Между рёбер, между нами

      То, что поместье клана Сенджу до сих пор принадлежало госпоже Цунаде, Шизуне считала настоящим чудом. Ну или результатом совместных усилий двух конкретных шиноби: ее собственных и Ямато. Капитан помог отреставрировать дом с точностью до последней балки после того, как Коноху практически стерли с лица земли. А сама Шизуне большую часть сознательной жизни оберегала его — следила, чтобы Цунаде-сама не поставила родовое гнездо на кон в пылу очередного азартного приступа и чтобы его не отобрали за долги.       Шизуне упорно держала эту оборону. Она знала — как бы упрямо госпожа ни делала вид, будто это место ее не волнует, потерю дома детства та бы себе никогда не простила. Но была и другая, довольно эгоистичная причина — Шизуне и сама была искренне рада называть это место и своим домом тоже.       Конечно, по сравнению с годами ее юности, убранство комнат заметно поредело. Продать или заложить сам дом было практически невозможно — Шизуне еще много лет назад проявила бюрократическую смекалку и добилась для него статуса исторического памятника. Но стоило госпоже Цунаде погрузиться в очередную полосу неудач или впасть в дурное настроение, как из комнат незаметно исчезало то одно, то другое: расписная ширма, старинная фарфоровая ваза или нефритовая статуэтка. За всем уследить не получалось.       Впрочем, Шизуне любила это место вовсе не за былое богатство и даже не за благоговейный трепет перед тем, что эти стены возвел сам Первый Хокаге. Она знала здесь каждую скрипучую половицу. Любила массивные, скользящие фусума с нарисованными на них соснами; успокаивающий запах татами и резные деревянные панели под потолком. Ей нравилось сидеть на открытой веранде и слушать, как во внутреннем дворике мерно наполняется водой и с глухим стуком опрокидывается о камень бамбуковый шиши-одоши.       Кто-то назвал бы этот дом роскошным, но для Шизуне существовало только одно подходящее слово.       Этот дом был родным.       И все же в последнее время, возвращаясь сюда, Шизуне ловила себя на робкой, почти крамольной мысли: ей хотелось когда-нибудь попрощаться с этим местом и создать такое же, но уже свое.       В минуты редкого отдыха Шизуне представляла, как чертит планировку этого воображаемого дома. Она не мечтала о роскоши, но до мелочей знала, как там все устроит. В этом доме обязательно будет комната для госпожи Цунаде — просторная и с самой мягкой кроватью. И, конечно, там будет и комната для Сакуры — с широким письменным столом у окна и большим книжным шкафом.       В этих мыслях крылось ее самое сокровенное желание. Шизуне больше не хотелось быть просто верной тенью, которая бесшумно следует по пятам, улаживает чужие проблемы и уберегает от невзгод. Ей хотелось быть хозяйкой.       Ей виделось, как она с искренней улыбкой встречает всех у порога, заваривает ароматный чай, слушает последние новости, а потом так же тепло, с легким сердцем провожает гостей… и захлопывает за ними дверь.       Раньше ей и в голову не приходило, что можно жить как-то иначе, вне привычного ритма «помощницы Пятой». Но все изменилось, когда Наруто продвинул масштабную программу гуманитарной помощи для Амегакуре. Деревня Дождя, годами задыхавшаяся от войн и внутренней разрухи, отчаянно нуждалась в восстановлении. Наруто лично настоял на строительстве там современной больницы, которую решено было назвать в честь Конан — женщины, отдавшей жизнь за надежду на лучший мир. Шизуне назначали руководить проектом.       Конечно, она любила свою работу в госпитале Конохи и гордилась своей должностью. Но госпиталь Конохи был наследием Цунаде — ее детищем. И Шизуне, даже будучи его полноправной главой, все равно оставалась в ее исполинской тени. Каждое ее решение, каждая подпись на документе невольно проходила внутреннюю проверку: «А как бы поступила госпожа Цунаде?».       Амегакуре же был чистым листом. И именно там, под вечно серым небом Дождя, среди бетонных стен и высоких этажей, Шизуне впервые почувствовала себя… на своем месте. Не за чужой спиной, а во главе угла. Она сама утверждала чертежи операционных, сама отбирала и распределяла персонал и ставила свою подпись на важных бумагах — и, к собственному удивлению, чувствовала только спокойную уверенность в своих силах.       Шизуне начала всерьез задумываться о том, чтобы оставить престижный пост главы госпиталя и заняться собственным делом.       Она даже подумывала выступить с инициативой создать и обучить мобильные медицинские отряды. В мирное время засидевшиеся ирьенины могли бы нести колоссальную пользу там, куда обычные врачи просто не могли добраться. За пределами скрытых деревень лежали сотни маленьких, отрезанных от цивилизации поселений — в глухих уголках люди теперь гибли не от вражеских кунаев, а от банальных инфекций, тяжелых родов или отсутствия медикаментов.       Обычным гражданским докторам требовались недели, чтобы преодолеть опасные горные перевалы или густые леса. Но для обученных ирьенинов такие расстояния были вопросом пары дней. С помощью свитков запечатывания они могли бы переносить целые склады с вакцинами и инструментами, не заботясь о тяжелых обозах… Шизуне могла бы привлечь к этому делу Тен-Тен…       Шизуне откинулась на спинку стула и обреченно вздохнула.       Красивая, стройная мечта разбивалась о суровую реальность и собственный характер. Ей просто не хватало смелости — или, вернее сказать, решимости совершить этот шаг. Как она могла со спокойной душой оставить Коноху? Оставить без присмотра Цунаде-саму?       Даже уезжая на миссии всего на пару недель, Шизуне изводила себя переживаниями. Не проиграла ли госпожа в кости последние сбережения? Не перешла ли на исключительно дешевое саке в сомнительных кабаках просто назло совету старейшин? Да и за Сакуру сердце болело не меньше. Не берет ли она опять на себя слишком много?       Стоило Шизуне отлучиться из деревни хотя бы на день, как ее начинало преследовать фантомное чувство упущенного контроля. Ей казалось, что без нее этот хрупкий мир, который она годами склеивала по кусочкам вокруг двух самых дорогих ей женщин, мгновенно пойдет трещинами.       Шизуне ласково потрепала Тон-Тон, уютно устроившуюся рядом с ней. Свинка сонно хрюкнула, подставив под ладонь теплый розовый бок. Поднявшись, Шизуне вышла из кухни в коридор и притянула за собой раздвижную дверь, стараясь не потревожить тишину дома.       Мир и пошел трещинами — в единственный раз, когда она разрешила себе не волноваться. Шизуне должна была вернуться еще вчера, аккурат к началу осеннего фестиваля. Самое обидное во всем этом было то, что ее задержка в Амегакуре не была вызвана никакой катастрофой. Все упиралось в банальную финальную проверку медикаментов и затянувшуюся бумажную волокиту.       Прежняя Шизуне расшиблась бы в лепешку — она не спала бы ночь, заполняла бланки в тусклом свете ламп, а рано утром помчалась бы в Коноху, перепрыгивая через три ветки, лишь бы успеть точно к назначенному часу. Но в этот раз… в этот раз она впервые в жизни позволила себе не торопиться.       Посмотрев на стопку незаконченных отчетов и плотную стену дождя за окном, Шизуне закрыла чернильницу, распорядилась принести ей горячий ужин и легла спать под убаюкивающий стук капель по крыше.       А спустя два дня, на рассвете, на восточном сторожем посту, ее остановил капитан отряда АНБУ в фарфоровой маске ворона. Без лишних предисловий, сухо и по-деловому, он доложил, что Ино Яманака мертва. Все формальности улажены, тело доставлено в морг. Хокаге-сама уже распорядился отпустить всех вовлеченных до дальнейших указаний. В конце доклада он добавил, что экстренное вскрытие проводила Сакура Харуно. Лично.       Пусть Шизуне и не могла предотвратить трагедию, ее все равно не оказалось рядом, чтобы смягчить удар. Вместо этого она пила чай и спала лишние восемь часов в Амегакуре.       Бесшумно, почти на цыпочках, Шизуне направилась по коридору к комнате Сакуры. Она плотнее запахнула домашнее хаори, зябко потирая плечи. Осенью этот огромный дом всегда был холоднее и казался неприветливее, чем был на самом деле.       Много лет назад, когда они с госпожой Цунаде были еще только вдвоем, Шизуне даже не замечала, каким пустым может казаться этот дом. Госпожа редко принимала гостей, а у самой Шизуне не было времени заводить и таскать сюда подруг — из маленькой девочки она как-то слишком быстро, без перехода, превратилась в собранную и серьезную помощницу.       Зато потом судьба, словно решив вернуть должок, подарила ей Сакуру, затем и Ино. Шизуне вдруг — с опозданием на добрый десяток лет — прожила веселую девичью юность, применив на себя роль старшей сестры.       Сакура и Ино в подростковом возрасте ссорились так громко и картинно, что у Шизуне порой звенело в ушах. Сколько же она наслушалась от Сакуры возмущенных тирад в духе: «Да как эта свинья Ино смеет!» или «Вы не представляете, что она сегодня сказала!». Шизуне тогда лишь тихонько посмеивалась — ведь за всеми этими бурными сценами всегда скрывалась нерушимая преданность Сакуры. И поразительная, чуткая забота, которую Ино, прячась за своей показной вредностью, умела дарить так, как никто другой.       Шизуне прекрасно знала, кому на самом деле была обязана тем, что Ирука вообще набрался смелости и принес ей тот, самый первый букет. Да и всем последующим тоже. Умино ужасно полюбил самостоятельно собирать ей букеты — и постоянно сочетал самые неподходящие друг другу цветы. Ино никогда не останавливала его от воплощения очередной оригинальной идеи, но потом все равно умудрялась мастерски вплетать в эти шедевры ярко-красные тюльпаны — любимые цветы Шизуне.       Ох уж эта все подмечающая Ино.       Улыбка Шизуне медленно угасла, оставив на губах соленый привкус.       Шизуне свернула в правое крыло — в самом тупике коридора ютились две двери, за одной из которых обычно останавливалась Сакура, за другой — жила сама Шизуне. Две самые скромные комнаты во всем поместье Сенджу.       Когда-то в далеком детстве Шизуне отвели просторную спальню в главном крыле, рядом с покоями Цунаде-самы. Но, чуть повзрослев, она добровольно перебралась сюда, в маленькую комнату. Ей не хотелось мешать госпоже, занимать слишком много места и стеснять своим постоянным присутствием.       Ей было всего года три, когда погибли ее родители, а следом — дядя Дан. И хотя Шизуне была и будет вечно благодарна госпоже Цунаде за то, что взяла над ней опеку, расти под боком у разбитой горем легендарной куноичи было тем еще испытанием.       Маленькая Шизуне рано научилась вылавливать Цунаде-саму из самых злачных кабаков, стряхивать грязь с ее одежды и крошечными руками натягивать на госпожу одеяло, когда та засыпала хмельным сном. Но это было ничем по сравнению с ядовитым чувством вины, которое с каждым годом только укоренялось в Шизуне.       Она видела, как сильно Цунаде-сама тоскует по погибшим: по младшему брату Наваки, по дяде Дану и по его сестре — маме самой Шизуне. Ее детский разум постоянно бился над одним и тем же страшным вопросом — почему? Почему какая-то маленькая девчонка жива, а те, кого госпожа так безумно, так сильно любила, — нет?       Шизуне казалась себе нежеланным, случайным осколком чужого разбитого счастья. Обузой. Ходячим напоминанием обо всех потерях своей госпожи.       Однажды, лет в тринадцать, они сильно поссорились с Цунаде-сама — Шизуне уже и не помнила, из-за какого пустяка. Но зато помнила, как в какой-то момент сорвалась на крик и высказала все, что жгло ее изнутри.       «Лучше бы я умерла вместо них, не правда ли?»       Тогда она получила первую и последнюю пощечину от Цунаде-самы в своей жизни. В ту ночь они обе много плакали — но с тех пор Шизуне ни разу не засомневалась в значимости собственной жизни.       Но в комнате поменьше она осталась все равно. К тому времени у нее уже появилась Тон-Тон, а в этой спальне раздвижные сёдзи выходили прямо во внутренний дворик. Малышка-свинка обожала часами рыться пятачком в мягкой земле, а самой Шизуне прикипел этот тихий уголок, пахнущий травами.        Однако именно поэтому она порой так хорошо понимала Сакуру. Шизуне подозревала, что похожий разговор — пусть и совсем о другом — когда-то произошел у госпожи Цунаде и с ней.       Когда Сакура только начала свое обучение и проводила здесь дни и ночи напролет, стало очевидно, что девочка совершенно не торопится возвращаться к себе домой. Заметив это, Цунаде-сама широким жестом предложила ей выбрать любую из просторных, залитых солнцем гостевых комнат.       Юная Сакура, явно стесняясь и чувствуя себя неловко в чужом семейном гнезде, наотрез отказалась занимать большую комнату — и поселилась по соседству с Шизуне. Поначалу это действительно была просто «гостевая» — пустая, безликая и пахнущая сухими циновками. Сакура, несмотря на все мягкие уговоры Шизуне, оставалась в ней, только если засиживалась за медицинскими свитками допоздна. В остальное время она почти наверняка ночевала в доме Яманака. Но постепенно комната за стеной Шизуне начала оживать.       На полках выстроились в ряд тяжелые справочники по анатомии и лекарственным растениям, на столе появилась любимая Сакурой чашка, а у порога примостились пушистые домашние тапочки.       Шизуне остановилась у нужных сёдзи и, прижав руку к груди, прислушалась. Тишина.       Она осторожно, стараясь не шуметь, сдвинула панель. Комната Сакуры была настоящей капсулой времени, застывшим отражением ее самой в шестнадцать-семнадцать лет. На стене, рядом с большой анатомической схемой кровеносной системы человека, висело несколько забавных фотографий в простых рамках: вот они втроем с госпожой Цунаде строят рожицы; а вот Шизуне и Сакура, по плечи в слизи, пытаются обхватить Кацую.       При виде этого снимка губы Шизуне невольно тронула теплая улыбка. На фото они обе смеялись во весь рот, запрокинув головы, в то время как Кацую смотрела в объектив с поразительным, по-настоящему королевским достоинством, явно не разделяя их бурного веселья. Эту слизь они тогда отмывали друг с друга еще часа два, не меньше.       Шизуне сделала шаг внутрь, и ее лицо тут же овеяло приятной прохладой. Раздвижные сёдзи с противоположной стороны, выходившие на узкую веранду, были приоткрыты, впуская в комнату свежий осенний воздух.       А там, прямо на деревянных ступеньках, спиной к ней сидел… Какаши?       Он прислонился к опорной балке и чуть склонил голову набок, мерно и глубоко дыша. Шизуне невольно выдохнула сквозь зубы и недовольно нахмурилась.       Ну почему самые ответственные, самые прославленные шиноби Листа, едва дело доходило до элементарной заботы о себе, сразу начинали вести себя как неразумные дети? Осень — спать в таком положении да на холодном дереве не стоило бы даже юному организму, а уж в его возрасте…       Шизуне уже сделала шаг в сторону Шестого, намереваясь тихонько расшевелить его и прогнать в тепло, как из темного угла комнаты донеслось тихое, неразборчивое бормотание:       — …меи…       Шизуне повернула голову — туда, где на татами был расстелен футон. На нем, свернувшись в клубок, спала Сакура — прямо в уличной одежде, поверх одеяла. Рядом с футоном, на полу, стоял маленький стеклянный пузырек. Шизуне сразу узнала в нем фирменное успокоительное госпожи Цунаде — сильнодействующую смесь трав, которую она готовила лично и позволяла принимать лишь в самых крайних случаях.       Шизуне опустилась на колени у постели. Даже во сне лицо Сакуры оставалось напряженным — брови были судорожно сдвинуты к переносице, а пальцы крепко стискивали край подушки. Шизуне с тихим вздохом потянулась к теплому одеялу, на котором лежала Сакура, и осторожно высвободила его край, укрывая плечи.       В ответ на прикосновение Сакура беспокойно заворочалась и прошептала чуть отчетливее:       — … змеи… змеи…       — Ш-ш-ш, — тихо выдохнула Шизуне. Она опустила ладонь на лоб Сакуры, а затем ласково провела по розовым локонам. — Все хорошо, Сакура. Ты дома.       Сакура на секунду замерла, словно прислушиваясь к знакомому голосу. Дыхание выровнялось. Напряжение, стягивавшее черты лица, медленно растаяло, а уголки губ расслабленно опустились. В этом мягком полумраке умиротворенное лицо показалось Шизуне совсем юным. На миг перед глазами возникла та упрямая девочка, которая когда-то переступила порог кабинета Пятой Хокаге. Девчушка с восхищенными, совершенно бесстрашными зелеными глазами, заявившая, что готова учиться у легендарного саннина навыкам медицины.       Как же давно это было.              Шизуне уже собиралась тихонько подняться, чтобы не потревожить чуткий сон, как вдруг Сакура нахмурилась. Веки дрогнули раз, другой, и наконец медленно приоткрылись.       Взгляд Сакуры был мутным и совершенно дезориентированным — так действовало мощное успокоительное госпожи Цунаде. Сакура смотрела на Шизуне несколько долгих секунд, почти не мигая и явно пытаясь сообразить, где находится и чье именно лицо склонилось над ней в полумраке комнаты.       — Это я, Шизуне.       Сакура медленно моргнула. Что-то в её лице дрогнуло — не то понимание, не то просто рефлекс тела на знакомый голос. Преодолевая слабость, она с трудом приподнялась и села. Одеяло с шорохом соскользнуло с ее плеч на татами.       Она по-прежнему смотрела на Шизуне — тем же тяжелым, не до конца проснувшимся взглядом.       — Полагаю, ты уже знаешь, что произошло, — сухо произнесла Сакура.       — Мне так жаль, Сакура, — прошептала Шизуне, чувствуя, как сжимается сердце. — Ино, она…       Сакура лишь коротко покачала головой и отвернулась.       Ее взгляд прошел мимо Шизуне, сквозь приоткрытые седзи — во влажную прохладу дня. Небо над Конохой было тяжелым, низким и покрытым темно-серыми тучами. Ни единого просвета — будто кто-то накрыл этот мир куском старого, пыльного холста.       Шизуне не торопила Сакуру и не торопилась говорить сама. Госпожа Цунаде однажды сказала ей — в один из тех редких вечеров, когда позволяла себе говорить о дяде Дане, — что хуже всего в такие моменты люди, которые сразу же начинают что-то объяснять. Пытаются искать высший смысл. Утешать.       «Он бы не хотел, чтобы ты так убивалась», «он погиб как герой», «время лечит»       Цунаде-сама говорила, что все эти фразы разве что заставляли ее переключиться на мысли о том, как она хочет повырывать языки людям вокруг. Шизуне помнила это, а потому просто молча сидела рядом.       — Который час? — едва слышно спросила Сакура.       — Чуть за полдень.       Сакура кивнула — почти механически, и снова уставилась в серую пелену за приоткрытым окном. Шизуне промолчала еще немного, а затем все-таки заговорила — мягко, словно просто делилась мыслями вслух, не требуя ответа:       — Через несколько недель я снова возвращаюсь в Амегакуре. Там сейчас невероятно много работы. И… мне бы очень пригодился рядом кто-то, кому я могу доверять. Медик твоего уровня.       Сакура что-то пробормотала неразборчиво, себе под нос.       — Я не предлагаю тебе возвращаться в операционные или брать пациентов. Но там нужны хорошие наставники. Те, кто умеет доступно объяснять теорию. Я слышала, что девочка, за которую ты поручилась… Мицу-чан, кажется? Она очень хорошо себя показывает.       Сакура снова ничего не ответила. Вместо этого она опустила взгляд на свои руки. Медленно, словно преодолевая сопротивление, сжала пальцы в кулаки, а затем снова разжала их. Шизуне заметила, что она чуть скривила лицо, всего на мгновение, как от чего-то неприятного.       Сакура поднялась, откинув одеяло. Она подошла к небольшому комоду у стены, опустилась на колени перед нижним ящиком и выдвинула его. Послышался шуршащий звук — она молча и сосредоточенно перебирала вещи.       — Сакура? Что ты ищешь? — негромко спросила Шизуне, наблюдая за ней со своего места.       — Свои старые кожаные перчатки, — глухо отозвалась та, наконец выуживая со дна ящика знакомую пару из темной плотной кожи.       Сакура поднялась на ноги. Отточенным до автоматизма движением она закатала рукава черной водолазки до предплечий и начала натягивать перчатки. В тишине комнаты раздался характерный скрип натягиваемой кожи, завершившийся коротким щелчком — Сакура застегнула тонкие ремешки на запястьях.       Когда Шизуне заглянула в потухшие глаза Сакуры, внутри у нее шевельнулось горькое дежавю — так сильно она напоминала госпожу Цунаде.       Если она сейчас еще и запить решит, а потом увлечется азартными играми, — к собственному стыду промелькнуло у Шизуне, — я могу официально попрощаться с надеждой на собственную жизнь.       Шизуне отвела глаза, спасаясь от этого тяжелого наваждения, и посмотрела в сторону приоткрытых седзи.       Какаши все так же сидел, сложив руки на груди и опустив голову. Со стороны казалось, что он до сих пор крепко спит — но Шизуне таким не обманешь. Она отметила едва уловимые детали — чуть более ровное, контролируемое дыхание и то, как он немного переменил позу, стоило Сакуре заговорить.       Какаши явно не спал — просто деликатно делал вид.       А что он вообще, собственно, здесь делает?       Этим летом Сакура то и дело упоминала Шестого в разговорах — как бы между делом, как упоминают человека, который незаметно стал частью будней: «Мы с Какаши-сенсеем ходили…», «Какаши-сенсей предложил…».       Тогда Шизуне не придала этому особого значения — разве что мысленно порадовалась. Сакуре всегда тяжело давалось ощущение слабого звена бывшей команды, которому уделялось меньше всего внимания. То, что теперь они с Какаши наконец общались как равные, взрослые люди, казалось правильным.       Но сейчас что-то подсказывало Шизуне, что Какаши не просто так охранял покой Сакуры — и ее взгляд, который Шизуне приняла за рассматривание облаков, на самом деле был прикован к нему.       Быть может, именно у него сейчас получится достучаться до Сакуры и найти нужные слова. Шизуне хорошо помнила, как это происходило у нее самой — когда обычные разговоры вдруг обрели иную глубину, а один-единственный, ставший родным голос превращался в главное убежище после самых тяжелых дней.       — Мне нужно пойти покормить Тон-Тон, — сказала Шизуне, поднимаясь и поправляя одежду. — И переговорить с госпожой Цунаде.       Она сделала шаг к выходу, но у самой двери остановилась и кивнула в сторону окна:       — Разбудишь Какаши? Пусть идет в тепло — а то околеет.       Сакура задумчиво кивнула, не отводя глаз от него. Шизуне уже была одной ногой в коридоре, когда за спиной раздался голос Сакуры.       — В Амегакуре я не уеду, и никаких учеников брать не буду. Никогда, — спокойно сказала она. — Я ненавижу все, что связано с медициной, и учить этому не хочу. Марать руки в крови близких еще паршивее, чем в крови врагов.

***

      Оставшись наедине с самим собой в комнате, которую ему выделила Цунаде, Какаши так и не смог избавиться от чувства собственной бесполезности. Умывшись холодной водой, он понял, что совершенно не находит себе места. Слоняться по дому Пятой казалось неправильным, а зайти в комнату к Сакуре без приглашения — тем более.       Поэтому он выбрал компромисс: просто сел на прохладные, пахнущие старым деревом доски веранды, прямо у ее раздвижной двери. Не то чтобы он сторожил ее… скорее, ему просто важно было быть рядом.       Здесь, загипнотизированный ритмичным постукиванием бамбука в саду, он и впрямь задремал — сказалась усталость бессонной ночи. Проснулся Какаши от звука раздвигаемых сёдзи, когда пришла Шизуне. Вмешиваться в их с Сакурой разговор было бы верхом неуважения, поэтому он не придумал ничего лучше, как сделать вид, что спит.       Глупая, конечно, затея. Устраивать такой спектакль перед двумя ирьенинами.              — Не притворяйся, что спишь, — раздался голос Сакуры где-то над ним.       Какаши медленно приоткрыл один глаз, потом второй.       Сакура стояла на деревянном настиле веранды. Ее силуэт почти полностью перекрывал проем в комнату.       Обращение на «ты» отозвалось в груди Какаши почти болезненным облегчением. То, что они не откатились назад, а остались в этих новых, хрупких рамках, тут же его успокоило — он и сам не осознавал, как сильно боялся снова услышать от нее вежливое «Какаши-сенсей» и еще хуже — непреодолимое «капитан».       — Попался, — с едва заметной усмешкой в голосе констатировал он и со вздохом поднялся на ноги. Затекшая от долгого сидения в одной позе нога отозвалась неприятным покалыванием, и он на мгновение замер, перенося вес на другую и давая крови разогнаться.       Несколько секунд Какаши просто вглядывался в глаза Сакуры. С языка рвались десятки вопросов и предложений, но прежде чем он успел что-то сказать, Сакура нервно, почти с мольбой, бросила:       — Мне нужно что-то делать. Прямо сейчас.       Какаши понимающе кивнул. Для него самого это было проще всего: предложить дело вместо слов, общую цель вместо эмоций.       — Отправимся в лабораторию?       Он постарался незаметно дать понять, что в эту лабораторию — и вообще куда угодно дальше — они пойдут только вместе. Однако при упоминании лаборатории Сакура отвела глаза, прикусив губу.       — Я разбила ночью биопсию Ино, — ее голос звучал отстраненно, будто она и вовсе не говорила о себе. — Рука дрогнула.       Сакура пожала плечами.       — Уухей, может, и прав.       Какаши не стал уточнять, в чем именно был прав его нинкен — он и так прекрасно догадывался: проницательный пес наверняка пытался урезонить ее и не дать наделать глупостей. Горькое признание Какаши воспринял как ее косвенный, невольный отказ сегодня работать.       Какаши мягко предложил альтернативу:       — Останемся здесь?       — Нет, — Сакура резко качнула головой, и в ее взгляде наконец промелькнуло что-то живое. — Я хочу уйти отсюда. До того, как шишо и Шизуне придут меня утешать и проверять, как у меня дела. Куда угодно.       Какаши начал перебирать варианты, отбрасывая их один за другим. Отправиться домой к Сакуре? Сакура жила в старом общежитии. Новость о смерти Ино наверняка уже расползлась по деревне, и Какаши меньше всего хотел, чтобы по пути туда их окружили чужие расспросы или перешептывания соседей за тонкими стенами.       Какаши вспомнил о любимом месте Сакуры в лесу, о котором ему рассказал Саске. Но и этот вариант он тут же отмел. Нужно было место не только уединенное и тихое, по при этом дающее возможность устроить Сакуре хотя бы иллюзию деятельности.       Решение пришло само собой — простое и единственно верное.       — Мы можем поработать в моей квартире, — предложил он, умышленно сделав упор на слове «мы». — Там есть копии отчетов и все материалы по делу. Если мы срочно понадобимся, нас быстро найдут.

***

      Есть особое безвременье, которое рождается только в пасмурные дни. Когда солнце, главный небесный хронометр, прячется за облаками, и мир теряет свои главные часы — тени.       Сегодня это ощущение застывшего мгновения было почти абсолютным. Серый свет, лишенный направления и источника, одинаково заливал Коноху и в девять утра, и сейчас, когда день перевалил далеко за середину. Не было луча, ползущего по полу, не было меняющих форму силуэтов мебели.       Время лишилось визуального подтверждения своего хода. Час мог бы сойти за десять минут, а десять минут — растянуться в час.       Прошло уже часа три, а может, и все четыре с тех пор, как они покинули дом Цунаде. Добрались они быстро: нужно было пройти всего пару кварталов по полупустым, ухоженным улочкам западного района. Квартира Какаши занимала весь последний этаж уединенного трехэтажного здания — надежно скрытая от посторонних глаз.       Они расположились в гостиной, которая уже давно превратилась у него в рабочий кабинет. В любое другое время Какаши, пожалуй, смутило бы такое откровенное соседство секретных свитков с легкомысленными любовными романами, плотными рядами оккупировавшими книжные полки, но сегодня это не имело никакого значения.       Низкий стол в центре комнаты быстро оказался погребен под бумагами. Едва переступив порог, Какаши стянул с себя маску, а затем выложил на него все, что имел: копии отчетов, старые досье, схемы и карты.       Отрезанные от лаборатории и не имеющие на руках никаких новых документов, они быстро сошлись на единственном продуктивном решении — вернуться к самому началу. Можно было заново, строчка за строчкой, перебрать дела предыдущих жертв в поисках малейших деталей — и попытаться выяснить места или предметы, через которые погибшие могли соприкоснуться с посланием от Дзогчен и их отравленной, исчезающей подписью.       Первый час взгляд Сакуры бездумно скользил по строчкам документов, ни на чем толком не задерживаясь. Она механически, лист за листом, перебирала бумаги, физически находясь здесь, но мыслями пребывая явно где-то далеко. Какаши понимал, что это все еще действовало сильное успокоительное Цунаде — милосердная вата, забивавшая голову.       Но постепенно этот сонный туман начал рассеиваться. Действие таблеток слабло, взгляд Сакуры обретал фокус, становился менее рассеянным, но оставался пугающе пустым.       Ее рука потянулась к простому карандашу, лежавшему между стопок документов. Сакура перевернула один из листов обратной чистой стороной к себе и вывела первую линию иероглифа. Химические формулы и какие-то термины, поначалу короткие, постепенно становились все более грузными и стремительно заполняли свободное пространство листа.       Сакура сосредоточенно писала, хмурилась, зачеркивала целые строки и начинала все заново.       Какаши время от времени бросал взгляды то на нее, то на окно. Еще по приходе он отправил Паккуна с двумя короткими сообщениями. Первое — Цунаде, что Сакура у него и под надежным присмотром. Второе для Наруто, на случай, чтобы любые новости, срочные или не очень, могли найти их здесь.       Небо за окном было затянуто свинцовым монолитом туч. Облака висели так низко и неподвижно, будто вот-вот должны были опуститься на черепичные крыши Конохи и растечься по улицам плотным туманом. Казалось, вот-вот сорвется дождь. Но ничего не менялось.       — Думаю, нам стоит сделать перерыв, — сказал Какаши. Его голос, чуть хриплый после нескольких часов молчания, прозвучал в тишине гостиной неожиданно резко. — Нужно поесть.       Сакура лишь неопределенно угукнула в ответ, даже не подняв головы. Карандаш в ее руке продолжал быстро скользить по бумаге, выписывая новые, уходящие вбок строки.       — Сакура, — позвал он чуть настойчивее, — пора отдохнуть. Ты работаешь уже несколько часов без перерыва.       Какаши медленно поднялся со своего места и подошел к ней, накрыв ее руку своей ладонью. Сквозь плотную ткань ее перчатки он почувствовал, насколько сильно пальцы Сакуры сжимали несчастный карандаш.       — Перерыв, — повторил он.       Какаши изо всех сил старался, чтобы в его голосе не прозвучало ни единой командирской нотки. Хотя именно сухой приказной тон казался сейчас самым простым и действенным способом заставить Сакуру его послушать.       В этот раз он должен был сделать хоть что-то правильно.       Сакура дернулась, пытаясь высвободить руку.       — Что ты делаешь? — недовольно цокнула она. — Я ничего не сделала, понимаешь? Это все бессмысленно, если я не могу… Если у меня не получается…              Какаши не отпустил ее, мягко удерживая за запястье. Свободной рукой он принялся неторопливо собирать разбросанные вокруг них листы и свитки, убирая их подальше от нее.       — Именно потому, что мы ничего не нашли, нужен перерыв. Кроме нас работают и другие люди. Если что-то изменится, с нами сразу же свяжутся. Все предупреждены, где тебя искать. А сейчас мы идем есть, и это не обсуждается.       Он бережно помог ей подняться на ноги и, придерживая за плечо, повел в сторону кухни. Сакура шла послушно, словно из нее разом выдернули весь стержень, который заставлял ее лихорадочно писать формулы.       Кухня была самым обитаемым и «живым» местом в его квартире. Не столько уютная, сколько функциональная: на крючках висели начищенные половники и сотейники, на узкой полке выстроились баночки со специями, а у раковины сушились несколько хорошо заточенных ножей и дорогая разделочная доска — подарок на новоселье от Гая и Куренай.       Какаши подвел Сакуру к небольшому столу у стены и усадил на табурет. Она тяжело, как-то совсем бессильно опустилась на сиденье, откинула голову назад и прижалась затылком к стене.       — Мисо со свининой? — предложил он.       — Мне все равно, — пробормотала Сакура, закрыв глаза.       Какаши просто кивнул и повернулся к рабочей поверхности кухни.       Приготовление еды никогда не было для него увлечением в привычном понимании — он не гнался за изысканными рецептами и ни разу не пытался кого-то удивить. Но за долгие годы жизни в одиночестве кухонная рутина превратилась для него в своего рода медитацию. Здесь, у плиты, все подчинялось простым и строгим законам: если правильно нарезать овощи, вовремя убавить огонь и не пересолить бульон, результат всегда окажется предсказуемо хорошим.       В мире шиноби, где все постоянно рушилось и выходило из-под контроля, эта нехитрая предсказуемость дарила Какаши редкое чувство покоя. Ему по-настоящему нравилось готовить. Нравилось ощущать ладонью тяжесть хорошего ножа — было что-то умиротворяюще в том, чтобы смотреть, как сырые ингредиенты под его руками постепенно превращаются во что-то теплое и питательное.       Он взял разделочную доску, из холодильника достал кусок свиной грудинки с тонкими прослойками жира и овощи. Вскоре тишину кухни заполнил мерный стук ножа. Какаши резал мясо на почти прозрачные ломтики — чтобы мясо приготовилось быстро и осталось нежным. Сакура за его спиной не шевелилась.       — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — негромко произнес Какаши, не прерывая процесс. — Когда кажется… кажется, что если ты остановишься хоть на секунду, случится что-то непоправимое. И эта изматывающая злость на самого себя за то, что ответы не находятся прямо сейчас.       Он плеснул на дно глубокой кастрюли немного кунжутного масла и подождал, пока оно раскалится. Бросил ломтики свинины — мясо тут же зашкворчало, и по кухне поплыл дразнящий аромат. Следом за свининой отправились аккуратно нарезанные овощи.       — Нет, — наконец раздался со стороны стола голос Сакуры. — Ты не понимаешь.       Какаши достал из холодильника заранее заготовленный бульон и влил его к мясу. Жидкость чуть зашипела, выбросив вверх плотное облако пара. Он тут же убрал огонь до минимума.       — Почему? — спросил он, помешивая бульон длинной деревянной ложкой.       Он повернулся к ней вполоборота, оперевшись бедром о край столешницы.       — Потому что я сама этого не понимаю, — произнесла Сакура, все еще не открывая глаз. — Я видела сотни смертей. Хотя нет, тысячи. В госпитале, на поле боя… Но лично у меня… У меня ведь никто не умирал. На войне погиб Неджи, но мы не были близки, мы почти не общались. Я вообще не понимаю, что я чувствую. И чувствую ли что-то вообще.       Какаши взял небольшую пиалу, зачерпнул немного горячего бульона, добавил туда пару ложек темной мисо-пасты и тщательно размешал до полной однородности. Вылив густую смесь обратно в кастрюлю, он выключил огонь.       Затем взял с полки две глубокие глиняные пиалы и разлил по ним суп, следя за тем, чтобы мясо и овощи разделились поровну. Сверху бросил по щепотке мелко нарезанного зеленого лука. Прихватив из ящика керамические ложки и палочки, он отнес тарелки к столу.       Поставив одну пиалу перед Сакурой, Какаши опустился на стул рядом с ней.       — Из меня плохой советчик в таких вещах, Сакура, — произнес он, глядя на то, как зеленые колечки расплываются по поверхности бульона. — Наверное, самый худший из всех, кого ты могла встретить.       Он взял палочки, но есть не спешил.       — Я провожу у мемориального камня по несколько часов почти каждый день. Прихожу к Обито, к Рин… Это продолжается уже сколько? Больше двадцати лет. Я выстроил вокруг этой скорби всю свою жизнь, заполнил ей каждую щель в душе. Но если остановиться и подумать трезво… мы ведь были знакомы всего ничего. Меньше пяти лет.       Какаши криво ухмыльнулся, хотя в этой улыбке не было ни капли радости.       — Я оплакиваю их раз в пять дольше, чем вообще знал. Нелепо, правда? Но шутка в том, что у скорби нет правил. Это только кажется, что мы обязаны плакать, кричать или сходить с ума от жалости к себе. Но на деле… Ничего не чувствовать и быть бесчувственной — это разные вещи. Дай себе время. Оно не лечит, но помогает расставить некоторые вещи по местам.       Он кончиками пальцев пододвинул к ней пиалу с супом.       — А пока — просто поешь. Пока горячий.       Сакура долго смотрела на поднимающийся от супа пар. Наконец она медленно протянула руку и взяла ложку.       Некоторое время они ели в полном молчании — слышно было лишь редкое звяканье посуды.       В какой-то момент Сакура нервным движением поправила правую перчатку, натягивая манжету повыше на запястье. Спустя еще несколько безмолвных минут она сделала то же самое с левой — потянула за край, словно проверяя, плотно ли ткань прилегает к коже.       — Сними перчатки, Сакура, — предложил Какаши. — Давай я заберу их и положу у входа. Здесь тепло.       Сакура замерла. Ее пальцы, как раз лежащие на запястье руки, судорожно сжались. Она медленно покачала головой, не поднимая глаз от тарелки.       — Нет, — глухо, почти шепотом отозвалась она. — Не надо. Пусть будут.       Она попыталась снова взять ложку, но пальцы Сакуры теперь заметно дрожали. Поняв, что скрыть эту дрожь не удастся, Сакура со стуком опустила ложку обратно в полупустую тарелку. Она поднялась со своего места так быстро, что табурет со скрежетом отъехал назад.       — Спасибо за суп, — быстро, на одном дыхании проговорила она. — Я отдохнула и пойду работать.       Она торопливо скрылась в коридоре, и Какаши остался сидеть за столом один.       Идиот.       Какаши посмотрел на собственные ладони. На правую руку.       Память услужливо подсунула воспоминание о дне, когда он вернулся в пустую квартиру, прямо в обуви помчался к раковине, рванул до упора кран с ледяной водой и тер, тер, тер кожу правой ладони жесткой щеткой с мылом. Тогда ему казалось, что липкая, теплая кровь Рин навечно въелась в каждую его пору, под самые ногти, и смыть ее невозможно.       И он был прав. До сих пор, даже когда он просто мыл руки перед едой, ему порой чудилось, что стекающая в слив вода окрашивается в розовый цвет.       Почему он сразу не понял? Плотные черные перчатки Сакуры были для неё той же самой жесткой щеткой и ледяной водой.       Вот она — еще одна цена его решений. Правильных, единственно верных и рациональных решений командира. Цену за эти решения никогда не платят те, кто их принимает.       Плату всегда отдают солдаты.       Какаши молча, без аппетита доел свою порцию, давая Сакуре время прийти в себя и успокоиться. Когда из гостиной снова донесся шелест бумаг, он поднялся и собрал посуду.       Вернувшись, Какаши застал Сакуру сидящей на полу у дивана. Столик снова был завален бумагами — а сама Сакура что-то внимательно вычитывала в одном из свитков. Какаши присел на диван рядом с ней.       — Сакура, я…       — Если ты начнешь извиняться, я начну думать, что существовал какой-то другой вариант, и я могла не копаться в теле своей лучшей подруги.       — Нет, — твердо произнес Какаши, исключая любую возможность для сомнений. — Другого выбора не было.       Сакура кивнула.       — Тогда это все, что мне нужно знать.       Какаши понял, что разговор на эту тему был исчерпан.       Он притянул к себе несколько чистых листов и ручку. Бюрократия Конохи не знала жалости и перерывов — отчет по этой ночи требовался как всегда еще утром. В самом верху листа Какаши вывел две фамилии, официально обозначив их с Сакурой напарниками. Он не хотел, чтобы к ней приставали с расспросами в случае чего без него, и уж тем более не хотел заставлять ее самой описывать детали. Он заполнил ее часть отчета, избавляя от необходимости заново переживать этот кошмар лишний раз на бумаге. Рядом Сакура также продолжала читать и делать какие-то заметки.       Время шло. Комната все больше погружалась в полумрак. Глаза, привыкшие к медленно сгущающейся темноте, адаптировались, и поначалу Какаши не замечал, насколько сильно изменилось освещение. Он дописал последние строки отчета, перечитал его, убедившись, что ничего не забыл, а затем отложил ручку и потер уставшие глаза. Когда он открыл их, гостиная вдруг оказалась на удивление темной.       — Совсем темно стало, — произнес он, слегка потягиваясь. — Включим свет?       — Не надо, — Сакура положила карандаш на стол и суетливо поднялась, будто только сейчас осознала, как сильно засиделась. — Уже поздно. Раз никаких новостей из штаба до сих пор нет… я, наверное, пойду домой. Завтра рано утром все-таки стоит быть в лаборатории. Спасибо за… в общем, спасибо, что разрешил побыть здесь.       Какаши слушал, как она ищет веские причины уйти. Он совершенно не был готов отправить ее одну в пустую квартиру — и не был уверен, что Сакура действительно этого хотела.       Он тоже поднялся и подошел к ней. Какаши не хотел давить на Сакуру, но и отпускать не хотел, поэтому его хватило лишь на одно слово:       — Останься.       — Мне правда нужно идти.       В голосе Сакуры не было уверенности — она даже не сделала попытки повернуться к двери.       — Я постелю тебе в спальне, а сам лягу на диване. Если захочешь — мы будем молчать. Если захочешь — поговорим. Тебе не нужно сегодня быть одной, Сакура.       Она смотрела на него долго. Какаши видел, как в её глазах мелькает что-то — усталость, сомнение, желание согласиться, а может быть просто равнодушие к тому, где сегодня заснуть.       — Хорошо, — бесцветно согласилась она. — Но не надо ничего перестилать в спальне, это лишнее. Я вполне могу поспать на диване.       Какаши не стал настаивать или спорить — ему было более чем достаточно того, что она не уходит в наступающую ночь.       — Договорились, — он чуть улыбнулся одним уголком губы. — Как скажешь. Я принесу, во что тебе переодеться, подожди.       Какаши ушел в спальню, поворошил вещи в шкафу и вернулся через пару минут с одной из своих домашних кофт. Темно-серая, со свободным воротом и главное — с длинными рукавами. Он протянул ее Сакуре и та, благодарно кивнув, ушла в ванную.       Пока за закрытой дверью шумела вода, Какаши занялся делом — переоделся в домашние штаны и футболку и застелил диван. Когда Сакура вышла, в квартире уже совсем стемнело — лишь слабый свет с улицы ложился полосами на пол.       Его кофта была ей, конечно, до нелепого велика — зато рукава полностью закрыли руки Сакуры, заменив кожаные перчатки.       Столкнувшись в коридоре, они замерли друг напротив друга.       Время окончательно остановило свой ход.       Темнота вокруг стерла стены, превратив привычный коридор в бесконечное пространство без четких границ, без начала и конца.       Сакура смотрела на него почти не мигая. Ее взгляд внимательно, и так мучительно медленно, скользил по его шраму, по линии челюсти, задержался на губах. Ему совершенно не хотелось закрыться или отвести глаза.       Напротив, в нем проснулось желание стать для нее еще более видимым, осязаемым. Надежным ориентиром в этой темноте.       Воздух в комнате словно загустел. Какаши казалось, что любое движение, даже слишком громкий вдох, может разрушить это мгновение.       Мысль о том, что сейчас нужно сказать «спокойной ночи», развернуться и уйти к себе, показалась ему не просто абсурдной — она была физически невозможной. Куда можно уйти, когда пространство вокруг каждую секунду сжимается, подталкивая его к ней?       Какаши чувствовал, как его буквально разрывает надвое между разумом и чувствами. Сделать шаг назад казалось предательством, сделать шаг вперед — ошибкой. Какаши жадно ловил каждый ее короткий, рваный вдох и напоминал себе — Сакура едва ли по-настоящему отдает себе отчет в происходящем.       Но ее взгляд, сосредоточенный на его губах, ее дыхание гипнотизировали его, не давая сдвинуться с места.       Сакура первая сделала шаг вперед. Медленный, сомневающийся, словно ступала по тонкому льду. Она подошла еще ближе — настолько, что Какаши почувствовал слабое, еле уловимое тепло, исходящее от ее кожи.       Она осторожно подняла руки и положила их ему на грудь, туда, где под тонкой домашней футболкой билось его сердце.       Какаши почувствовал легкое давление ее рук, тепло ее тела, передающееся через ткань его собственной одежды. Никто из них не двигался — они стояли, прислушиваясь к ровному стуку его сердца.       — Не уходи… — ее голос был едва слышным, сорвавшимся на выходе. Сакура опустила глаза, всматриваясь куда-то между его ребер. — Пожалуйста.       Она сжала пальцы, сминая ткань его футболки.       — Мне кажется… когда я закрываю глаза… я снова вижу ее, — пальцы Сакуры вцепились в его одежду еще крепче. — И повсюду — змеи, змеи, змеи…       Какаши не стал ничего говорить. Вместо этого он накрыл ее руку своей ладонью — поверх серой ткани рукава — и повел ее за собой по темному коридору. Сакура шла за ним шаг в шаг.       В его спальне было еще темнее, но здесь, в глубине квартиры, эта темнота ощущалась иначе — безопаснее и плотнее. Какаши подошел к кровати, свободной рукой откинул тяжелое одеяло и помог Сакуре лечь.       Сам он обошел кровать и лег рядом — поверх одеяла. Он намеренно остался разделенным с ней, но оставаясь достаточно близко, чтобы она знала — он никуда не ушел.       Они полусидели-полулежали, прислонившись спинами к деревянному изголовью. Сакура подтянула колени к груди, обхватив их руками — от этого движения кофта на ней задралась, обнажая колени и бедра.       Какаши осторожно, стараясь не делать резких движений, протянул руку и положил ладонь ей на плечо — туда, где кофта немного съехала набок, обнажая прохладную кожу. Он плавно потянул ее к себе — и Сакура подалась его движению. Она прижалась к Какаши боком, уложив голову на его плечо.       Сакура так и не вытянула ноги, так что согнутые колени естественным образом оказались у Какаши на бедрах.       Его большой палец начал медленно двигаться по ее плечу — вверх и вниз, вверх и вниз, очерчивая круглый сустав. Какаши дышал глубоко и ровно, надеясь, что его собственное спокойствие передастся и ей через это размеренное движение.       Сакура не двигалась. Она то прикрывала глаза надолго, подрагивая ресницами, то снова открывала их, всматриваясь в темноту перед собой. По ее лицу, чуть повернутому к нему профилем, не казалось, что она засыпает — скорее, она была глубоко погружена куда-то в свои мысли.       — Думаешь, она понимала? — спросила Сакура, нарушив тишину.       — М?       — Думаешь, она понимала, что умирает? — Сакура чуть пошевелилась, удобнее устраивая голову на его плече. — У нас нет точных данных о том, как именно действует яд на жертву в последние минуты. Понимает ли человек в моменте, что происходит что-то необратимое, или просто… засыпает?       Какаши наклонил голову, глядя на нее сверху вниз. На лбу Сакуры пролегла едва заметная складка, губы были плотно сжаты. Какаши успел хорошо запомнить это профессиональное выражение лица — Сакура спрашивала об этом не ради того, чтобы получить утешительные слова.       Какаши задумался на пару минут.       — Навряд ли, — наконец ответил он. — Ни одна из жертв не успела позвать на помощь, по крайней мере. Никого не находили в странной позе. Думаю, сознание угасало раньше, чем приходил страх.       Сакура едва заметно кивнула сама себе, соглашаясь с его выводами.       — У нее было такое задумчивое лицо, — почти шепотом произнесла она. — Я все думаю… боялась ли Ино смерти на самом деле? Хотя всегда утверждала, что нет…       Ее голос становился все тише, медленнее, словно слова давались Сакуре с трудом. Убаюканная монотонным поглаживанием и теплотой одеяла, Сакура начала проваливаться в сон.       — И эти змеи… — совсем неразборчиво пробормотала она.       И снова она о них. Какаши прошептал в темноту спальни:       — Что за змеи, Сакура?..       Но ответа не последовало. Сакура уже спала — ее дыхание стало глубоким и ровным, а пальцы, до этого сжимавшие рукава, наконец расслабились. Какаши опустил подбородок ей на макушку.       На Коноху обрушился ливень.