«за безграничной болью рушатся мосты...»

      Это безумие. Настоящая лавина из слов, взглядов и прикосновений. Даже когда он трогает его через призму роли — все равно плохо, будто все кости вывернули разом наружу и большая открытая рана болит, болит, болит… Не нужно играть разбитость, ведь она и так оставила свой отпечаток в жизни настоящей, вне кадра, расцветая в глазах чёрной копотью.       Он надеется, что никто ничего не понимает, либо все решили изобразить дураков, якобы ничего не понимая. И так существовать на самом деле легче: все закрывают глаза на то, когда мужчина вместо того, чтобы отдохнуть в общем павильоне, ищет безлюдные углы, достаёт сигареты уже свои, не киношные, и молчит, пока перерыв не закончится.       От былого весельчака не осталось и следа; и во всём виноват тот, у кого глаза дикой пантерой пожирают изнутри, а губы улыбаются слаще любого мёда — Байбл Витпат Суметтикун.       Всё началось так клешированно, что до противного смешно. Темы про кошек плавно перетекали во что-то возвышенное, особенно, когда у Байбла было настроение разговаривать до хрипоты в голосе, и он разглагольствовал так серьёзно, что от этого подкашивались ноги. К разговорам добавился кофе между дублями — невкусный и с привкусом горечи, но когда Байбл открывал рот, было уже всё равно на вкус в кружке. Важнее было наблюдать, как хмурится его лоб, морщится нос и улыбка светится во все зубы.       Билд Чакрапан Путта стал по-настоящему зависим. К собственному ужасу, от мужчины, которого считал другом.       Друзья не возбуждают до боли внизу живота — гадкая истина доводила ночами до слёз.       От друзей не бросает в дрожь. Друзья не сводят с ума и от их прикосновений не разносится жар по всему телу.       Впервые в жизни Билд надломился с хрустом фарфора. Его убеждения больше не стоили ничего. Первое время попытки утонуть в алкоголе казались спасением, но головная боль с утра только усложняла и без этого сложное положение. Байбл пытался о нем заботиться, но Билд намеренно избегал любого проявления внимая в свою сторону.       Казалось, что это возможно задушить, стоит только раствориться в ком-то другом, но, прижимая безымянную девицу к стене, Билд по-настоящему расплакался, не чувствуя въевшегося под кожу аромата мужского одеколона.       Свернувшись в позе эмбриона однажды ночью, он решил раз и навсегда: игнорировать Байбла, пока узел на сердце не ослабнет, чтобы можно было сделать глубокий вдох. План работал ровно до того момента, пока они не начали снимать сцены пыток в плену у Вегаса. Тогда отчаяние накрыло самым тяжёлым одеялом. Байбл мог касаться Билда без тени сомнения, пусть и играя роль, но его руки, независимо от обстоятельств, всегда оставались горячими, и Билд плавился под ними, как кусок сахара на огне, становясь чёрной, липкой жижей.       На шатающихся ногах он выходил на улицу, курил, молчал и продолжал работать; а ночью кусал подушку, изнывая от возбуждения и стыда.       Так продолжалось неделю. Остальные актёры начали паниковать по поводу состояния коллеги, но тактично предпочитали молчать. Кроме Байбла. Он пытался поговорить, носил кофе, а после выливал его уже холодным и нетронутым. Билд упорно сопротивлялся, увиливал от разговоров, но под конец недельной «аскезы» Байбл не выдержал.       День близился к концу, съёмочная группа собирала оборудование и повторяла план на следующий день. Байбл не слушал, в упор смотря на Билда, который уже собрал вещи и с усталостью в глазах прощался с персоналом и кастом. На сегодняшнюю и завтрашнюю ночь их поселили в отеле неподалеку от места съёмок и это сыграло на руку ситуации: путем нехитрых манипуляций Байбл узнал номер комнаты мужчины и, проводив того взглядом до машины такси, поспешил удалиться и сам.       Он откровенно не знал, о чём говорить. Всё стало натянутой струной, за которую дёргала тяжёлая недосказанность, создавая высокий звук. В противном случае Билд может ударить его — Байбл готов принять от него все что угодно, кроме молчания.       Прибыв вовремя, когда Билд только подошёл к своей двери, Байбл выждал немного времени и зашёл бесшумно кошкой за ним, не оставляя пути для отступления.       — Ты не имеешь права так ко мне врываться!       Фраза звучит двусмысленно. В глазах уже стоят непрошеные слезы.       — А ты не имеешь права игнорировать меня, будто я ничего не значу! — злость угасла также быстро, как и зажглась, стоило Байблу увидеть в глазах напротив всепоглощающую скорбь. — Что случилось? Что я сделал не так?       Горло сжало железной проволокой. Его вина была лишней в этом уравнении разрушения внутреннего мира Билда. Нет, он вообще не имел права винить себя. Никто не имел права уверять его, что он виновен.       — Дело не в тебе, — последние силы держат слёзы, которые волной омывают тёмную радужку, словно зыбучие пески, в которых Байбл добровольно тонет. — Пожалуйста, давай закроем эту тему раз и навсегда.       — Мы не открывали никаких тем, чтобы их закрывать, — шаг, похожий на падение в бездну. — Я не понимаю, что происходит. Ты можешь рассказать мне, Чакрапан?       Байбл всегда такой вежливый. Вежливый и уютный, как плед в холодные вечера, как горячий, горький кофе в перерывах между съемками. Как Солнце или морской бриз, дующий морской свежестью в лицо. Байбл — это комфорт, в котором Билд растворил себя без остатка просто потому, что не мог иначе.       Голова потяжелела, словно налилась свинцом. По пунцовым щекам потекли горячие слёзы. Это было так неправильно — по крайней мере, он думал так всю жизнь, а теперь его жизнь перечеркнута одним именем через всю страницу.       Билд нашёл грудь Байбла, как свет маяка, склоняя к ней голову, хватаясь руками за рубашку, чтобы слёзы выплеснулись все до последней капли. Он тут же ощутил на шее теплую ладонь, а возле уха ласковые слова. Ноги предательски отказывались стоять ровно, и Байбл усадил мужчину на диван, прижимая его крепче к себе, баюкая, как младенца.       Словно в теле закрылась Чёрная дыра. Билд впервые за неделю опустил напряжённые плечи и позволил держать себя в крепких объятиях.       Больше нет смысла прятаться. Теперь Байбл понимает всё без слов; и, когда всхлипы на его груди стихли, он улыбается, говоря интимным шёпотом:       — Я тоже.       Вселенная Билда рассыпались в пепел, подверженная кремации.       Он тоже ловил его взгляд в толпе, невольно улыбаясь? Тоже вздрагивал от простых прикосновений? Тоже, как подросток, зажимал между бёдер подушку, представляя чужое мужское тело, кончая в трусы? Тоже не верил, страдал, не знал, куда себя деть?       — Да.       Билд говорил в слух. Байбл разрушил одним словом его до основания, снеся даже фундамент.       — Можно тебя поцеловать?       Даже если бы он спросил: «Можно проткнуть твоё сердце ножом?» — Билд бы не смог сказать «нет». Всё стало неважным и таким бессмысленным, когда их губы нашли друг друга по-настоящему, с чувствами, без наблюдающих камер. У Байбла податливый и мягкий рот, из которого невольно слетает вздох удовольствия, когда его лицо обхватывают с двух сторон, очерчивая линию скул.       Нет ничего неправильного в том, чтобы любить. Нет ничего неприятного в том, чтобы знать, что тебе нравится Байбл Суметтикун.       — Прости, пожалуйста, Витпат, мне так жаль…       — Я никогда не держал на тебя зла, Чакрапан.       Поцелуй с привкусом слёз стал самым сладким, когда Билд улыбнулся, как луч полной Луны.