Сердце под "Протего"

Себастьян Сэллоу никогда не был тем, кто верил, что его может настичь банальная, подростковая влюблённость — глупая, вспыльчивая, с перехватом дыхания и влажными ладонями, как у тех ребят с библиотеки, что ахают и охают, случайно соприкоснувшись пальцами. Нет, он был другим. Уже в пятом курсе, с глазами, подёрнутыми усталостью и тенью тревоги, Себастьян интересовался не поцелуями под омелой, а древней магией, затерянной в веках, теми тёмными знаниями, что скрывались между строк учебников и под печатями Министерства. Он был не по возрасту серьёзен, жаждал силы не ради власти, а ради сестры — ради Анны, чья болезнь разъедала её тело так же безжалостно, как запреты разъедали грани дозволенного в Хогвартсе. Он спорил с профессорами, бросал вызов мнению большинства, искал ответы в пыльных коридорах и заклинания в тенях. Любовь казалась ему глупой роскошью. Мешающей. Опасной. Ведь в его мире сердце должно было быть крепче стали, а не поддаваться биению чужих ресниц. А потом появилась Мисти. Не сразу — не с триумфальным входом, не с драмой, не с вычурными репликами в Большом зале, а как-то сбоку, на фоне, как забытая строчка в древнем заклинании, которая почему-то застревает в памяти. С длинными, цвета топлёного молока волосами, почти всегда небрежно закрученными в хаотичный пучок, из которого непременно вырывались тонкие пряди, предательски цепляясь за ворот мантии или за перо, когда она наклонялась над пергаментом. У неё были глаза — зелёные, как отвар из ряски, или как та самая слизеринская мантия, потертая у локтей, но всё равно гордая, как сама Мисти; глаза, которые будто смотрели не на тебя, а сквозь, прямо в самый мозг. Вздёрнутый нос придавал ей дерзости, которая сочеталась с до смешного красивыми губами — полными, четко очерченными, будто нарисованными кем-то слишком влюблённым в детали. И когда она говорила, даже банальные вещи вроде “передай чернила” звучали как нечто запретное. Себастьян не сразу понял, что смотрит слишком долго, слишком часто. И уж точно не понял, как именно она прошла сквозь все его барьеры — точно не с “Алохоморой”. Себастьян никогда не был из тех, кто легко заводит друзей — он держался особняком, не потому что считал себя выше, а потому что слишком рано привык, что близость — это роскошь, которую отнимают. Он отшучивался, был язвителен, временами слишком резок, и даже когда рядом оставались те, кто действительно заботился, он будто ставил между собой и ими тонкую, почти невидимую стену — магическую или эмоциональную, сам уже не знал. А уж влюбляться… Влюбляться, по его мнению, было сродни подставить голову под гильотину — добровольно, с открытыми глазами. Это означало дать кому-то ключ от самых потаённых мыслей, позволить себе быть уязвимым, не в битве, не перед проклятием, а перед чьим-то взглядом, прикосновением, словом. Он не собирался. Не хотел. Не мог. Но Мисти не спрашивала — не ломилась в двери, не пыталась быть ближе. Она просто была. Где-то рядом. Непринуждённая, словно ветер в коридорах замка. И от этого — особенно опасная. Это началось не с грома и молний, а с мелочей, мелких и пугающе точных, как утечки магии в испорченной палочке. Себастьян стал ловить себя на том, что ищет её взгляд, замечает, как она выставляет язык, ловя снежинки у северного крыла, как закатывает глаза на лекциях по трансфигурации, при этом на удивление блестяще справляясь с заданиями. Как легко она иногда смеётся — не громко, не вызывающе, а тихо, будто не для всех, только для себя и, иногда, для него. А потом были её пальцы, вытянутые в небо на занятиях по астрономии — тонкие, упрямые, уверенные, как будто она на самом деле могла поймать звезду и сунуть её в карман. Но больше всего его подкупило другое — то, как она воспринимала его стремление помочь Анне. Без жалости, без снисхождения, без попытки отговорить. Просто понимание, глубокое и настоящее, в её взгляде, когда она произносила: “Ты ведь не остановишься, пока не найдёшь способ, да?” И в тот момент Себастьян понял — Мисти не просто вошла в его сердце. Она обосновалась там, как будто всегда была. Она не стала его подругой по несчастью — не пыталась мериться болью, не подстраивалась под его мрак, не лезла в душу с фразами вроде “я понимаю” и не носила на лице выражение сочувствия, от которого Себастьяну становилось физически не по себе. Напротив, Мисти была светом — но не тем, что ослепляет, а тем, что тихо догорает в уголке, даря тепло, если позволить подойти ближе. Она стала тем самым парадоксом, который не укладывался ни в одну из его схем: девушкой, чьё имя вызывало у него едва заметную улыбку в уголках губ, даже когда всё остальное рушилось. Он вспоминал её голос, и ему хотелось говорить; её шаги — и он ловил себя на том, что идёт медленнее, чтобы она догнала. Она не просила быть сильным, не ждала, что он станет другим — просто была рядом, так, будто это не стоило ей ни капли усилий. И в этом крылось главное: Себастьян не знал, стоит ли впускать это новое, незнакомое чувство в своё сердце, до краёв забитом болью, яростью и виной… или всё-таки продолжать хранить его глубоко внутри, как делает с древними заклинаниями — держать под замком, чтобы не потерять то, что, быть может, стало самым ценным. В один из таких дней, когда снег уже лёг на башенки Хогвартса, а дыхание превращалось в пар, Мисти снова вытащила его на прогулку к замёрзшему озеру, туда, где ветви плакучих ив опускались почти до зеркальной глади, скрывая от чужих глаз кусочек мира, будто зачарованный только для них двоих. Она шла впереди, оставляя тонкие следы в искрящемся снегу, а он шёл за ней, вдыхая ледяной воздух, но не чувствуя ни холода, ни времени — только её. Себастьян вдруг осознал, как давно не думал ни о древних рунах, ни о новых формулах чар, ни даже об отчаянном поиске лекарства для Анны. Его разум, обычно тяжёлый от мыслей и тревог, был удивительно чист, словно развеяный заклинанием. Он смотрел, как солнечный свет играет в её волосах, как она поворачивает голову и прищуривается от ветра, как улыбается одними уголками глаз, и ловил себя на мысли, что весь мир сжался до одной-единственной точки — до неё, Мисти, с зелёными глазами и голосом, в котором было больше магии, чем во всех заклинаниях, что он знал. — Ты знал, что если смотреть на отражение неба в замёрзшей воде достаточно долго, можно увидеть звёзды, которых нет? — вдруг сказала она, присев у самого края озера и прижав ладони к коленям. Голос её был задумчивый, почти шепчущий, как будто она делилась чем-то тайным, не предназначенным для ушей обычных людей. Себастьян приподнял бровь, остановившись позади неё и скрестив руки на груди. — Да ну? А я-то думал, ты просто хочешь свалиться в прорубь ради весёлого купания. Хорошо, что озеро замёрзло. Хотя было бы забавно — “Мисти Олдридж, утонувшая в поисках несуществующих звёзд”. Почётно, не спорю. Она рассмеялась, но не обернулась — только качнула головой, и лёгкая прядь выбилась из пучка, словно подтверждая его слова о беспорядке. — Ты невыносим, Сэллоу. Разве ты никогда не можешь просто… быть? Без язв и подколов? Он шагнул ближе и, не отвечая сразу, сел рядом, опёршись руками о лёд, который приятно покалывал сквозь ткань перчаток. Его взгляд скользнул по зеркальной поверхности озера — и правда, небо там было другим, чуть искажённым, волшебным, как будто оно принадлежало не этому миру. — Могу, — наконец проговорил он тихо. — Но только с теми, кто не боится смотреть на несуществующие звёзды. Мисти обернулась к нему, и в её взгляде было что-то ослепительное — яркость, не сводимая к обычной радости, а какая-то живая, искрящаяся искра, от которой даже холод казался менее пронизывающим. Она смотрела на него с лёгкой, искренней улыбкой, в которой не было ни тени иронии, только тёплая привязанность, нежное принятие и веселье, будто его сарказм был для неё не колкостью, а игрой, частью чего-то большего. В её глазах плескалась радость, простая и настоящая, такая, от которой мир казался не таким тяжёлым, и Себастьян вдруг поймал себя на том, что мог бы смотреть на неё вечно — наблюдать, как солнце отражается в её зрачках, как ресницы дрожат от ветра, как щеки розовеют от холода. Всё в ней — дыхание, взгляд, движение губ — было важнее любого заклинания, любого свитка, любой тайны. И в этот короткий миг он понял: если бы у него была власть остановить время, он бы выбрал именно этот момент, просто чтобы запомнить его до последней чёрточки. Он долго молчал, будто ловил нужные слова на кончике языка, играя пальцами с комком снега, который слепил, не глядя, рассеянно. Взгляд его был направлен вперёд, на белые просторы, и только по чуть заметному напряжению плеч можно было понять, что внутри у него происходит нечто куда более бурное, чем позволял показывать его привычный хладнокровный фасад. Потом, будто между прочим, он пробормотал: — Ты когда-нибудь задумывалась… сколько людей притворяются на балах? — голос его был почти философским, тянущимся, как будто он размышлял о чём-то далёком и не имеющем к ней отношения. — Все эти наряды, улыбки, реверансы. Причесанные мысли, выглаженные чувства. Целая толпа магов и волшебниц, наряженных в маски, даже если лицо у них открыто больше, чем хотелось бы. Он бросил в неё взгляд — чуть искоса, с привычной полуулыбкой, в которой пряталась ирония. — Странно, что святочный бал всё ещё называют праздником. Слишком уж много там неискренности. И… ну, танцев. Он замолчал, будто всё уже сказал, а потом после паузы, так ненавязчиво, что почти шепотом, добавил: — Ты ведь… наверняка уже получила десяток приглашений. Или ты одна из тех, кто ждёт момента, чтобы эффектно сказать “нет” прямо перед входом в зал? Это прозвучало легко, в его стиле — с сарказмом, щитом, от которого отскакивают эмоции. Но где-то между строчек, в тоне и заминке, сквозило то, чего он не говорил вслух: а вдруг бы ты пошла со мной? Мисти тихо рассмеялась — не громко, не дерзко, а так, будто его слова были именно тем, чего она ждала, — и тут же подняла на него взгляд, в котором играло нечто неуловимое, чуть-чуть озорное. Она наклонила голову набок, тонкие пряди снова выскользнули из пучка и щекотали щёку. Слова слетели с её губ почти небрежно, как будто между прочим, но в каждом из них таилась филигранно выверенная лёгкость, за которой пряталась куда более отчётливая суть: — Ну, если вдруг кто-то особенный всё ещё думает, что я получаю десятки приглашений… может, он просто слишком медленно разогревается перед танцем, — её голос был мягким, как бархат, и, казалось, оставлял шлейф тепла в морозном воздухе. Себастьян кивнул, задумчиво вскинув брови, и хмыкнул, будто вовсе не уловил сути — не подковырки, не затаённого смысла, ни даже почти сказанного “я жду именно тебя”. — Ну, возможно. Или, может, он просто решил, что ты вряд ли захочешь идти с кем-то, кто делает всё через пень-колоду. Даже в танцах, — с этими словами он снова отвёл взгляд, будто в задумчивости, упуская из рук тончайший момент, в котором можно было бы всё изменить. Мисти прикусила губу, всё ещё улыбаясь, но теперь в этой улыбке сквозила терпеливая ирония, тонкая, как паутинка, натянутая между ожиданием и лёгким разочарованием. Себастьян не мог найти в себе ни решимости, ни нужных слов, чтобы сказать это вслух. Казалось бы, он мог читать древние тексты, разгадывать магические шифры и спорить с профессорами о границах дозволенного, но стоило подумать о том, чтобы просто пригласить Мисти на бал, как язык словно сковывало заклинанием. Дни текли, как растаявший снег по мантии — медленно и мучительно, и с каждым утром в Хогвартсе всё чаще всплывали разговоры о платьях, кавалерах, украшениях зала и чарующих мелодиях, что вот-вот зазвучат в Большом зале. Даже Оминис, обычно смотрящий на такие мероприятия с выражением «лучше бы меня укусил мантикора», однажды сухо заметил за ужином: “Ты собираешься всё-таки сделать хоть что-то, или мне уже начинать писать приглашение от твоего имени?” — и Себастьян, вместо ответа, только бросил в него кусок хлеба. Он знал, что упускает момент, чувствовал это каждым нервом, но всякий раз, когда видел Мисти — смеющуюся с подругами или сосредоточенно поправляющую волосы в отражении окна, — всё, что он собирался сказать, превращалось в бессмысленное молчание. Он вышел из спальни с ворохом книг в руках, почти не глядя под ноги — как всегда, слишком много мыслей, слишком мало сна — и врезался в кого-то на повороте у камина так резко, что весь его груз с грохотом рассыпался по полу. Пергаменты закружились в воздухе, как испуганные птицы, а тяжелый том по Защитной магии шлёпнулся ей под ноги. Себастьян чертыхнулся и уже собирался что-то буркнуть, но тут же замер, увидев, в кого врезался. Мисти. В уютной мантии с вышитым гербом факультета, с прищуренными глазами и той самой прядью, которая вечно выскальзывала из пучка. Она не рассердилась, не взвизгнула, не упрекнула — только тихо рассмеялась, наклоняясь, чтобы помочь, и кокетливо, по давно выработанной привычке, заправила волосы за ухо. В этом её жесте, в этом взгляде — лёгком, тёплом, почти озорном — было столько естественной прелести и очарования, что Себастьян на секунду забыл, как дышать. Даже книги, рассыпанные по ковру, казались неудачей лишь наполовину — вторая половина была, без сомнения, подарком судьбы. Себастьян поднял один из учебников, выпрямился и осторожно передал его Мисти, даже не глядя — не потому что был невежлив, а потому что, если бы посмотрел, вполне мог бы забыть, что вообще хотел сказать. — Ты в порядке? — спросил он, чуть кашлянув, будто прочищал горло от заклинания, застрявшего на вдохе. — В полном, — улыбнулась Мисти, ловко подхватывая пергаменты и прижимая их к груди. — А вот ты, похоже, сегодня решил испытать на прочность мою координацию. — Да уж… прости. Я просто… задумался, — он провёл рукой по затылку, стараясь не выглядеть таким жалким, каким себя ощущал. — Слушай, а ты… ты ведь ещё не определилась, с кем пойдёшь на святочный бал, да? Она приподняла бровь, и в уголках её губ тут же заиграла едва заметная улыбка. — А что, уже началась запись в очередь? — Нет! — слишком резко выпалил он, потом поспешно добавил, сбавляя тон: — Я просто… просто подумал, что если тебе вдруг не с кем — ну, мало ли, ты ведь наверняка можешь выбрать любого, но если вдруг тебе не хочется с «любым»… то, ну… ты, может быть… — Может быть? — повторила она, глядя на него с тем самым вниманием, от которого у него закладывало уши. — …то ты, может быть, захочешь… — он запнулся, затем резко отступил на шаг, будто отступал от какой-то особенно рискованной дуэли. — Забить на всё и пойти в библиотеку. Без музыки, без нарядов, без… драмы. Мисти рассмеялась — не издевательски, а мягко, почти ласково, как будто всё поняла. — Только если ты обещаешь не сбивать меня с ног по дороге туда. — Ни за что, — пробормотал он, пытаясь не выглядеть разочарованным. Хотя сам не понял, от чего именно — от того, что не пригласил, или от того, что она не настояла. Она сидела рядом с ним в библиотеке, склонившись над каталогом модных фасонов, водя пальцем по строкам и кидая в него короткие, вроде бы случайные вопросы: “А тебе больше нравится изумрудный или тёмно-синий?”, “Честно, как ты относишься к открытым плечам?”, “Твоя сестра бы выбрала бархат или шёлк?” — и каждый из них пронзал Себастьяна, как метко пущенное заклятие. Он отвечал спокойно, с тем же лёгким сарказмом, что всегда служил ему щитом: мол, “если ты появишься в мехах тролля, всё равно затмишь остальных”, или “платье неважно, если ты уже решила добить половину зала одним взглядом”, — но внутри всё горело. Она спрашивала его о любимом цвете, интересовалась, будто это было важно, но он не смел надеяться. Ведь платье — это для кого-то, и если она его выбирает, значит, кто-то уже сказал нужные слова, которых он сам так и не осмелился произнести. Себастьян злился на себя, на свою нерешительность, на дурацкие пергаменты, которые, казалось, были важнее в тот самый момент, когда нужно было просто сказать “пойдём со мной”. Он сидел рядом, кивал, делал вид, что не придаёт значения, но с каждым её словом чувствовал, как что-то в груди становится тяжелее, как будто он сам наложил на себя глухое проклятие. И вот настал тот самый вечер — зал переливался золотом чар, волшебные гирлянды плыли в воздухе, вино гремело в кубках, а музыка обволакивала пространство, словно само время приостановилось. Себастьян стоял у стены, почти растворившись в полумраке, и когда дверь распахнулась, взгляд сам выхватил её — Мисти. Одна. Без кавалера, без громкого входа, без пафоса. Просто… она. В том самом платье, которое он, не задумываясь, назвал любимым — глубокого, как ночное небо, цвета, с тонкими узорами, напоминавшими след от перышка феникса на воде. Сердце дернулось, когда он понял, что она пришла одна, и к горлу подкатил ком — тяжёлый, липкий, почти обидный, как будто кто-то шептал: “всё ещё мог бы…”. Но она не выглядела расстроенной. Напротив — её смех звенел, когда она болтала с Натти, жестикулировала, разглядывала украшения, делилась шутками с девочками с других факультетов. Она была живой, сияющей, искренне счастливой. И, чёрт побери, она надела платье ради себя. Или… ради него. Но теперь Себастьян не знал, что из этого больнее. Она заметила его сразу — стоящего у стены, напряжённого, как струна, с тем самым выражением на лице, в котором пряталась вся гамма эмоций, от растерянности до упрямого нежелания показать хоть каплю уязвимости. Её глаза вспыхнули, будто отражая свет волшебных фонарей над потолком, и в следующую секунду она сорвалась с места, будто танец и беседы были лишь прелюдией к настоящему моменту. Её крохотные ножки, обутые в простые туфельки на небольшом каблуке — без перьев, блёсток и излишеств — весело зацокали по мраморному полу, ловко петляя между танцующими парами. Платье колыхалось за ней, как лёгкая тень, а прядь, вечно вырывающаяся из пучка, развевалась у щеки. Она не шла — она летела, будто что-то в ней всё это время знало, где он будет и как сильно ей нужно туда попасть. И когда она остановилась перед ним, вся такая румяная от бега, смеющаяся глазами, Себастьяну показалось, что этот зал, наполненный смехом, музыкой и волшебством, стал лишь фоном. Потому что она пришла. К нему. Она остановилась перед ним, чуть запыхавшись, глаза её светились, щеки раскраснелись, а улыбка — та самая, от которой у него в груди что-то всегда начинало щемить — была до неприличия искренняя. Себастьян скривился, отводя взгляд, будто ему нужно было спрятать то, как на миг дрогнули губы. — Что, твой идеальный кавалер испарился при виде такой ослепительной красоты? Или ты решила добить меня лично, в этом платье? Мисти фыркнула и чуть подтолкнула его плечом, так, как будто от него отлетали все эти шпильки и ворчания. — Брось, Сэллоу, ты же не серьёзно. — Она приподняла бровь и скрестила руки на груди, глядя на него с прищуром, в котором жила и насмешка, и тепло. — Я бы тебя раскусила, даже если бы ты пришёл в мантии-невидимке. Серьёзность — точно не твоя маска. Он хотел ответить остро, колко, что-нибудь в духе “а ты удивительно самоуверенна”, но язык будто прилип к небу. Потому что она стояла перед ним. В том самом платье. И смотрела так, будто ждала не слов — действий. Он всё ещё не мог поверить, что она пришла к нему — к нему, а не к кому-то, кто был смелее, кто знал, как и когда сказать нужные слова. Это злило. Не на её он злился — на себя. И, как всегда, когда внутри закипало, Себастьян начал защищаться тем, что умел лучше всего — язвить. — А я-то думал, ты сегодня весь вечер собираешься порхать от одного фаната к другому, — усмехнулся он, криво, с нажимом. — Или уже надоели комплименты? Мисти, не обратив внимания на тон, весело отмахнулась, закатив глаза и снова ткнув его в бок локтем. — Хватит дуться, Сэллоу, — сказала она с той же сияющей улыбкой, с тем же блеском в глазах, будто он только что назвал её королевой бала, а не обвинил в легкомыслии. — Я вообще-то пришла к тебе. Всё остальное — скучно. Он должен был смягчиться. Он знал это. Но не смог. — Ага. До тех пор, пока не появится кто-то поинтереснее. В твоём репертуаре, — отрезал он, будто плюнул ядом, не подумав. Улыбка на её лице замерла — не погасла, нет, она осталась, как маска, вот только глаза перестали сиять. На миг. А потом она медленно отступила на шаг, будто он внезапно стал ледяным. — Знаешь, Себастьян, — голос её был всё таким же мягким, но в нём теперь слышалась пустота, — если ты хочешь оттолкнуть меня, можешь не утруждать себя и так не стараться. Ты и не прилагая усилий отлично справляешься. И прежде чем он успел что-либо сказать, она уже отвернулась. Не театрально. По-настоящему. Себастьян стоял, как вкопанный, не замечая ни танцев, ни звуков музыки, ни смеха, разливавшегося по залу, как сливочное пиво по кубкам. Всё в его сознании слилось в одну точку — в её глаза, на мгновение потемневшие, будто в них застыла пелена из невыплаканных слёз. Она вошла в зал сияющей, живой, полной света, но сейчас, уходя, оставила после себя пустоту, будто с её шагами погасли все волшебные фонари. Он корил себя, яростно, безжалостно, как только умел: ну и что, доволен, Сэллоу? Смог? Опять всё уничтожил, как всегда. Что тебе мешало хотя бы один раз, один проклятый раз не язвить, а быть настоящим — не каменной глыбой, не остряком, не защищённой до зубов крепостью, а просто… человеком, её человеком? Он знал, что мог бы ответить иначе. Сказать не ту злобную колкость, а то, что рвалось изнутри, всё это время стучащееся под рёбрами: “Я бы хотел быть тем, кто держит тебя за руку под эту музыку.” Или хотя бы просто: “Останься. Я идиот, но я не хочу, чтобы ты уходила.” И если бы он решился, если бы хоть на миг перестал бояться собственной слабости, они бы уже танцевали — как те, кто нашёл друг друга в этом чертовом балагане из масок и чар, кто смеётся в унисон, не играя роль, а будучи собой. Она бы смеялась, щекотала его, опустила бы на его плечо подбородок, говорила бы что-то глупое, а он — держал бы её ближе, чем всё, что когда-либо было ему дорого. Но нет. Он снова выбрал укус. Он снова стал тем, от кого бегут. Дурак. Едва осознание оплошности ударило по нему, как удар быстрой, немилосердной чарки, Себастьян дёрнулся, вскинул взгляд, судорожно оглядывая зал — но её уже не было. Ни среди танцующих, ни у стола с напитками, ни у входа. Пропала, как дым от свечи, как звезда, что гаснет, пока ты моргаешь. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось, не от вины — от пустоты. Он не просто обидел её — он засомневался в ней. А Мисти была последней, в ком стоило сомневаться. Она не носила масок, не строила интриг, не играла. Она приходила к нему открыто, по-настоящему, с тем взглядом, который говорил больше любого заклинания: “я рядом, даже если ты не просишь.” А он… Он врезал по ней острым, как клинок, словом, спрятанным за привычным сарказмом. Потому что испугался. Потому что был Себастьяном Сэллоу — слишком упрямым, слишком защищённым, слишком поломанным, чтобы просто взять и сказать, что она для него значит. Он злился на себя. Хотел всё исправить, вернуть её — не в зал, а в то состояние, когда она смеялась рядом, касалась его руки, смотрела, как будто видела не оболочку, а всё, что внутри. Но он не умел. Он мог быть другом, тем, кто молча стоит рядом в бою, кто прикроет спину и шепнёт нужное заклинание, но не тем, кто открывает сердце. Себастьян ругал себя, раз за разом прокручивая тот миг, ту фразу, тот взгляд, в котором исчез её свет. А ведь Мисти всегда была светом. Его светом. Тем, что освещал даже самые тёмные закоулки его души. И он сумел погасить его — одним, всего одним словом. Он вылетел из зала, почти сбив с ног какого-то беднягу в мантии, но даже не оглянулся — сердце грохотало в груди, как барабаны, и он чувствовал, будто если не найдёт её сейчас, потеряет навсегда. Пронёсся по коридорам, миновал вестибюль, спустился по ступеням к двору, где уже рассыпался иней, и побежал дальше, туда, где воздух был особенно свежим, а небо — особенно звёздным. Озеро. Конечно. Там, где они когда-то сидели вместе, где она смотрела на отражение неба и рассказывала с умным лицом и до смешного очаровательной улыбкой чепуху о несуществующих звёздах. И она была там. Сидела на замёрзшей земле, прямо у воды, не заботясь о холоде, платье её тонкими волнами расползалось вокруг, как водоросли в спокойной воде. Она обнимала колени руками, подбородок упирался в ткань, а волосы выбились из пучка и лежали на плечах мягкой вуалью. Такая красивая, что Себастьяну перехватило дыхание. Дело было даже не в этом проклятом платье — будь на ней мешок из-под картошки, он бы всё равно счёл её богиней. Но сейчас она выглядела… не сломленной, нет. Просто разочарованной. И от этого больно было смотреть вдвойне. — Ты знал, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, глядя куда-то в ледяную гладь озера, — что у единорогов слёзы способны нейтрализовать даже самые древние яды, но при этом они никогда не плачут в присутствии человека? Потому что, как гласит старая легенда, только те, кто по-настоящему одиноки, могут их увидеть. Голос её был ровным, но Себастьяну не нужно было быть психологом или легилиментом, чтобы понять — она только что вытерла слёзы. Он услышал это в её дыхании, в лёгкой дрожи, спрятанной между словами, в том, как последнее слово — “одиноки” — прозвучало чуть тише, почти сорвавшись. И ещё раньше — как только подошёл ближе — он понял, что она узнала его. Не обернувшись, не услышав ни единого слова. Просто по шагам. По походке. По тому, как именно он ступал — решительно, чуть тяжеловесно, с этим странным смешением упрямства и вины. Его сердце сжалось, будто в нём провернули холодный клинок. Она знала, что это он. Всегда знала. И всё равно осталась сидеть. Ждала. — Ты замёрзнешь, — тихо сказал он, делая шаг ближе, чувствуя, как ледяной ветер бьёт по щекам, пробирается под мантию и будто нарочно пронизывает именно тогда, когда и без того было не по себе. Мисти чуть повернула голову, но всё ещё не смотрела на него. Слёзы, может, и были стёрты, но следы от них всё ещё жгли её голос. Она выпрямилась чуть-чуть, подтянула ноги поближе, как будто от этого можно было спрятаться. — О, я выдержу. Не в первый раз, — проговорила она с притворной лёгкостью, пытаясь улыбнуться, как всегда, криво, игриво, дерзко. — Маги ведь не мёрзнут, разве ты не знал? Но улыбка выдалась натянутой, как старый свитер, потерявший форму. И Себастьян почувствовал, как что-то в нём невидимо, но резко треснуло — будто она пошутила не для него, а чтобы не дать себе самой развалиться. Мисти тихо вздохнула, опустив взгляд на тонкие складки платья, сжимая край ткани в пальцах, будто ей нужно было за что-то уцепиться, прежде чем сказать то, что давно зрело внутри. — Знаешь… — начала она, всё тем же ровным, почти безэмоциональным голосом, в котором, тем не менее, чувствовалась дрожь, — я, наверное, сама виновата. Просто… мне казалось, что ты иногда смотришь на меня по-другому. Не как на однокурсницу, не как на очередную девчонку, с которой случайно сталкиваешься у библиотеки. Я думала, это что-то значит. Она усмехнулась — не весело, а как-то безнадежно, почти с жалостью к самой себе. — Пыталась быть рядом. Подтолкнуть. Намекнуть. Глупо, да? Но ты всё время… отшучивался, уходил от ответа, колол. Я решила, что, может, просто так у тебя всё устроено. Что если быть терпеливой, ты впустишь. А сегодня… — она на миг прикрыла глаза, и голос стал тише, но чище, как прозрачная вода. — Сегодня я поняла, что, может, ты никогда и не собирался впускать. Что всё это время я просто строила что-то из воздуха. Иллюзии. Сама придумала, сама поверила. Никто же не виноват, что мне захотелось, чтобы это было взаимно. Себастьян опустился рядом, не проронив ни слова, чувствуя, как его тело стало чужим, будто его вытащили из собственной кожи и посадили смотреть со стороны. Он смотрел перед собой, на лёд, на отражение звёзд, на её плечи, вздрагивающие от холода, и не мог пошевелиться. Не мог дышать. Потому что каждое её слово — простое, честное, обнажённое — било в самое нутро. Она… она думала, что нравится мне? Себастьян не мог поверить своим ушам. Всё это время, пока он мечтал, ломал себя изнутри, сдерживал чувства, боялся проговориться даже мысленно — всё это время она испытывала к нему то же самое. Пыталась быть ближе, тянулась, намекала. А он… Он стоял, как дурак, с каменным лицом, со своими колкостями, со своими страхами, и отталкивал её, даже не понимая, что она не просто рядом — она выбирает его. Каждый день, каждую минуту, каждым взглядом. Он чувствовал, как внутри поднимается волна — не гнева, не боли, а какого-то бешеного, отчаянного сожаления. Вспоминал все моменты: как она смеялась над его мрачными шутками, как заправляла волосы, глядя ему в глаза, как выбирала платье и спрашивала про любимый цвет — для него. Это всё было для него. А он боялся. Прятался. Придумывал, что недостоин. Что лучше оттолкнуть, чем потерять. И теперь, когда правда звучала вот так — не в признании, а в её разочарованной, горькой речи, — он вдруг понял, что больше всего на свете боится опоздать. Мисти снова усмехнулась — та самая её улыбка, чуть дерзкая, чуть держащаяся на силе воли, с прищуром и попыткой удержать себя на плаву, как будто слова не причиняют ей боли, хотя каждая буква давалась с трудом. И всё же она говорила, спокойно, почти ласково, глядя куда-то в сторону, не на него — может, потому что знала: если их взгляды встретятся, она не сможет договорить. — Ты не виноват, Себ, — тихо сказала она, по-прежнему с этой мягкой улыбкой, в уголках которой дрожали невыплаканные слёзы. — Честно. Я всё понимаю. Ты не обязан чувствовать то же самое. Не обязан был догадываться, реагировать, бросаться за мной с признаниями или с цветами. Ты… ты вообще никому ничего не должен. Я просто… влюбилась. Как дурочка. По уши, глупо, безнадёжно — как это и бывает в пятом курсе, — она фыркнула, но голос сорвался, предательски задрожал, и она быстро выдохнула, словно прогоняя слабость. Мисти прокашлялась, прежде чем продолжить говорить, и у Себастьяна у самого запершило в горле. — Но несмотря на всё это… несмотря на то, как глупо я себя сейчас чувствую, я всё равно рада, что ты рядом. И если ты позволишь… — она всё же посмотрела на него, с глазами, в которых стояли слёзы, но свет не погас ни на миг, — я бы очень хотела остаться твоей подругой. Настоящей. Даже если для тебя это всё — ничего не значило. И в этой последней фразе, несмотря на выдержку, сквозила та самая хрупкость, от которой Себастьяну захотелось кричать. Потому что для него — это значило всё. Он долго молчал. Слишком долго. Лёд потрескивал под ветром, звёзды холодно мерцали над их головами, а в голове Себастьяна клубился гул, словно все мысли — обрубленные, сырые, нескладные — не могли выстроиться в слова. Он посмотрел на неё — по-настоящему, впервые за вечер, и всё в нём оборвалось. Потому что она всё ещё улыбалась. Со слезами на глазах. И всё ещё смотрела на него с тем же светом, хотя он имел бы полное право исчезнуть. Он выдохнул, как будто вытолкнул из себя страх, и наконец заговорил — хрипло, тихо, но искренне, как не говорил, кажется, никогда в жизни. — Нет… не ты. Это я. Я дурак, Мисти. Слепой, упрямый, непроходимо глупый. Я столько раз хотел сказать тебе — всё, клянусь. Каждый раз, когда ты смеялась над моими шуточками, когда смотрела в небо и говорила чушь про звёзды, когда спрашивала про цвет платья, когда просто сидела рядом… я хотел. Но я не верил. Не мог. Я смотрел на тебя — на такую открытую, солнечную, живую, — и не верил, что во мне, во мне, полном мрака, гнева и бесконечного отчаяния, ты могла увидеть хоть что-то, что стоит любви. Я думал, ты просто добрая. Просто терпишь меня. Поэтому я… я тушил всё, что чувствовал. Как мог. Грубостью, сарказмом, молчанием. Потому что страшно. Страшно поверить, что кто-то вроде тебя может выбрать кого-то вроде меня. Он сглотнул, сжав кулаки так, что ногти врезались в ладони. — А теперь ты сидишь тут, и я понимаю, что если бы открылся хоть на миг… мы бы уже танцевали, и ты бы не плакала. Он качнул головой, голос сорвался. — Прости меня. Не за то, что не сказал, а за то, что заставил тебя поверить, будто ты ошиблась. Ты не ошиблась, Мисти. Ни в чём. Ты — единственное правильное, что когда-либо было в моей жизни. Мисти замерла, глядя на него широко распахнутыми глазами, в которых отражался и лёд, и небо, и вся та буря, которую только что вызвал его голос. Несколько секунд она просто сидела, будто не веря, будто боялась дышать, чтобы не разрушить то, что вдруг начало казаться невозможным. — Ты… — выдохнула она, но слова застряли. Она отвела взгляд, усмехнулась криво, без радости, с дрожащей губой, — ты что, шутишь сейчас? Издеваешься надо мной? Себастьян, ну зачем… зачем так, если тебе просто жаль меня? Себастьян поднял глаза и посмотрел прямо на неё. Не отводя, не прячась, без ухмылки, без иронии, без щита. Только он, как есть. — Нет, — сказал он просто. — Ни шуток. Ни жалости. Только правда. Голос его был тихий, но твёрдый, наполненный той редкой для него ясностью, что бывало лишь в боях — когда от решения зависело всё. Он никогда ещё не был таким серьёзным. — Я изводил себя этим чувством месяцами. И если бы мог вырвать из головы мысль о тебе, уже давно бы это сделал. Но я не смог. Потому что я влюбился в тебя, Мисти. По-настоящему. Она всё ещё не верила. Слёзы, хоть и сдерживаемые, катились по щекам — не от обиды теперь, а от того самого странного, оглушающего облегчения, когда наконец-то с тебя снимают проклятье молчания. Мисти чуть отвернулась, как будто хотела спрятать этот поток эмоций, но Себастьян уже был рядом, наклонился ближе, его рука почти неуверенно, но бережно коснулась её щеки, смахивая солёную дорожку большим пальцем. — Эй, — прошептал он, и в его голосе наконец снова появился знакомый оттенок — тёплый, хрипловатый, с той самой полуулыбкой, за которую она когда-то и влюбилась. — Я, конечно, полный кретин, это мы уже поняли. И да, на этот Святочный бал я тебя не позвал… — он театрально вздохнул, качая головой, — позор моей слизеринской гордости. Он отстранился, заглядывая ей в глаза, и теперь улыбался по-настоящему — не маской, не насмешкой, а мягко, искренне, как будто наконец-то позволил себе быть тем, кем боялся быть всё это время. — Но на следующий, клянусь, — он взял её за руку, крепко, будто боялся снова упустить, — я приглашу тебя первым. И обещаю — он станет для тебя лучшим балом в жизни. Потому что в этот раз я буду не просто рядом. Я буду с тобой. Себастьян молча снял с себя пиджак и мягко накинул его ей на плечи, словно закрывал от ветра, от холода, от мира, который совсем недавно ранил её больше, чем он сам осознавал. Мисти вздрогнула от неожиданности, но не возразила — только сжала полы ткани пальцами, будто в ней было больше тепла, чем мог дать любой огонь. Он подал ей руку, помог подняться с земли, и, когда она встала, аккуратно, почти благоговейно, отряхнул подол её платья от прилипшего песка, как будто имел дело не с тканью, а с чем-то драгоценным, хрупким, как реликвия или сон. Она посмотрела на него снизу вверх, с глазами, в которых сияли звёзды, и внезапно — засмеялась. По-настоящему. Ярко, звонко, с тем самым лёгким наклоном головы, который был таким её, таким узнаваемым, таким тёплым. И Себастьян замер. Потому что этот смех — не звенящий, не натянутый, не болезненно-фальшивый, а живой, искренний, будто она снова была счастлива — пробрал его до глубины души. Он мог бы слушать его вечно. Как шум дождя за окном в Хогсмиде, как тихое пение птиц в Запретном лесу ранним утром, как треск углей в камине в гостиной Слизерина после долгого дня. Смех Мисти был для него звуком дома. И теперь, когда он наконец услышал его снова, Себастьян знал — сделает всё, чтобы слышать его всегда. Она всё ещё смеялась, прижимая пиджак к плечам, и её щёки еще больше порозовели не от холода, а от тепла — внутреннего, настоящего, того, что расцветает только в самых редких, почти волшебных мгновениях. Себастьян смотрел на неё, и всё внутри замирало — не от страха, не от сомнений, а от того самого простого, чистого осознания: вот она. Его Мисти. Такая, как есть — сияющая, смеющаяся, сильная и нежная одновременно. Он не стал ничего говорить. Не стал спрашивать, не объяснял, не просил разрешения — просто шагнул ближе, на полшага, которые отделяли их друг от друга, и осторожно, как будто боялся разрушить чары, наклонился и коснулся её губ. Легко. Тепло. Нежно. Он не торопился, не рвался, не требовал — он просто целовал так, будто всё в его жизни сводилось к этой точке. Мгновение было коротким, как вздох, но в нём было всё: извинение, благодарность, восхищение, нежность. И, конечно, любовь. Та самая, которую он прятал, тушил, отвергал — и которую теперь, наконец, осмелился отпустить наружу. А Мисти, не отстранившись, не удивившись, только прижалась к нему чуть ближе, как будто знала: этот поцелуй — не конец. Это только начало. Когда они отстранились, чуть запыхавшиеся, с искрами в глазах и каким-то глупым, но абсолютно счастьем на губах, Мисти подняла брови, театрально вытерла воображаемую помаду с его губ (хотя, разумеется, никакой не было) и ухмыльнулась: — Завтра, держу пари, “Пророк” выйдет с первой полосой: “Шок! Скандал! Мисти Олдридж целовалась с Себастьяном Сэллоу и не исчезла в облаке ядовитого сарказма!” Себастьян фыркнул, закатывая глаза, но уголки его губ предательски дрогнули. — Да уж. А преподаватели начнут ставить ставки, сколько продлится наш роман. Я думаю, что до твоей первой угрозы кинуть в меня книжкой. — Никаких ставок, — подмигнула она, прижимаясь к нему сильнее. — Я же теперь официально твоя муза. Готовься: буду бесить с особым вдохновением. Он тихо рассмеялся и сжал её крепче, чувствуя, что впервые за долгое, слишком долгое время — ему по-настоящему тепло. Себастьян хмыкнул, скосив на неё взгляд из-под бровей, будто только что выслушал величайшую ересь, но губы у него всё равно расплылись в кривой ухмылке — той самой, дерзкой, ленивой, от которой у половины Хогвартса взрывались нервы. — Муза, говоришь? — протянул он, наклоняясь чуть ближе, будто проверяя её на прочность. — Значит, если ты уже вдохновляешь меня на полный эмоциональный крах, логично было бы оформить это официально. Он сделал паузу, как будто серьёзно обдумывал что-то очень важное, а потом с абсолютно наглым выражением добавил: — Так что… ты не против, если твой официальный статус “несносной язвы в моей жизни” сменится на “девушка Себастьяна Сэллоу”? Обязуюсь ежедневно доставлять драму, сарказм и как минимум одну попытку свести тебя с ума. Мисти прищурилась, как будто собиралась что-то съязвить в ответ, но уголки губ предательски дрогнули, и через секунду она рассмеялась так, что даже озеро будто ожило от её голоса. Она вскинула брови, сделала вид, будто глубоко задумалась, даже отошла на шаг и театрально принялась считать на пальцах: — Итак… драма — есть, сарказм — в наличии, попытки свести с ума — наблюдаются ежедневно. Ммм… звучит заманчиво. Почти как рекламное объявление: “Мрачный слизеринец ищет яркую девочку-дуру для совместной эмоциональной деструкции.” Она взглянула на него из-под ресниц, едва сдерживая улыбку, и, подойдя ближе, ткнула пальцем ему в грудь: — Ладно, Сэллоу. Считай, я подписалась на твой безумный контракт. Только учти: при первом же намёке на токсичность — я проклинаю тебя так, что ты станешь разговаривать рифмами до конца учебного года. Договорились? И прежде чем он успел что-то отрезать в ответ, она поцеловала его — коротко, искристо, но совершенно недвусмысленно. — Теперь официально — девушка. Бедный ты, Себастьян. Себастьян, слегка ошеломлённый её поцелуем — пусть и коротким, но таким ярким, что даже ветки ив над озером, казалось, зашептались от восторга — на мгновение замолчал. Его глаза потемнели, но не от мрака — от того тепла, которое разливалось внутри, как будто кто-то зажёг в нём свечу, и она, наконец, не гасла. Он посмотрел на неё, чуть приподняв бровь, и с едва заметной, но очень настоящей улыбкой произнёс: — Бедный? Нет, Мисти. Теперь я самый богатый слизеринец в этой школе. И прежде чем она успела вставить очередную дерзкую реплику, он заключил её в объятия — крепко, уверенно, так, как будто больше никогда не собирался отпускать. Они вернулись в зал, когда бал всё ещё сиял во всей своей магической красе: потолок искрил звёздами, чарующие мелодии вились между парами, а волшебные огоньки мерцали над головами, будто подглядывали за каждым движением. Мисти, умывшись и слегка поправив выбившиеся пряди, снова выглядела так, будто ни один драматичный момент не смог сбить её с ног — но теперь в её глазах было что-то новое, чуть растерянное, но счастливое. Себастьян стоял рядом, всё ещё в расстёгнутой сверху рубашке, без пиджака, но с таким видом, будто только что завоевал не просто сердце, а целую вселенную. Он кашлянул, неловко почесал затылок, сделал шаг вперёд и, явно собирая всю свою слизеринскую выдержку, протянул ей руку. — Танцуешь? — спросил он, будто впервые за пять лет учёбы делал что-то по учебнику. Мисти хихикнула, чуть прикусив губу, и вложила свою ладонь в его — мягко, но с таким доверием, будто это был не просто танец, а новое начало. А когда они шагнули на центр зала и закружились под музыку, даже неловкие движения Себастьяна выглядели так, будто были написаны под неё. Их шаги были сперва немного сбивчивыми — Себастьян чуть запинался, будто не знал, куда девать руки, а Мисти хихикала, но не издевательски, а с тем смехом, что исходит из самой души, когда всё внутри легко и правильно. Он обнял её за талию чуть осторожнее, чем следовало, будто всё ещё не до конца верил, что имеет на это право, а она положила ладонь на его плечо, тепло и уверенно, как будто танцевала с ним тысячу раз. Их пальцы сплелись — неловко, с маленьким вздохом облегчения, и музыка, кажется, стала тише, будто сама подстроилась под их ритм. Платье Мисти скользило по полу, как капля звёздной пыли, а Себастьян, поймав её взгляд, вдруг больше не чувствовал ни зала, ни взглядов, ни скованности — только её. Она была слишком близко, но именно на том расстоянии, где уже не нужно было слов. Только дыхание. Только биение двух сердец — в унисон. Он чувствовал, как с каждой минутой рушатся стены, которые он возводил годами. Как отступает страх. И как впервые за всё это время он не просто позволил кому-то приблизиться — он впустил. Настояще, искренне, полностью. А когда она улыбнулась ему — той самой улыбкой, от которой, кажется, таяли льды — он понял: его сердце, привыкшее быть под заклятием защиты, под невидимым “Протего”, всё же сдалось. Потому что теперь, наконец, в нём было место для неё.