От рассуждений к поцелуям

— Самоубийца или самоубийство, что же появилось первым? Можно ли считать самоубийцу таковым до свершения так им желаемого поступка, что завершит его жизнь? Все же я считаю, что самоубийца - это не мгновенный титул, а, скорее, бомба замедленного действия. Хоть, слово "бомба" будет слишком грубо в случае самоубийцы. Бомба активируется от одного какого-то действия, пусть и не сразу. Ярлык самоубийцы же, постепенно откладывается в человеке из-за множества причин. Из сходств лишь то, что ни сама бомба, ни человек-самоубийца - причиной начала этого процесса не являются, а активируются каким-либо третьим лицом. Сходны и разрушительные последствия после точки невозврата - у бомбы это взрыв, несущий разрушения, у самоубийцы - это прекращение жизни, слезы близких на его могиле и сожаления знакомых. Однако и это не гарантированно. Как и бомба-одиночка, взорванная в пустом поле, не принесет значимого вреда, так и самоубийство изъеденным одиночеством человека - не будет иметь значимой ценности, кроме, разве что, пустой цифры в статистике, коей каждый год пугают молодёжь. Так глупо использовать запугивание и порицание самого акта действия, вместо причин, что к этому ведут. Может ли быть самоубийце не все равно на порицание общества? Что думаешь ты, Федь? Федор украдкой сидел, прижавшись плечом к Дазаю, прямо словно котенок, прижимающийся к матери дабы согреться. Нежными, даже поглаживающими движениями руки он обновлял бинты на запястье Осаму, слушая бесконечный монолог того, изредка лишь кивая, делая вид внимательного слушателя. Хоть в голове он и обдумывал каждое слово Осаму, его отвлекала лишь манера речи, что очаровывала Федю: для него она была похожа скорее на умиляющее мурлыканье. От такого проявления чувств у самого себя же его и воротило, но ничего поделать с этим уж тот не мог. С небольшой паузой, которая переходила уже в неловкую, слегка помычав, как бы давая понять, что тот готовит ответ, эта ушанка все-же говорит — А, м.. Точно, ты там что-то о самоубийствах говорил.. Интересно для меня то, что самоубийца в нашем обществе считается слабым человеком. Но хватит ли тому, кто данное мнение разделяет, сил хотя бы представить себе возможность, прежде всего, осознать все земные страдания и саму абсурдность нашего столь бессмысленного существования, а после найти силы в себе прекратить порочный круг, состоящий сплошь из рутины: удовлетворение своих потребностей, как биологических, так и социальные с духовными. Но все ради того, чтобы поддерживать свое бессмысленное существование. Это рекурсия. Нужно быть поистине сильным человеком, чтобы прервать этот круг. - Федю совсем понесло, стоило ему начать об этом размышлять. Но скрытая тяга чувств начала брать свое, затмевая собой разум и поэтому, с до ужаса нелепой незаметностью, что тут же прослеживалась, тот старается сменить тему, — Знаешь, Саму-тян.. Если бы ты совершил самоубийство, то не исключаю того факта, что я бы даже заплакал на твоих похоронах. Могу даже пообещать регулярно навещать твою могилку. Хоть и, прошу тебя.. Не умирай. Ни за что. После этих слов ладошки Феди и Осаму сжались по инициативе первого, казалось ручки первого даже начали подрагивать от волнения, как бы умело тот не пытался его скрыть. Он пытался скрыть и то, как сильно дорожил своим смертником и оберегал от каждой пылинки, при этом все еще отпираясь, будто все это лишь гиперболизация и ничего совсем он не чувствует к Дазаю. А Дазай-сан прекрасно понимал, что этими словами Достя пытается обмануть разве что самого себя. — Не уйду, Фёдо-тян, не уйду. Не волнуйся ты так только - ухмыльнулся Осаму. Свободной рукой он взял Федора за челюсть, слегка приподняв чтобы посмотреть на его глазки. Правда, каждый раз, как он смотрел в них, он словно опускался в бесчувственную бездну. Дазаю удавалось прочитать любого: кого-то выдавало неудачно вставленное слово, кого-то мимика, кого-то расширенные зрачки. Но все изменилось когда он встретил Достоевского. Наверное, по той причине, что тот не мог понять, что же скрывается за его вечно пронзающей до костей ухмылкой. Тянутся ли люди к неизвестному? Нет, оно пугает их. Это давно всем известная природная предустановка: если человек уверен в результате, он не будет беспокоиться ни капли, в отличии от того случая, когда результат какого-либо действия неизвестен, а в особенности, если этот результат потенциально может быть опасен для жизни. Есть и смельчаки - те, кому все же удается превзойти страх и пойти на встречу темноте. Что ж, так человечество и создавало изобретения, как-никак. Был ли Дазай одним из таких "смельчаков"? Все-же, нет. Тот предпочитал не приписывать себя хоть как-то к человеческим понятиям и ярлыкам. Дос-куну очень нравилась столь отверженная позиция "неполноценного человека" у Дазая, — Когда ты уходишь по делам, хочу признаться, я скучаю. И представить не могу, что бы мне пришлось делать, не стань тебя в этом мире. Почему-то лишь ты кажешься реальным. Среди всех этих бессмысленных прохожих, бессмысленно спешащих по бессмысленным делам. Лишь ты способен понять меня. Все-же, должен тебя поблагодарить за то, что ты разжег огонек внутри меня, вернув желание оставаться в здравом рассудке. Получилось, даже, очень интересно: два скитальца, которые самостоятельно отвернулись от общества, нашли успокоение друг в друге. Думаю, один зрелый приятель в лице тебя будет лучше слепого сброда людей, отказывающихся смотреть правде в глаза, а тех, кто все же посмел - приписывать к психически больным. - лепетал Федор. Осаму ревниво подметил: — То есть вчера ты обкусал мне все губы в порыве страсти, а сейчас я всего-навсего приятель? Как грубо. Дос-кун несильно впился ногтями в его запястье, пытаясь в столь остром физическом контакте выразить свое недовольство сие замечанием. Медленно он уткнулся мордочкой в его шею, начав осыпать ее нежными поцелуями и, для контраста, укусами. Дазай решил не сопротивляться и открывал всего себя на растерзание голодному зверю. Его рука медленно поглаживала спину Дости, хоть тот от порыва чувств похоже и не чувствовал его прикосновений. Он расплывался от столь тактильного контакта. Для него существовал сейчас лишь Федя, пока остальной мир будто и вовсе ушел в небытие. Сан-куну хотелось, чтобы этот момент длился вечность, но, словно Дос-кун это и знал, специально прекратил, отклонившись в сторонку и вновь напялив свою дурацкую ухмылку, что заставило Дазая выпустить и свои коготки. — Гадёныш.. Можешь не бояться, что останешься без меня. Я тебя скорее убью когда-нибудь сам. - стиснув зубки тот шипел. Федька смотрел на него и видел в нем всего-то котенка, что шипит на хозяина. Очень, конечно, самовлюбленно с его стороны, но в этом был весь он. — Тише-тише, дорогой мой. Нежности это безусловно хорошо, но твой интеллект меня заводит еще сильнее. Достоевский встал и включил проигрыватель, стоявший в углу комнаты. Из него заголосила четвертая симфония Чайковского, что тут же заставило Дазая сделать насмешку и над этим. — Что-то еще скучнее не мог включить? — И чего тебе так не нравится Чайковский? Может, ты предпочитаешь романтизму эпоху барокко? Не хочешь послушать Баха или Вивальди? Или хочешь я тебе расскажу сначала про различие Венской классической школы от новой Венской школы? Или, может, про то как музыка зародилась как массовое явление, нежели привилегия, характерная элите? - парировал Дост. — Мх, ладно, твоя взяла.. Дазай разглядывал свои перебинтованные Фёдо-куном руки и начал раздумывать о своей возлюбленной теме: — Обожаю... Каждый шрам, оставленный острым лезвием ножа. Каждый малейший ожог от пролитого кипятка. Каждый укус, царапину от собственных ногтей. Каждую разодранную в клочья рану я обожаю и, более того, готов повторить. Веришь ли ты мне? Я обожаю каждую крупицу боли, вложенную в меня. Я дорожу каждым шрамом, напоминающим мне о той или иной крупице в определенный период времени. Я чувствую утешение только когда получаю заслуженную мной боль, так с чего бы что-то должно меня ограничивать в этом? Также, как ты разбираешься в классических композициях, я разбираюсь в способах самоповреждения. Я не могу понять, в теле какого монстра я нахожусь, потому я готов терзать его до изнеможения. Возможно, когда-то мне получится вскрыть его и посмотреть на внутренности, что залегли глубоко внутри: те самые, что движут мною. Борьба с самим собой, очень иронично, однако. Достоевский отвернулся и глядел задумчиво в зеркало. — Мы с тобой в этом очень похожи. Только следствием твоего непонимания самого себя является самоповреждение. Я же, с этим непониманием смирился и, более того, объяснил тем, что возвысил самого себя до уровня Божества, а так как Божество нельзя понять, то и смысла что-то делать более нет. Таков мой парадокс. Дазай медленно подошел к Феде со спины и положив руку тому на плечу развернул его лицом к себе, поднеся свое личико почти вплотную к лицу Дос-куна, после чего прошептал с особой страстью: — Когда-нибудь мне все же удастся, возможно, увидеть хоть малейшую искру в твоих пустых глазах. Они вцепились в губы друг-друга, окончательно, совсем на мгновение, став будто одним целым. И это бросало в мурашки их обоих. Они не знали, сколько продлится это мгновение, но оно принадлежало только им. Они нашли. Нашли в друг друге, наконец, свое счастье.