say yes to me

Вайпер не умела любить. Мать всегда была отстраненной и до смерти уставшей, мало разговаривала и почти никогда не смотрела ей в глаза, но маленькая Сабина, казалось, никогда не страдала от недостатка материнской любви и ласки. Она не тянулась к людям, не стремилась заводить друзей. Экстерном закончив школу, поступила в медицинский колледж, где пахала как проклятая, совмещая учебу с работой, лишь бы накопить на свою крошечную студию и не жить в комнате с другим человеком. Работа в Кингдом была ее отдушиной. Никто не мешал, не навязывал свое общество, позволяя работать в одиночестве, отчего тишина стерильной лаборатории казалась почти раем. Даже сама концепция любви была ей чужда. У нее не было любимого цвета или вкуса мороженого, ей не нравилась музыка и не привлекала чужая внешность. Вся ее жизни представляла собой методичную рутину — действия, скрупулезное выполнение которых помогало ей переживать каждый новый день: здоровый восьмичасовой сон, крепкий кофе, прием витаминов, спорт, работа. Она не любила даже свое дело — наука была для нее лишь способом ставить себе цели, а потом выкладываться на максимум, чтобы их достигать. Люди говорили ей, что она похожа на робота, но после встречи с Кайо она убедилась в обратном: машины были ограничены кодом, вшитым им в подкорку, а возможности Вайпер были безграничны. Она не была эмоциональной или сентиментальной, но это не делало ее менее человечной. В какой-то степени это лишь доказывало ее превосходство над остальными, помогало ей достигать высот, которые остальным казались невозможными. Основание Протокола поставило ее на еще одну ступень выше, позволяя ей практически управлять чужими жизнями. От ее решений и действий зависела судьба миллиардов, и если некоторых агентов это тяготило, то она лишь тешила свое самолюбие этой властью. Общество не принимало ее, люди не одобряли прямолинейность, граничащую с грубостью, но в Протоколе все изменилось. Все агенты были «уродами» — маргиналами, не вписывающимися в рамки и нормы и разнообразными в своих несовершенствах. Они все бежали от осуждения, искали исцеления и были вынуждены скрываться. Каждый их день мог стать последним, и они цеплялись друг за друга, отчаянно пытаясь заполнить пустоту собственной неполноценности, но Вайпер считала себя выше всего этого. Она не появлялась на вечеринках, была редкой гостьей в общей комнате, где часто собиралась молодежь, а по вечерам старалась не обращать внимания на смех, доносившийся из чужих спален до ее лаборатории. Ей всегда было чем заняться — биологическое оружие само себя не разработает. Ее полностью устраивал такой расклад, за годы одиночества ставший привычным, пока в ее лабораторию не пришла Сейдж, перевернув все с ног на голову. — Привет, — Вайпер вздрогнула всем телом, чуть не выронив пробирку из руки. Никто раньше не осмеливался заходить к ней, поэтому она даже не утруждала себя запиранием двери. Считала, что не найдется тех, чье желание к ней заглянуть пересилит страх перед ее гневом. Видимо, она ошибалась. — Принесла тебе кофе. Видела, что ты любишь такой. Надеюсь, я не помешала. Вайпер покосилась на чашку, которую Сейдж опустила на стол, остановившись у нее за спиной. — Я работаю, — ответила Вайпер. Резко и хлестко. Так, чтобы подобный визит больше по повторился. Они с Сейдж едва ли знали друг друга. Частично этому мешала отстраненность самой Вайпер, частично — силы Сейдж, из-за которых ее не допускали к полевым сражениям. Сабина была инициатором этой идеи еще во время рекрутинга, а Бримстоун сразу поддержал ее, что было удивительно само по себе: они были настолько разными, что от совместного принятия решений пришлось отказаться, уступив бразды правления Бримстоуну. Вайпер зачастую не соглашалась с его решениями, но не оспаривала, хотя ее слово все еще имело немалый вес. Она не была ни дипломатом, ни стратегом, совершенно не умела управлять командой и всегда принимала чересчур радикальные решения, напрочь лишенные морали. Бримстоун же был хорошим лидером, а вскоре к нему присоединилась и Сейдж, находившая подход к каждому агенту и по-матерински опекающая молодежь. Вайпер не нужна была ни мать, ни подруга, ни наставник, она почти не получала ранений и никогда не жаловалась на боль. Годы экспериментов научили ее лечить химические ожоги самостоятельно, а воздействие, которое ядовитые пары оказывали на организм, вряд ли смогла бы излечить магия Сейдж. Не то чтобы Вайпер когда-то интересовалась. Сейдж за ее спиной не ответила и затихла, но в отражении стекла Вайпер видела ее размытую фигуру. Спустя минуту напряженного молчания и демонстративного игнорирования со стороны Вайпер, она опустилась на соседний стул и принялась наблюдать. Сабине было по большей части все равно на ее присутствие. В Кингдоме она почти никогда не оставалась одна и научилась абстрагироваться от внешних раздражителей, могла безукоризненно выполнять свою работу даже под сотней оценивающих взглядов, но чужое присутствие все равно не радовало. — Ты можешь идти, — наконец сказала Вайпер спустя долгие минуты молчания. Она не могла сказать точно, сколько прошло времени, но за окном уже стемнело. Сейдж поднялась с места и направилась к двери, как будто только и ждала сигнала уйти. — Рада была составить компанию. Дверь за ней закрылась до того, как Вайпер успела ответить, что ей не нужна ничья компания, что она предпочитает одиночество, чтобы Сейдж не смела больше мешать ее работе. Когда на следующий день она пришла снова, Сабина не удостоила ее ни словом, оставив все колкие слова при себе в надежде оттолкнуть ее ледяным молчанием. А затем Сейдж перед уходом положила ей руку на плечо и погладила так невесомо, что через костюм она едва ощутила ее касание, и ушла так быстро, что пораженная Вайпер не смогла сказать ни слова, очнувшись только спустя пару минут. На десятый вечер они поговорили — совсем немного, исключительно на рабочую тему, а на тридцатый Сейдж рассказала немного о своем прошлом, не требуя ничего в ответ, и Вайпер не могла понять, что она чувствует по этому поводу. Иногда люди очень активно пытались достичь ее расположения, но это всегда были жалкие, навязчивые попытки влезть в ее личное пространство, присыпанные сальными шутками и абсурдным флиртом. Сабина всегда безошибочно определяла, чего от нее хотят в таких ситуациях: этих парней интересовало только ее тело, но с Сейдж все было по-другому. Она наблюдала и в основном молчала, но со временем ее присутствие перестало доставлять дискомфорт. В какой-то степени Вайпер даже начала находить успокоение в том, что теперь была не одна. Их отношения выстраивались медленно, и каждый короткий, бессмысленный диалог словно тонкими нитями связывал их друг с другом. Сейдж задавала вопросы, но никогда не была настойчивой, позволяла не отвечать, если Сабина этого не хотела, и каким-то образом всегда знала, какие темы лучше дальше не развивать. Вайпер никогда не смотрела на нее — сначала таким образом показывала свое презрение, но затем ей стало казаться, что если она повернется и увидит Сейдж, уютно устроившуюся на кресле в одной пижаме и прижавшую колени к груди, то что-то едва уловимое между ними изменится, станет серьезным, станет ее бременем. Поэтому Вайпер довольствовалась отражениями, даже не замечая, как часто пытается зацепиться взглядом за нечеткое, размытое отражение. Их странная, хрупкая близость не выходила за пределы лаборатории. На людях Сейдж продолжала вести себя как обычно, улыбалась и была приветливой, общалась с агентами и по-своему заботилась о каждом из них. Вокруг нее всегда царило спокойствие, но Вайпер все равно напрягалась даже тогда, когда Сейдж просто смотрела на нее. Зудящее, непривычное чувство в груди пропадало только тогда, когда она выходила из комнаты, а ее образ постоянно находился где-то на периферии, постоянно напоминая о ее присутствии рядом. По вечерам это чувство уходило, и Вайпер позволяла себе немного расслабиться, наслаждаясь тишиной, изредка прерываемой Сейдж, буднично рассказывающей о новом замечательном рецепте белковых блинчиков или очередной вылазке на ужин с другими агентами. — Может, сходишь в следующий раз с нами? — с надеждой спрашивала она, хотя ответ всегда оставался неизменным. — Я не могу. Сейдж не спрашивала почему, и Вайпер казалось, что она знает ответ. Она была чуткой и словно понимающей ее на таком уровне, на котором Вайпер не могла разгадать саму себя. Она чувствовала взгляд на своей спине, изучающий, но не вторгающийся в ее разум. Сейдж давала ей время, чтобы раскрыться, хотя сама давно расколола ее, но не желала выворачивать наружу, оставляя беззащитной. Вайпер была благодарна ей за это — за жалкий, инфантильный трепет в груди от того, что ее принимают. Сейдж часто спрашивала ее о самочувствии. Исцеление было практически ее языком любви, поэтому она всегда стремилась вылечить если не ее душу, то хотя бы тело, но Вайпер с детства привыкла замалчивать свою боль. Она знала, что химикаты постепенно разрушают ее тело, но она и не хотела доживать до старости, потому что это наверняка бы означало быть беспомощной и зависящей от других. Такой жизни она хотела меньше всего. Она пыталась противостоять этому. Тренировки и витамины укрепляли ее тело, давая ей отсрочку, но иногда Вайпер все равно казалось, что она сгнивает изнутри. Перед сном в глазах начинало печь, кожа была сухая и в некоторых местах почти что отслаивалась, горло саднило, а руки иногда начинали дрожать, что было совсем некстати на поле боя. В ее голове происходила вечная борьба гордости и подступающего отчаяния, и ей казалось, что какое решение она бы не приняла, она все равно проиграет. — Ты так напряжена, — Сейдж подкралась незаметно, подловив момент, когда Вайпер была погружена в свои мысли. Сабина вздрогнула, услышав чужой голос настолько близко, мгновенно напряглась, на секунды задержав дыхание. Ее руки опустились к ней на плечи, надавливая и разминая. Вайпер заставила себя расслабиться и закрыть глаза, отдаваясь ощущениям, не думать ни о чем, кроме нежных пальцев, умело скользящих по ее напряженным мышцам. Ее тело, казалось, начало сходить с ума: где-то в животе зарождались мурашки, подкрадывающиеся к горлу и сбивающие дыхание. Ее тянуло к Сейдж, хотелось откинуть голову назад, прижаться к ее телу, но она боролась, отчаянно убеждая себя оставаться на месте и вести себя так, словно ничего не происходит. Словно это был не первый раз, когда кто-то касался ее так, а она позволила этому случиться. Вайпер ожидала, что потом произойдет что-то непоправимое. Что они зайдут слишком далеко, совершат ошибки, о которых потом будут жалеть. Но Сейдж отступила. Просто убрала руки с ее плеч, пожелала спокойной ночи и ушла, а на следующий день не упоминала то, как Вайпер плавилась под ее умелыми руками. Сейдж постепенно обустраивалась в ее лаборатории. Сначала она приносила только книги, затем перетащила в лабораторию свой набор для вязания, а потом принесла милый плюшевый плед, который теперь всегда лежал на ее кресле. Когда Вайпер была слишком увлечена экспериментами, Сейдж всегда знала, чем себя занять, и однажды перед уходом даже подарила Сабине вязаную змейку, которую теперь лежала рядом с ее подушкой. Лаборатория теперь ощущалась более уютной, заставляя Вайпер едва заметно улыбаться каждый раз, когда она видела оставленные тапочки или забытую резинку для волос. Несмотря на то, что на публике они почти не контактировали, некоторые агенты, казалось, начинали подозревать, что между ними что-то происходило. Гекко и Неон громко перешептывались каждый раз, когда она заходила в комнату, и как-то раз Вайпер даже довелось услышать, как Джетт расспрашивала Сейдж, где та пропадает по вечерам, при этом постоянно поглядывая на Вайпер. Это стало одной из причин, почему Сабина стала все реже появляться в общих комнатах. Излишнее внимание не только раздражало, но и давало агентам больше возможностей заметить ее прогрессирующую болезнь. Она отказалась от большинства миссий, чтобы не ухудшать свое состояние, но это не помогало, и она не горела желанием отвечать на вопросы о том, почему теперь она еще бледнее чем обычно. Вайпер не могла контролировать свои же чувства, и ей это не нравилось. Она могла промолчать, могла сделать что-то ужасное, аморальное, чтобы заставить Сейдж ее ненавидеть, потому что так было бы легче. Она перестала бы появляться в лаборатории, создавая иллюзию того, что Вайпер ей приятна настолько, что она хочет проводить с ней свои вечера, и тогда Сабине бы больше не пришлось разбираться с симпатией, пускающей корни в ее сердце. Вайпер никогда никто не нравился, даже самых сносных своих коллег она уважала ровно настолько, чтобы терпеть их присутствие и не огрызаться, и оттого было еще страшнее осознавать то, как сильно хотелось открыться ей. Вайпер боялась, но не могла найти в себе сил отвергнуть Сейдж. Подходящий момент был давно упущен, и теперь ей осталось плыть по течению, довериться той, кто смог забраться так глубоко в ее душу. — У тебя дрожат руки, — заметила Сейдж, когда колба с жидкостью, которая вполне могла бы разъесть плоть на ее руках, начала опасно пошатываться. — Может, стоит закончить на сегодня? — Это ничего не изменит, — горько усмехнулась Вайпер, откладывая колбу в сторону и снимая перчатки. Тремор уже почти никогда не прекращался, усиливаясь к вечеру, а Сейдж проводила с ней слишком много времени, чтобы заметить только сейчас. Все это время она выжидала момента, но спрашивала так буднично, словно Вайпер просто устала после долгого дня. — Что с тобой происходит, Вайпер? — теперь, когда Сейдж получила подтверждение своим опасениям, ее тон изменился, она даже выпрямилась в кресле, откладывая принесенную с собой вышивку. Вайпер, наоборот, обмякла и перестала держать осанку, позволив плечам расслабиться. Ей хотелось схватиться за голову, но она не хотела касаться лица грязными перчатками. — Я не знаю, — тихо ответила она. — Я умираю, наверно. Слова тяжело повисли в воздухе, пока Вайпер ждала ответа. Сейдж не реагировала, и это нервировало еще больше. Сабина смертельно устала, и с каждым днем сил становилось все меньше, несмотря на то что она продолжала глотать таблетки и делать тренировки. Яд оказался сильнее, неумолимо разрушая все укрепления, которые Вайпер годами выстраивала для своего тела. Она готова была сдаться, отпустить контроль и позволить химическим процессам в ее организме успешно завершиться, но теперь был кто-то, кто заставлял ее сомневаться, готова ли она уйти. Смерть не пугала ее, когда она была одна против всего мира, но сейчас Сейдж была рядом, заставляя Вайпер желать спасения. Сабина ждала чего угодно: криков, возмущения, жалости и даже безразличия, но она не думала, что Сейдж безмолвно подойдет ближе, но на этот раз не станет останавливаться за ее спиной, а повернет ее так, чтобы они впервые оказались лицом к лицу так близко, что можно разглядеть выпавшую ресничку на щеке и темные круги под глазами. — Тогда позволь мне помочь тебе, — теплая, мягкая ладонь легка на ее щеку, и Вайпер прильнула к ней, чувствуя себя беззащитной, но не испуганной. Чужие темные глаза ласково заглядывали в ее, спрашивая разрешения и успокаивая одновременно, вселяя в Сабину надежду на то, что ее финал может быть не так близок и не так печален, как она думала. Она кивнула, закрыв глаза и почувствовав, как чужие силы начали потрескивать на кончиках пальцев, мягко оглаживающих ее щеку. Дышать становилось легче, а притупленная боль во всем теле, которую она уже научилась игнорировать, постепенно отступала, оставляя после себя непривычную легкость. Она не думала, что может почувствовать себя еще лучше, пока чужие губы не накрыли ее собственные, а она не стала сопротивляться, притягивая Сейдж ближе.