в третий последний раз поднимается по лестнице подъезда, он сильно размышляет насыщенность этих трёх дней. Ему стоит взять отпуск, когда это закончится. Почти несуществующий кусок с рабочими сменами между бесконечно больным парнем с серой грязной копной редеющих волос на голове, худой до проглядывающихся сквозь кожу рёбер, всегда побитый, всегда пьяный, всегда… Перед Иваном следующая картина: всё те же неизменная гадкая свора соседей; подозрительно молодой с виду парень неприятной наружности, восседающий на табурете прямо напротив выхода; сбоку по правую сторону от него притихший Тилль; по столу куча наполовину и полностью пустых бутылок, а ещё шприцов с заранее понятным содержимым. Тилль выглядел совсем плохо. Он, наклонившись над столом слишком сильно, кажется пытался справиться с подступающей к горлу тошнотой, пока размотанное от бинтов бедро показывало миру синеватый оттенок. В чужих ладонях красовался худой сгиб локтя, где также хорошо виднелись неаккуратные попытки попасть в вену с первого раза – это означало, что Тилль возможно сопротивлялся. Иван был незнакомо взбешён, но он не успевает даже двинуться дёрганным движением с места, когда Тилль не слишком удачно встаёт. Роняя табурет по пути случайным и болезненным ударом пальцев ног, под всеобщие кристальные взгляды и едкие смешки Тилль неожиданно валится перед ним на колени. Он с мольбой хватается трясущимися ладонями за кисти рук Ивана. — Я снова чертовски пьян, — слюняво фырчит тот в ивановское бедро, на что получает растерянный взгляд самого Ивана. Остальным это, видимо, кажется забавным, как Тилль прижимается лицом к ткани его брюк. — Тилль… — Иван сглатывает внезапно вязкую слюну, — ты обколот. — В смысле? — неврно смешком вырывается у Тилля, и это выделяется на фоне заднего шума от соседей. Он делит эту фразу пополам с не совсем связным вопросом, разбивает Ивану что-то очень хрупкое метафорически внутри. В этот момент он очень хочет домой. Он чертовски хочет домой в одиночестве, и больше никогда не вспоминать парня по имени Тилль, чья мама периодически перезванивала по номеру уже самого Ивана, поскольку кнопочный телефон Тилля сломался безвозвратно. Она спрашивала как дела у его сына и была такой милой, болезненной в голосе. Медленно до пьяного и напитанного наркотиками мозга Тилля доходит очевидное – Иван не врет и подтверждение этому синее бедро и обколотый сгиб локтя. Он старается выдержать взгляд бирюзового отлива, который топит зрачок своей темнотой снизу вверх. Тилль очень громко смеётся, не отрывая лицо от штанины Ивана, прямо здесь – посреди этой трудно называемой кухни и кучи отчаянных едких пьяниц. Его истерика не кончается даже через пять минут их неподвижного состояния, лишь становится сильнее, когда Тилль начинает задыхаться от нехватки воздуха между нескончаемым отчаянием и залпами смеха. В итоге его пытаются оторвать от штанины с кучей нефильтрованного мата, и даже ударом кулака, уставшие от этой мыльной драмы, требующие тишины. Но невероятная сила в этом словно на глазах уменьшившемся теле хватается за тростинку, как утопающий за далёкую от себя руку спасателя. Иван старается удержать Тилля, убрать кулаки подальше от его спины. — Дай мне четвёртый день, Иван! Умоляю! Всего лишь ещё один день! — кричит в надрыве Тилль, и Иван может лишь судорожно выдохнуть натянутый нерв прежде чем дёрнуть Тилля на себя, приподнимая. Их, на удивление, легко отпускают без лишних драк. Тот молодой парень лишь скалится желтыми зубами, спрашивает о наличии презервативов. — Ты же наверняка не хочешь заразиться от него? — подначивает незнакомец в черной растянутой водолазке. Если сощурить глаза, то издалека и в темноте, он будет похож на Ивана. — Знаешь, он звал тебя. Но их яркое отличие было не только в разительности внешности. Иван подтягивает Тилля на руки, тот лишь повисает на нем безвольной куклой, которую уносят на себе – они скрываются за всё ещё висящей простынью. Иван хочет, чтобы Тилль прекратил плакать – Иван хочет домой в тёплую постель и под струи тёплой воды, чтобы смыть с себя этот мерзкий запах и отвратительное ощущение безысходности. И одновременно с этим понимает, насколько это невозможное сейчас в исполнении желание. Всё, что может дать Иван – поглаживания по спине, тихие “я здесь” и “я рядом”, “я не уйду”, “я не брошу тебя" и может капелька тепла тела. Тилль успокаивается только, когда в мгновение отключается от сознательного состояния прям в ивановских руках от нехватки сил. В один момент всхлипы просто прекращаются резким обрывком, а Иван в тот момент хорошо пугается. Единственное, что держит его в мысли, так это слегка учащённое сердцебиение от пережитого итихое сопение, что успокаивают его. На условное и тихое утро не спавший совсем обеспокоенный Иван, всю ночь баюкающий Тилля на руках, обливает Тилля в ведомой роли на дне ржавой ванны отрезвляющим ушатом холодной воды. — Иван… — у Тилля совсем сорванный голос, но Иван всё равно слышит этот тихий зов, наклоняется ближе, чтобы расслышать как следует, — забери меня, пожалуйста… Иван смотрит в чужую тусклую и прикрытую веками лазурь. Его зрачок вернулся в норму, а с ресниц мешающе капала вода. Тилль жутко уставший, но он выглядит так, словно если Иван откажется, то он готов умереть прямо здесь и сейчас в своём отчаянии. И можно было быть полностью уверенным в это – он умрёт. Не то чтобы у Ивана было такое в планах, поэтому он неожиданно даже для себя, нежно улыбается совсем не натянутой улыбкой, останавливаясь в намыливании чужих слишком жирных волос. — Конечно, — шепчет Иван в ответ, скрывая чужие слёзы за новой порцией воды из пробитого в дне таза. Когда Иван оказывается дома, он сваливается в бессилии прямо посреди прихожей даже не снимая обувь. Но он абсолютно счастлив оказаться наконец у себя в квартире. Он абсолютно счастлив в том, что утыкается носом во всё ещё вонючие и жирные отдельные пряди серых волос. Это поправимо. Всё теперь воправимо, первый шаг все равно сделан.