Сон, где мы вдвоём

Лежащее на постели тело кажется инородным и неправильным, как клякса на идеально расписанном острым почерком листе бумаги. Вдохи-выдохи поверхностны, крупная дрожь постепенно сходит на нет — с каждой затяжкой Адама оно становится всё неподвижнее. Менее отталкивающим оно от этого не становится. Как ошибка. До ужаса притягательная ошибка, которую хочется совершать снова и снова. На фильтре сигареты остаётся едва заметный отпечаток губ, который можно было бы спутать при пристальном разглядывании со следом от помады. Горький привкус табака мешается с дурманящей сладостью «металла» во рту, и картинка за окном плывёт — настолько непередаваемую смесь Адам пробует на вкус, трогая языком клыки в попытке ухватиться за остатки чужой крови. Пепел летит ему на помятые брюки с выдернутым ремнём, и он небрежным жестом размазывает его. Слишком долго для передышки, слишком мало для нормального отдыха. Он не чувствует себя удовлетворённым, поэтому чужой комфорт — последнее, что волнует сейчас Адама. У него выверенный график, в котором сбитый режим сна — прямая дорога на эшафот, от и до добровольная. У Рэки — опять прогулянные пары после бессонной ночи наедине с ним и выговор за страдающую посещаемость, за которым последует разве что необходимость переписать конспекты по пропущенным предметам. Очевидно, кто имеет право диктовать условия встреч. Адам назначает, Рэки исполняет — так это и работает. Нет чётких договорённостей, строгих промежутков времени, но они им и не нужны: после того, как Адам получает желаемое, он молча уходит, оставляя после себя лишь стойкий запах одеколона и мерзких сигарет. Он никуда не гонит Рэки, лишь тактично намекает насмешливым взглядом, что оставаться тут не стоит дольше положенного — гостеприимство Адама заканчивается там, где начинается переход невидимых границ. Рэки их не переходит. Даже близко к ним не подбирается, довольно быстро уловив правила игры, и продолжает жить своей жизнью. Адам уверен, что ему это самому неинтересно, иначе бы их небольшой грязный секрет перестал существовать вовсе. Когда Адам возвращается к кровати, начавшаяся на алых простынях возня затихает. Рэки смотрит немного сонно, но никакой расслабленности в его движениях нет, когда он немного торопливо отбрасывает часть покрывала и садится прямее. Его взгляд становится более осознанным, острым, и это именно то, что нравится Адаму: цепкость, настороженность, готовность защищаться. За этим взглядом нет желания добраться до глубин его сердца, понять его. Рэки, при всех странностях их близости, продолжает видеть в нём врага. Понять врага — простить его. И Рэки не собирается делать ничего из этого. Его рука тянется к свежему кровоподтёку на плече, трогает его несколько рассеянно, и Адам наблюдает за этим со сдержанным интересом. У самого Адама от прошлого раунда остаётся сбитая причёска и след-полумесяц от зубов между большим пальцем и указательным: когда рука соскочила, перестав надёжно перекрывать чужой рот, Рэки вцепился в неё зубами. У Рэки от прошлого раунда — еле шевелящиеся запястья с ярко выделяющимися красными полосами, погрызенные бёдра и ворот из засосов и укусов на шее. Примерившись к этому вороту, можно подумать, что это своеобразная петля. Любовная петля, которая не оборвётся в последний момент. С такой чудо точно не произойдёт. Рэки пытается отстраниться, когда Адам тянет руку к его шее. Он дёргается, хмурится, но, наткнувшись на скептический прищур, пересиливает себя и с приподнятым подбородком встречает прикосновение холодных костяшек. Кадык беспокойно дёргается, когда на него давят самыми кончиками пальцев, и Адам замечает, как сжимается в чужих ладонях простынь от волнения. Это заставляет его чувствовать себя пьяным. Ему нравится рассматривать Рэки. Он не совсем в его вкусе, не вызывает особого трепета в груди, не перехватывает дыхание при взгляде на него, но есть в Рэки что-то притягивающее, манящее. Может, упрямая искра в янтаре глаз. Может, россыпь редких веснушек на плечах. Может, Адаму вообще нет дела до внешности, пока его самого не захлёстывает яростное возбуждение, и всё это — надуманное и несущественное. Но Рэки определённо кажется ему красивым, когда он дёргается от неосторожного нажатия на синяк в районе горла и начинает сбивчиво дышать. — Хорош, мужик, мне уже валить надо, — бормочет он, пытаясь оттолкнуть руку, но пальцы перебираются выше, хватают Рэки за подбородок, и тот лишь вцепляется в запястье Адама. — Не забывайся, гаврик. Разве наша сделка не предполагает равноценный обмен? Рэки сильнее сжимает его запястье, стараясь отстранить Адама от себя, и в его взгляде мелькает нервное волнение. Он не может не понимать, на что намекает Адам. Нет никакой сделки, есть взаимовыгодные отношения, которые базируются на удовольствии Адама. За этим удовольствием следует удовольствие Рэки, потому что это всё крайне нездоровая дрянь, в которую они ныряют головой: Адам шагает первым и тянет Рэки на дно под звуки всхлипов-стонов-криков. Им не приходится думать друг о друге дольше положенного. Один в глазах другого — в край пришибленный извращенец с непонятными тараканами в голове, которые и понимать-то нечего. Просто так вышло, что их вывернутые наизнанку предпочтения идеально дополняют друг друга, как сюрреалистический пазл, где детали никак не могут складываться настолько ровно и правильно. А они складываются. Чувства правильности это не добавляет, но по мозгам каждый раз даёт так, что вышибает любые ненужные мысли — и этого достаточно, чтобы возвращаться в один и тот же номер отеля, от которого начинает тошнить. Рэки однажды так и говорит: «Мне скоро в кошмарах эта кровать начнёт сниться». Адам усмехается себе под нос и только тогда соизволяет хотя бы оглядеть пространство, изучить его получше, потому что для Адама это — всего лишь остановка на пару-тройку часов, серая и невзрачная. Его внимание приковано к Рэки, а не к панорамным окнам или высоким потолкам, и, узнай сам Рэки об этом, ему бы, наверное, польстило такое внимание. Но Адам ничего не говорит, и комментарий остаётся висеть между ними очередной тишиной перерыва. С тех пор Рэки говорит только по делу, не тратясь на попытки разрядить атмосферу. Иногда он ёрничает, хрипит ругательства и просто городит чушь, когда они увлекаются, но вывести Адама на вдумчивый разговор не старается. Приходя в себя, он молча прожигает взглядом руки Адама, его фактически нетронутое тело, что на контрасте с телом Рэки создаёт совсем уж неправильное представление об их связи. Но смотреть на это, кроме них, некому, и они оба знают, чего хотят друг от друга. Не будь это так, Рэки бы здесь не было. — Что-то в этот раз обмен не слишком равноценным получается, — протягивает он спустя несколько мгновений. Другая рука Адама трогает его щиколотку и по голени подбирается к колену, чтобы отвести его в сторону, но Рэки напрягается и пытается не дать этого сделать. — Говорю же… — Замолчи, — прерывает его Адам, сильнее надавливая пальцами на челюсти. Рэки дёргается, дышит загнанно. — Кажется, кто-то начал наглеть и пользоваться моей добротой. Тебе не стыдно? Рэки, очевидно, не стыдно, но взгляд у него начинает бегать по лицу Адама, когда тот приближается и силой освобождает себе место между чужих ног. Невооружённым глазом можно заметить, как мальчишка по инерции тянется к нему, и Адаму кажется это забавным — рефлексы, как у какой-то надрессированной собаки, а ворчаний-то сколько. Это даже не походит на их норму: ни реального сопротивления, ни оскорблений, ни по-настоящему волнующего Адама страха. Он отстраняется, не дав себя поцеловать, и носом проводит по засосу ровно над ключицей. От касания языка в том же месте Рэки немного отклоняет голову в сторону и вдруг протягивает руки, видимо, решив разделаться с этим по-быстрому: раз Адаму мало двух заходов, от которых сам Рэки чувствовал себя полностью истощённым, то он может немного подыграть. Но прикосновения к плечам производят ровно противоположный эффект: мышцы спины напрягаются от фактически неощутимого толком касания, и Адам толкает его в грудь ладонью, предупреждающе нависнув с недобрым прищуром. Адам вообще часто общается одними взглядами: наедине его павлинья показуха и сложная демагогия растворяются, уступают место мрачной молчаливости, от которой Рэки дурно и плохо. Лучше бы Адам продолжал кривляться, выпячивая грудь колесом, и вести себя, как последний придурок — с таким Адамом Рэки почти приноровился иметь дело на трассе, но то, что открывается ему в каждую из встреч под маской, куда более пугающее, чем образ Матадора. Адам не любит, когда его трогают без разрешения, и Рэки часто об этом забывает. Он сам, голодный до любых ласк, слишком просто упускает это из виду, и расплачивается крепко связанными руками. Узлы, что вяжет Адам, крепки и давят иногда слишком сильно, больно, но Рэки чувствует себя больным ублюдком, когда дёргает руками, не может толком разогнуть пальцы и понимает — у него снова встаёт, когда Адам оглаживает края верёвки и наклоняется к его уху: — А шуму сколько, — Адам, несомненно, тоже замечает его интерес, и Рэки стыдно за реакции своего тела. — Будь послушным мальчиком, и я позабочусь о тебе. Это не их первый, не третий и даже не десятый раз, а с Рэки работают одни и те же приёмы: стоит немного надавить, прогнуть, и он поддаётся пластилином, готовый кинуться в любое пекло. Наверное, пока это работает, Адам тоже не чувствует скуки, которая настигает его в последнее время слишком часто — с Рэки или без него. С Рэки она приливами-отливами приходит и уходит, заставляя его жить на волнах синусоиды, и это лучше абсолютной стагнации, поэтому Адам старается упиваться каждым мгновением, способным вызвать у него головокружение от чужой боли. Но одной верёвки мало. Он берёт отброшенный на другую часть постели ремень и под смущённый вздох накидывает его на шею Рэки, который, осознав это, пытается пнуть Адама хоть куда-нибудь. Край проскальзывает через бляху, и Адам одним слитным движением подтягивает его на себя, наматывая на свою ладонь. И самое стрёмное, как обнаруживает Рэки, не в том, что Адам намеревается его под шумок придушить. Самое стрёмное — он не спешит за брошенной на пол лентой контрацептивов, когда трётся своим пахом со съезжающими штанами и криво надетыми боксерами о его твёрдый член. Трусы у Адама тоже стрёмные, с совершенно тупой надписью “LOVE” прямо на резинке, и Рэки бы поржал над этим случайным наблюдением, но ему почему-то резко становится не до смеха. Какой бы дрянью они ни занимались, Адам никогда не пренебрегал защитой. Неудивительно, с его-то отношением к Рэки, но сам Рэки думал, что это в нём говорит остаток здравого смысла. Похоже, не стоило даже зарекаться об этом. Когда Адам начинает смазывать свой член лубрикатором и всё ещё не подумывает подхватить резину, Рэки подпихивает его ногой и стискивает зубы, получив на это предупреждающее затягивание ремня на своей шее. Его сердце начинает стучать чересчур быстро от короткой секунды, на которую дышать становится сложно, но он всё-таки находит в себе силы прохрипеть: — Ты же возьмёшь презервативы? Адам смиряет его тем самым жутким взглядом, в котором плещется ленивое размышление. Его дыхание, в отличие от дыхания Рэки, почти не сбивается, он стоик, спокоен, и Рэки бессознательно двигает руками в попытке дотронуться до него и выбить из равновесия. Рэки хочется кожа к коже, полного слияния, а Адам держит дистанцию. Это раздражает, но одновременно с этим — завлекает. — Конечно, — отвечает он. А затем после паузы добавляет: — Повернись. И Рэки неловко вертится в постели, чтобы подобрать под себя связанные руки и удобнее улечься, когда его колени раздвигают чуть пошире крепким бедром. Адам никуда не думает отстраняться. Поводок уже повязан, его дёргают назад, бляшка царапает горло, и Рэки хочет взвыть от той дрожи, что пронзает его тело вместе с неаккуратным давлением головки на вход. Он пытается обернуться через плечо и огрызнуться, вразумить, но пальцы впиваются ему в бедро, давление на шее становится сильнее, и Рэки может только позорно податься бёдрами навстречу. Если бы он сейчас действительно обернулся, то увидел бесстрастное лицо Адама, в глазах которого пляшут черти. Он дышит ровно, когда толкает себя слитным движением в Рэки, отточенно и плавно, но пальцы на бедре слегка смещаются в более удобном хвате, чтобы не выдать лёгкий тремор. «Блять, блять, блять», — думает про себя Рэки, когда чувствует Адама в себе без чёртового презерватива. «Хренов мудак…» Это разнится с тем, к чему он привык, поэтому он беспокойно елозит на кровати, не в силах привыкнуть к набирающим обороты толчкам. Он хотел контакта, ему было до одури мало Адама, и отчасти мысль, что ради него пренебрегли безопасностью, отравляет Рэки мозги, но ещё не настолько, чтобы он мог справиться со страхом подцепленной гадости. Верёвка неприятно трётся о его грудь, когда Адам начинает провозить его по кровати, и он зажмуривается, стараясь отдаться процессу. У него получается это не тогда, когда Адам попадает по простате, сменив угол проникновения. Его мысли вылетают из головы, когда Рэки чувствует, как Адам наваливается на него почти всем своим весом, прижимаясь своим разгорячённым торсом к спине. Он тянет руку, обёрнутую ремнём, назад, и Рэки задирает голову, рефлекторно потянувшись связанными руками к шее — опять удавка. У него ничего не выходит, дрожь от напряжения поселяется в каждой мышце, и в какой-то момент от интенсивности движений сзади и силы давления ремня у Рэки начинает темнеть в глазах. Наверное, поэтому поцелуй в лопатку выходит настолько ошеломительным. Ему в лёгкие снова поступает воздух, он жадно хватает его, игнорируя слёзы на глазах, и подаётся назад, чтобы вновь ощутить мимолётное прикосновение губ. Адам чертовски скуп на нормальные ласки, но Рэки нормальные и не нужны — ему нужно то ощущение, следующее за грубостью, которое заставляет его захлёбываться своими стонами. Адам слишком хорошо это знает. Он кусает кожу в поцелованном месте и улыбается, когда Рэки под ним дрожит и начинает беспорядочно двигать тазом навстречу; улыбка больше походит на оскал, но никого это не смущает — здесь только они. Адам склоняется над ним, подтягивая сползающего Рэки вверх, и тот что-то невнятно бормочет на это, не пытаясь даже упираться коленями в матрас. Его ноги разъезжаются, он закатывает глаза и кончает, даже не притронувшись к себе, раньше, чем заканчивает Адам. Последнему требуется ещё минута или две — Рэки становится неприятно уже после секунд десяти, и он закусывает губу, чтобы не заорать: почему-то в возбуждённом состоянии он не замечал, в каком бешеном темпе его колотят. Но хренов Адам кончает ему на поясницу и отстраняется — даже после оргазма он не ищет контакта. Рэки украдкой видит, что лицо у него отсутствующее, непричастное, и в голове у него наверняка звенящая пустота. Они даже её одну на двоих поделить не могут, потому что у Рэки все мысли вертятся вокруг боли в заднице и тупого ремня. — Сними его, — сипит он не своим голосом. Адам моргает и потакает просьбе; на ладони у него остаётся красный след, и Рэки засматривается на него, как на что-то невозможное — хоть что-то на этом мудаке осталось. Затем Адам развязывает верёвку, долго смотрит на запястья Рэки, а потом тянется уже привычным движением к своему портсигару. — Я домой, — предупреждает Рэки. Ещё одного такого аттракциона за ночь он не потянет, но Адам, кажется, знает это и без него: он что-то согласно мычит, возясь с зажигалкой, и уступает Рэки ванную. Несмотря на кашу в мозгах, в душе Рэки становится спокойнее. Может, потому что здесь на него не смотрит Адам, которого он начинает ненавидеть, едва возвращается в пропахшее сигаретами помещение. Лицо Адама всё ещё ничего не выражает, когда он тушит сигарету в пепельнице и проходит мимо Рэки. Они никогда не говорили после секса, в этом нет ничего особенного, но в этот раз есть что-то в движениях Адама напрягающее. Как будто его одолевает непомерная лень — вдруг понимает Рэки. Это не усталость, это именно лень. Скука. Он хмыкает себе под нос, когда за Адамом закрывается дверь, и быстро одевается: ему вообще должно плевать, что там происходит в башке у психопата и какие эмоции его одолевают после оргазма. Поэтому Рэки уходит ещё до того, как Адам вернётся — тихо и быстро, чувствуя, как в голове снова всё проясняется. Большего ему и не надо.