Чудо

      Планета плыла на обзорных экранах, переливаясь синевой, как огромная редкостная жемчужина. Плотная атмосфера придавала этой синеве сотни и тысячи оттенков, отсутствие спутников лишало ее поверхность приливных возмущений, но с такого расстояния под толщей воздуха уже можно было рассмотреть мощные течения и водовороты.       Уникальная планета — единственная в этом секторе с пригодными для жизни условиями и полной невозможностью терраформирования. И вовсе не потому, что заселена разумными существами, при необходимости земные корпорации не посчитались бы ни с какой разумной инопланетной жизнью. Но вот Океан — Океан пришлось оставить в неприкосновенности.       Тридцать лет назад здесь совершил аварийную посадку разведывательный корабль Федерации. Почти два местных года его экипаж изучал планету и пытался понять аборигенов. Конечно же, питаться людям пришлось в том числе и местной пищей. Через полгода такой жизни люди заметили, что стали намного здоровее, чем даже в момент отлета с родной планеты.       Уникальная экосистема Океана сотворила в толще своих вод существ, способных «откатить» организм человека к оптимальным параметрам. Проще говоря, «панацею».       Сидевший возле экранов в гордом одиночестве Адриан усмехнулся: слово какое выбрали. Воплотили в нем все надежды и чаяния человечества, не меньше, все, что когда-то мечталось найти в звездных далях. Невероятное лекарство, каким-то чудом не убивающее совершенно чуждый природе Океана вид.       Чудо.       «Чудо» это лекарство нужно было назвать, а не «панацея». Жаль только, за чудо всегда приходится платить.       Расплата плыла вокруг планеты, постепенно увеличиваясь в размерах, обрастая деталями, из металлически отблескивавшего пятнышка превращаясь в вязь ажурных ферм, пустоты на месте будущих громадных баков, редкие цельные сектора — жилые и научные, переливавшиеся цепочками огней.       Гигантский недостроенный завод вращался по орбите Океана, готовясь явить чудо всему человечеству. Было бы сырье для переработки.       А вот с этим возникали проблемы.       Во-первых, воды Океана были достаточно глубоки и опасны, и набрать штат рабочих для добычи нужного сырья оказалось бы сложно: работать пришлось бы в таких условиях, что без громоздкого оборудования и защиты не обойтись. И тут вылезало «во-вторых»: аборигены наотрез отказывались впускать в родные воды какую бы то ни было технику. Ну и из этого вытекало «в-третьих»: воевать с океанидами — нерентабельно, особенно с риском погубить ту самую уникальную экосистему. Так что перед Адрианом стояла задача договориться о промышленной добыче. А ведь он пока еще не знал даже, что можно предложить аборигенам!       Он вообще знал преступно мало, во многом потому, что до последнего надеялся: не пошлют. Во всех смыслах не пошлют, потому что на такие задания только посылают. Желающих не находится, работать в таких условиях.       Устало усмехнувшись, Адриан поднял руку, полюбовался синевато-голубыми, неоновыми линиями татуировок, вязью полосок и пятен стекающих от локтя к кончикам пальцев, начинаясь под одеждой. Линии неярко мерцали даже в слегка приглушенном свете обзорного зала. Как же они будут сиять там, в темной глубине?       Надежды на то, что удастся отвертеться, испарились в тот день, когда его вызвал к себе глава дипломатической службы и поставил перед фактом: у Адриана Лемара есть сорок восемь часов на подготовку к вылету миссии. Включая тату-салон и процедуру по ускоренному отращиванию и перекраске волос.       Адриан сжал в кулаке кончик туго заплетенной косы — такого же глубокого лазурного цвета с зелеными, лиловыми и золотистыми прядями. Проклятье, и ведь свой родной цвет теперь не вернуть, пока не закончится миссия. Волосы даже отрастать не будут, такое чувство, что к голове намертво приклеили парик! Что-то там эти ученые намудрили, чтобы он не шокировал аборигенов.       Мысли о мелких неудобствах — мелких по сравнению с тем, что ему предстояло там, внизу, — отвлекали от главного. От злости на начальство, искренне считавшее, что где одно чудо, там и другое. Которое ему делать своими руками.       Планшет лежал на коленях, тускло помаргивая экраном. Открытый файл был безобразно коротким. Вернее, исходный-то был длинным, на его изучение Адриан потратил все время полета, но нужной дипломату информации там попросту не нашлось. Отчетов ученых — хоть все стены голограммами разукрашивай. Что-то полезное приходилось буквально выцеживать из сухих строк, записывая для себя. Адриан невесело хмыкнул: как там, на старушке-Земле, процеживали океаны киты. От морских ассоциации он теперь отвяжется не скоро.       — Посол Лемар, через десять минут стыковка с орбитальной базой, — доложил от комингса стюард. — Капитан просит вас вернуться в каюту и занять противоперегрузочную койку.

***

      Пластик и стекло. Стекло и пластик. Немного камня, добытого тут же. И ни единой металлической детали. Металл не выдерживал воздействия местной среды. Все это Адриан вычитал из файла, и теперь задумчиво рассматривал белеющую внизу, под брюхом спускаемого челнока, базу, кое-как прилепившуюся на трех крохотных островках. Она уже выполняла свою задачу, но из четырех зон — жилой, рабочей, посольской и общей — нормально функционировала только жилая. Все остальное достраивали буквально на лету.       Адриан невольно покосился на соседей. Рабочих свозили сюда почти регулярными рейсами, ради одного дипломата корабль гнать никто бы не стал. Часть прибывших осталась на орбите, часть посматривала на экраны с таки же недоверием, как и он.       — Вода, — мрачно буркнул кто-то с соседнего ряда кресел. — До одного места воды.       — А что ж ты сюда, раз купаться не любишь?       — Так деньги. Тут знаешь, сколько платят?       Адриан отвернулся, снова рассматривая базу. Да, деньги в Океан вкладывали, не жалея. Людей — тоже.       Он знал, что жить будет на базе, но не так чтобы часто — в посольской части, конечно, уже установили гигантский аквариум для представителя аборигенов, но общаться с океанидами больше придется в их родной среде. Вне воды тот язык, который Адриан изучал все время полета до системы Тетис и Океана, насколько уж он был описан и исследован его предшественниками, использовать было невозможно.       На ум опять шли киты. Почему-то психологи напихали в материалы для подготовки огромное количество съемок этих земных млекопитающих, изредка разбавляя их дельфинами. На кой — Адриан так и не смог уразуметь, они не имели ничего общего с обитателями Океана. Хотя бы потому, что какие-то там свойства местной среды, на изучении которых минимум десятка два ученых уже получили докторские, препятствовали нормальному распространению звука.       Обитатели Океана не пели, как этого можно было бы ожидать. Они переливались всеми цветами радуги и... плясали. Пел сам Океан. Его атмосфера, его вода, течения, ветра. Потому первое, что выдали работягам и ему — наушники. Без них и ларингофонов на Океане было невозможно даже разговаривать так, чтобы слышать друг друга: колебания планеты глушили все другие звуки. У океанид ушей как таковых не было вообще, только какая-то особая система вроде средней линии земных рыб, помогавшая ориентироваться. В целом же океаниды походили на самых что ни на есть сказочных русалок.       И одной из них предстояло стать Адриану.       Челнок опустился на поверхность довольно поздно по местному времени, и Адриан успел полюбоваться кратким, но от того не менее поразительным закатом. Водная гладь, казалось, подсвечивалась изнутри лучами опускающейся за горизонт звезды — Тетис, такого же, как Солнце, желтого карлика.       Тогда-то, стоя на узком мостике, опоясывавшем эту часть базы, Адриан впервые увидел океанида вживую. Тот всплыл к самой поверхности, с интересом, как Адриану показалось, изучая здание и человека.       Это был шок. Самый настоящий шок. То ли Адриан прощелкал момент с физическими параметрами океанид, то ли не смог соотнести голографии с реальностью, но океанид был очень крупным. Или это просто искажала пропорции вода? Адриан навскидку определил длину его тела метра в три. Хотя... две трети — хвост, очень густые, облаком водорослей, волосы, многочисленные разноцветные плавники... Следовало все же выяснить, все ли океаниды такие крупные. Адриан был среднего роста — метр восемьдесят четыре, со всеми причиндалами костюма — ну, два с четвертью выйдет.       «Интересно, можно ли увеличить моноласту?» — пронеслась мысль.       Быть «мелочью пузатой» не хотелось.       На следующее утро, толком не выспавшись, Адриан сидел в лаборатории и не знал, смеяться ему, краснеть или мрачнеть, примеряя полагающееся оборудование. На ум все шел тот разговор с начальством, когда посылали сюда.       «Я бы отправил Ирвина Шепарда, — глава дипкорпуса усмехался тогда так пакостно, что Адриану стало холодно. — Но увы, он не умеет танцевать и плавать».       Намек на месячной давности скандал в посольстве на Итре, с всемерным и самым живейшим участием Адриана, был таким толстым, что просто никуда не влезал.       «К тому же, Шепард на сто процентов подходит для миссии на Скарге. Только потому, что он высоченный, в теле и с голосом медведя в брачный период, ему достается ледяной ад, а вам, Лемар — тропический рай».       А в раю положено ходить обнаженным. Адриан выругался бы на семи языках и даже станцевал бы еще парочку ругательств, не оттягивай ему ноги моноласта, с которой вне водной среды он мог только сидеть. Сидя же получалось не так светить собственным достоинством, и без того вогнавшим в краску пару ассистенток, помогавших облачаться в тонкий, прилипающий к коже костюм. Абсолютно прозрачный, не скрывающий ничего костюм.       Океаниды не понимали самой концепции одежды. Максимум — сбруи с креплениями для подсумков, и Адриан был благодарен хоть за эту малость, иначе бы неизвестно, куда слишком мозговитые ученые запихнули бы систему фильтров. Прямо ему в глотку? А он еще удивлялся — почему татуировки. Вот именно потому. Если костюм порвется, «верительные грамоты» должны оставаться при после. На нем, точнее.       Из того, что можно было бы назвать одеждой, на Адриане был неширокий пояс, набедренные парные ножны — оружие, вопреки традициям всех прочих рас, у океанидов было обязательно для взрослых особей. Без оружия он мог считаться не более чем мальком, или кто там у этих рыбо-человеков за детей. Был еще ошейник — матовый и непрозрачный, прятавший в себя систему аэрофильтров и переговорное устройство, и непрозрачные же ушные нашлепки — одновременно и защита, и средство маскировки. И вот что ученым стоило сделать такую же нашлепку в районе паха? Насколько Адриан видел по голографиям, никто из океанид гениталиями наружу не светил! Или это потому, что все доделывалось впопыхах, и никто о подобных мелочах не задумывался? Тогда это стоит внести в предложения по улучшению.       Дождавшись, пока с него снимут костюм и позволят, наконец, одеться, Адриан немедленно засел за написание докладной записки. Хотя и прекрасно понимал: скорее всего, ему придется обойтись тем, что есть. «Хвост», оказывается, увеличить возможно, а вот маскирующую нашлепку прицепить — нет. Что за несправедливость!

***

      На пирсе, больше походившем на узкий мостик для прыжков в воду, Адриан чувствовал себя неповоротливым тюленем, а не «русалочкой», как его уже и за глаза, и в глаза называли рабочие. В первые дни на базе он внутренне дергался, все чудилась насмешка в этом прозвище. Потом, занявшись медитациями и дыхательной гимнастикой, перестал реагировать. Да, русалочка, ну и?       Настал тот дивный час, когда ему предстоял первый контакт с океанидами. И черти б побрали всех, кого принесло сейчас на пирс! Все, что Адриан мог — сдвинуть плоский планшет-подсумок так, чтоб тот хоть немного прикрывал пах: штатный репортер посольства вел съемку, и все это в реальном времени по каналам интра-связи транслировалось на Землю. На экранах, конечно, изображение подправят. Но о его психике кто бы подумал!       И так приходилось отвечать сидя, из-за чего остро чувствовалась собственная незначимость на фоне стоящих навытяжку ученых, охотно дающих многословные интервью. Задумавшись о своих эмоциях, Адриан кисло улыбнулся: будет, о чем пообщаться с психологами по возвращении. А пока — его ждал Океан. И океаниды.       Двое неторопливо дрейфовали по волнам возле пирса, готовые сопровождать посла туда, под воду. Обманчиво неподвижные, они покачивались, широко раскинув руки. Поза, обозначавшая что-то вроде «меня все это не касается — я хочу помолчать — я бездействую».       Океанид, их «язык» и повадки, социальную структуру их общества начали изучать всего десять лет назад. Разве это нормальный срок, чтобы понять хотя бы тонкости общения? Адриану так и заявили: изучены только самые распространенные движения и световые знаки. До всего придется доходить буквально на ощупь, составлять словари, ошибаться и извиняться чуть ли не после каждого движения. Но договор с океанидами Земле нужен, хоть в дно Океана заройся, хоть на планктон разложись, Адриан Лемар, но добейся. И неважно, что в их языке даже привычных слов нет — только составные многосмысловые фразы, которые изволь выплясывать, посверкивая татуировками.       Почти без брызг уйдя под воду, Адриан сделал первый вдох, инстинктивно чуть задерживая дыхание. Второй пошел уже нормально, а там и глаза адаптировались.       Океаниды подплыли ближе, лениво шевеля мощными хвостами.       «Следуй за нами — будь внимателен — мы тебе рады — не бойся ошибиться», — заплясал-замигал один, распушая плавники.       В толще воды они выглядели тончайшей вуалью, прихотливо извиваясь и порождая оттенки смыслов. Адриан очень остро ощутил всю убогость своего костюма: куцые плавнички от локтей до предплечий выполняли отнюдь не информативную функцию, служа всего лишь для облегчения движения под водой. Моноласта, хоть и разрисованная светящейся краской, казалась именно тем, чем и была: протезом.       Заплясал-засветился второй:       «Не волнуйся, дитя-над-водами-жизни — ты всему научишься — верь нам».       Адриан заставил себя вывернуться в заученную фигуру подводного танца:       «Благодарю и повинуюсь — следую вашим течением».       Он чувствовал себя неуклюжим ракообразным рядом с прекрасными вуалехвостами. Оставалось надеяться, что его, как того рака, не выковыряют и не сожрут: видел он, какие у них зубы. Земные акулы удавились бы от зависти.       Удивительно синхронно развернувшись, океаниды устремились в глубину. Светлые воды поверхности промелькнули в мгновение ока. Следуя за проводниками, Адриан иногда оборачивался, посматривая назад, но вскоре забросил это дело, предпочтя хлопнуть себя по виску, активируя встроенные в маску очки. Человеческий спектр зрения, в принципе, позволял разобрать окружающее — но не сильно подробно. Два ярких силуэта впереди, темнота вокруг и смутное зарево там, внизу, где светились придонные растения.       У океанид не было никаких механизмов, даже самых примитивных, но оно и понятно: какое может быть, к примеру, колесо на дне океана? Однако и первобытным их общество назвать язык не поворачивался. На голографиях Адриан видел то, что яйцеголовые называли городами: гигантские комплексы чего-то светящегося, изломанные, обманчиво хаотичные линии, на поверку образующие очень сложные узоры и конструкции из явно не самостоятельно выросших в таком порядке... кораллов. Ученые всему старались дать земные, привычные имена. Но местные животные и растения могли оказаться совершенно и абсолютно не похожими на земные аналоги. Да они и не были похожи.       Дно здесь, возле базы, было совсем близко к поверхности, путь до него занял не так уж много времени, и теперь Адриан только и успевал крутить головой по сторонам, понимая: ученые, как обычно, не видели дальше своего носа. То, что на голограммах выглядело медузами, вживую оказывалось сложным то ли симбиозом, то ли животным, состоящим из десятков желеобразных многогранников, отращивающих сотни крохотных выростов с той стороны, где он проплыл, имитируя... кусок его тела. Как интерактивный экран!       Очень хотелось окрикнуть проводников, но это было физически невозможно. Они бы не услышали его. Все яснее для Адриана становилось понимание того, что человек в этом мире скорее сойдет с ума, чем приспособится. «Всего шесть лет, Адриан, ты же сильный, ты справишься. И не с таким справлялся, ну?» — мелькнула мысль.       Плывущие впереди океаниды на его счастье обернулись, неведомо как почуяв, что он отстал. Один вытанцевал что-то вроде:       «Не торопись — дитя-над-водами-жизни хрупко — требует заботы — нас предупреждали».       «Я в порядке — не волнуйтесь, — коротко шевельнул моноластой Адриан и неловко закончил: — Прошу возможности осмотреться — это потрясающе».       Замедлившиеся океаниды, плывшие теперь по бокам от него, буквально «взорвались», распушив разом все плавники и даже волосы, задрожали мелко-мелко, от чего в глазах зарябило. Огни на их телах то вспыхивали, то гасли, и Адриан невольно выдохнул.       Что-то отпустило внутри, когда он понял: смеются. Океаниды тоже знают смех, и это делает контакт с ними проще. Того, кто умеет смеяться — можно понять. Главное, составить список вещей, которые кажутся им смешными, и плевать, если он сам тысячу или десять тысяч раз попадет в этот список.

***

      У океанид не было какой-то верховной власти, но и разобщенными стаями-племенами они не были. Скорее, Адриан назвал бы это... А никак не назвал бы: в земных экосистемах не было аналогов. Океаниды были единым народом. Они могли преодолеть гигантское расстояние от одного кораллового «города» до другого и везде оказаться дома. У них не было имен, но вся их жизнь оказывалась написана на телах линиями и точками рисунка, цветами и оттенками.       Над ним смеялись, находя несоответствия в рисунке татуировок — и запоминали, что он «не таков — светится неправильно — не верь глазам». Обычно эти короткие движения плавниками были первыми из па длинного танца, которые Адриан с каждым днем понимал все лучше.       Его учили. Ни о каких договорах пока что не могло идти речи, и океаниды оказались мудрее начальства, которое дергало Адриана каждые две земных недели, требуя результат. Что ж, он был — только не тот, на который земляне так надеялись.       «Нельзя сплести хвосты без понимания — нужно знать того-кто-рядом — дитя-над-водами-жизни — раскрой глаза — смотри-понимай».       Океаниды изучали его, и информация, узнанная его постоянными спутниками, каким-то совершенно мистическим образом оказывалась известна всем вокруг, даже если поблизости Адриан не видел больше ни одного океанида.       Его воспринимали... ребенком. И дело было не в размере.       Размер, как он быстро понял, не имел никакого значения. Встречались среди океанидов и мелкие особи, встречались и такие огромные, что он сначала распахнул рот, невольно задергавшись в коротком танце, и замер, прижимая руки к бокам и расправляя «хвост» — «что это такое — я изумлен — гляжу и не вижу — не понимаю».       Про себя он окрестил этого океанида Левиафаном, а его спутника — Бахамутом. Пожалуй, размером они не уступали касаткам Земли. Но касатки не могли так танцевать. Адриан забыл, что сам может двигаться, пока смотрел и читал чужой танец. И только много позже, записывая все в дневник-отчет на базе, он понял: ему рассказывали сказку. Сказку о том, как Воды Жизни сотворили все живое на Океане.       Его учили от самых основ. Терпеливо, кропотливо, заботливо: какую рыбу и водоросли можно ловить для пропитания, а что нужно обплыть стороной, ни в коем случае не приближаясь. Кого можно напугать, расправив плавники, а от кого нужно удирать, замутив воду хвостом. Учили вместе со своим молодняком, позволяя ошибаться, а после — утешая. Адриан чувствовал себя заново переживающим первые годы жизни, только теперь не в родительском доме, а в водах далекой-далекой планеты, внезапно таких же теплых и щедрых на ласку.       На базе уже не посмеивались, работяги задерживались за едой, чтобы послушать очередную «русалью сказку», порой удивленно глядя на взмахи рук рассказчика, им совершенно непонятные.       Адриан привыкал «говорить» всем телом. Привыкал к нагрузке, стараясь не вспоминать, как после первого погружения его едва хватило выбросить себя на пирс. В лазарет тащили на руках, сил не было не то что идти — ползти. На следующее погружение он решился через неделю, а там и думать забыл о неудобствах.       Однажды он понял, что на суше ему остро не хватает хвоста, неудобно без воды вокруг, а голос, который он слышит в своих наушниках, слишком хриплый и тихий. Посмотрелся в зеркало, увидел бледное лицо, попытался убедить себя: на Океане не позагораешь, а под водой — тем более, счастье, что защитная пленка оберегает, иначе бы после очередного многодневного заплыва выбирался бы, как вареный, белесый и разбухший от влаги.       Логика не помогла.       Он испугался.       Испугался настолько, что медики базы легко поверили в приключившуюся с послом «простуду»: Адриана трясло в лихорадке неделю, и он физически не мог заставить себя даже посмотреть в сторону воды, не то что снова натянуть костюм и прыгнуть в волны.       Так закончился его первый год на Океане, год, ознаменовавшийся для человечества окончанием строительства орбитального завода. И только монструозных размеров «надо» заставило Адриана снова соскользнуть с пирса.       В воде стало легче. Она словно смыла весь страх, обняла как ласковые ладони.       Воды Океана не были идиллически безопасными. Как и в любой живой экосистеме, здесь сильные харчили слабых, быстрые глотали замешкавшихся, и океаниды были доминирующим видом только потому, что развили разум и успели сделать это раньше других. Адриану показывали нечто, похожее одновременно на паука, медузу и моллюска. Полуразумное создание использовалось океанидами для постройки их «городов». Адриан содрогнулся, представив себе, что ему пришлось бы общаться с таким. А особенно холодной дрожью его пробило, когда вообразил, что уже оно, это пауко-медузное, могло бы использовать океанид в качестве домашних питомцев. Вот это был бы шок для человечества.       Нервным смешком пробрала мысль: а что бы тогда пришлось примерять лично ему вместо ставшего уже привычным хвоста? Пучок щупалец, прилепленный неведомо куда? Раковину?       Океаниды посмеялись, когда он, запинаясь на полдвижении, сплясал им свои опасения, буквально нащупывая, как именно стоит сказать нужное. Психологи на базе покосились напряженно и заставили пройти пару лишних тестов. Предложили почаще возвращаться на «сушу», но Адриан неожиданно понял принцип построения «языка» океанид. Это был прорыв, и он не мог позволить себе потерять мысль.       Следующий год пролетел так, словно планета ускорила свое вращение, а никто и не заметил. Адриан заполнил мнемокристаллами три транспортировочных сейфа и заказал четвертый. Он забыл о том, что земляне собираются отпраздновать Новый Год и очень удивился, вернувшись через неделю на базу, скудной горке подарков у своей кровати. Пылью не поросло только благодаря системам очистки.       Решение отпраздновать, пусть и с опозданием, пришло как-то спонтанно. В конце концов, у него может быть отдых хотя бы один день в год?       С такими мыслями Адриан распаковал присланную родителями посылку с вкусностями и откупорил выпивку, привезенную еще им самим, полуконтрабандно, на случай «если нервы не выдержат». Психологи, все понимая, порой закрывали на такое глаза, в разумных пределах, конечно.       Вино было хорошее, дорогое, с Геллы. Он помнил, что выбрал именно его за изумительно приятное сочетание вкуса, послевкусия и аромата.       Вино обожгло нёбо и горло, словно из божественного нектара превратилось за какие-то два года в уксус или сивушный спирт. Оно омерзительно воняло. Адриан, проглотивший этот единственный глоток только благодаря еще не забытым рефлексам, бросился в уборную, зажимая рот ладонями, и все равно не добежал.       О происшествии хотелось промолчать. Он убрал за собой втихую, со злостью вылил остатки в утилизатор — и уже к вечеру пожалел об этом, когда пришлось идти сдаваться в медблок. Тошнота, поселившаяся в желудке, не желала проходить самостоятельно.       «Так это у всех, — пожал плечами на его жалобы доктор, — вы бы больше на базе бывали — были бы в курсе».       Отлежавшись под капельницей, Адриан вернулся к себе и долго сипло хохотал. Успокаивался, пил воду — местную, очищенную от солей, вспоминал слова доктора и снова заходился хохотом, пока не потекли слезы.       «Панацея вам? Что ж, будет вам панацея!»       Интересно, знали ли яйцеголовые умники об этой крохотной особенности местных продуктов? И о том, что эффект аккумулируется? Он не был ученым. Он был всего лишь дипломатом, послом, и потому не стал включать в свои отчеты ничего об этом. Просто, как только почувствовал себя снова здоровым — уплыл с базы.       В подводном «городе» у Адриана уже достаточно давно появилась своя комната. Точнее, пещера, куда ему позволили поставить воздушный купол. На базу он теперь возвращался еще реже, только затем, чтобы оттащить очередную партию инфо-кристаллов с отчетами, исследованиями и частями словаря. Во многом еще и потому, что далекое начальство лютовало, требуя отчеты чуть ли не ежедневно. А все, что у него было сказать — это о сдержанном интересе океанидов к тому, что было там, «наверху — над водами жизни — за великой пустотой — что можно постичь лишь разумом». То есть к космосу.       Они были самодостаточны. Им хватало их планеты, численность популяции регулировали жестокие и неумолимые законы биологии. «Выживает сильнейший, умнейший, самый ловкий и удачливый» — так звучала бы их правда жизни на людском языке. Адриан смотрел на то, как играет молодежь, зачастую рискуя собой, но никто из старших океанид не одергивает, не запрещает. Спасали и лечили лишь тех, кто был безусловно важен: носителей знаний, охотников, тех, кто мог дарить жизнь. Редкие таланты, которые могли привнести что-то новое. Адриан не был уверен, как относиться к подобному... Люди бы сказали, что цинизму. Океаниды не понимали, что не так, и он не рискнул развивать тему, сбившись в длинном танце, просто растерянно подергивая моноластой от накатившего понимания: а ведь он тоже входит в число безусловно важных личностей.       Дело было даже не в его чуждости: с каждым днем он чувствовал все большую общность с этими существами, ему все проще было их понять.       Дело было именно в том, что он тоже мог привнести новое — и привносил. Незначительно для него — но очень значимо для них. Какие-то новые понятия, для которых ему приходилось придумывать с нуля или компилировать множество движений их языка-танца, тому примером.       Решающее открытие Адриан совершил на пятом году пребывания на планете. И потом долго беспомощно трепыхался, махая руками чисто человеческими жестами под недоуменными взглядами океанидов: как же сразу не понял, идиот! Почему не дошло, хотя все было, как на ладони? Завод мог заработать давным-давно, если бы он хоть немного подумал головой!       Океаниды были готовы менять свои ресурсы на знания.       Они сами выбирали, какие именно знания им нужны и полезны, но это после, а пока — пока была установлена твердая такса: один инфо-кристалл — одна тонна сырья. То самое полурастение-полуживотное, которое этим сырьем являлось, размножалось и росло с достаточной скоростью, чтобы не разрушить его добычей всю экосистему Океана. Тем более, раньше, до появления людей, культивировавшие его океаниды просто уничтожали излишки, не позволяя слишком плодиться.       Это соглашение позволило Адриану наконец-то выдохнуть и перестать гнаться за неведомым. Он был в своей стихии, он договаривался, переводил, уточнял и спорил... И в один из дней неожиданно понял, что свободен. Не полностью, конечно, но никто не гонит его ни на базу, ни с базы, не требует отчетов еще позавчера, и если кто им и интересуется, так это ученые, которым всегда всего мало. Но с ними Адриан уже нашел общий язык.       Первым делом Адриан завалился спать, едва вернувшись на сушу. Вторым, проснувшись почти через сутки, сообщил, что у него отпуск и бултыхнулся в воду — только его и видели.       Внизу, у коралловых стен, молодежь возбужденно «перетанцовывалась», куда-то собираясь. Адриан ловил части «разговоров», пытаясь понять, куда это все население подводного города возрастом от семи и до двадцати оборотов готово рвануть, и почему у них такой взбудораженный вид. Один из его постоянных спутников и помощников, вуалехвостый и с приметными сиренево-фиолетовыми полосками на боках, пояснил, периодически посмеиваясь — расправляя во все стороны плавники и волосы: охотники обнаружили неподалеку большой косяк опасных ядовитых тварей, которых океаниды не ловили в пищу, но использовали для охоты на крупных хищников, аналогичных земным акулам. Эти же, ядовитые, в таких количествах встречались редко, и молодь собиралась устроить себе забаву: «проплыви мимо смерти — докажи всем — что ловок и смел».       На удивление короткий танец-название заставил сердце забиться чаще: Адриан видел раньше подобное развлечение, но никогда столь массово.       «Я хочу посмотреть — ощущаю себя лишним — очень интересуюсь — весь топорщусь от нетерпения».       «Следуй с нами — прими участие», «покажи себя — не трусь — ты ловок — достаточно быстр», «это весело — увидишь сам», — тут же посыпались предложения от знакомых юнцов.       В глазах рябило от всполохов их хвостов, Адриан даже зажмурился ненадолго — и ответил полным согласием. Потому что это был первый раз, когда ему плясали подобное, первый раз, когда звали, как равного. Отказаться? Просто смотреть? Ни за что!       Отсутствие взрослых ничуть не удивило. Ему всего лишь пожелали хорошо повеселиться и набраться впечатлений. Все старшие прекрасно понимали, что после он поделится ими со своими соплеменниками, но не видели в этом ничего плохого: как и они сами узнавали землян ближе и лучше, наблюдая за их жизнью на базе и внимая танцам Адриана, так и земляне узнавали их, главное, чтоб не вмешивались. Кто б знал, строя «покой для господина посла океанидов», что в них будут заплывать все, кому не лень и кому охота поглядеть на людей за стеклом.       «Аквариум наоборот» — шутили на базе. Адриан не взялся бы перевести это в танец, хотя океаниды тоже держали «домашних зверей».       Сейчас же, отбросив все мысли о работе, он плыл в плотном косяке молоди, посматривая по сторонам: никогда не знаешь, что вынырнет из темных глубин в следующий момент. Ну и просто, общаться, плывя куда-то, было затруднительно. Хотя у океанидов были и «малые танцы», такие небольшие движения, которые он переводил как междометия или «куда прешь — неуклюжий увалень» и «с дороги — я тут всех быстрее». Молодежь!       Те самые ядовитые твари оказались чем-то средним между осьминогами, медузами и кальмарами. Полупрозрачные, очень яркие, неоново светящиеся тела словно заранее предупреждали об опасности, а прячущиеся среди бахромы стеклянистых щупалец твердые и острые «клювы» намекали, что неуклюжему глупцу сильно не поздоровится.       Косяк океанидов завис в водной толще — за годы Адриан привык к этой трехмерности, отсутствию плоскости, на которую мог бы опереться разум. Можно было подумать, что они трусят, но нет — все активно перемещались плотной группкой, осматривались, убеждаясь, что никто и ничто не помешает развлечению. А потом первый океанид сорвался с места, ярким росчерком устремившись в самую гущу ядовитых тварей.       Сердце у Адриана замерло, а потом подскочило и затрепыхалось где-то в горле. Однако уже через считанные секунды он понял: как раз этому первому смельчаку почти ничего не угрожало, твари были спокойны и перемещались почти как косяк сельди, синхронно и неторопливо. А вот хищник, которым был океанид, их явно встревожил. Движения косяка стали быстрее и непредсказуемее.       Тем интереснее игра, видимо, посчитали океаниды. Вперед ринулось сразу трое, оставшиеся на месте возбужденно обсуждали происходящее. Адриан и сам не удержался, он приплясывал на месте почти непрерывно, бессвязно складывая в один танец свои впечатления.       Еще двое, один, сразу пятеро...       Твари метались все быстрее, Адриан понял: если не попытает удачи прямо сейчас, рискует — и очень серьезно — дождаться момента, когда хоть как-то упорядоченная стая превратится в облако кишащих щупалец и тел. А он, хоть и пять лет оттачивал свое мастерство пловца, существо все-таки сухопутное. Добиться такого же изящества и скорости реакции, как океаниды, ему не суждено, хоть проведи он на Океане весь остаток своей жизни. У него просто иное строение тела, нет такой гибкости и эластичности мышц и связок.       Возможно, он бы и не решился. Отступил, поддавшись давлению здравого смысла и опасений, но чьи-то руки подтолкнули вперед, и он, мысленно завопив, ринулся в стаю тварей.       Это оказалось не так уж и сложно. Неоновые хищники и сами стремились обогнуть неожиданное препятствие, и уж у них-то хватало и реакции, и увертливости. Адриан уже видел впереди просвет в стае, он активно работал хвостом, ныряя в просветы. Судорога, схватившая его левую ногу, стала неожиданностью.       Он нелепо взмахнул руками, хотя их нужно было держать плотно прижатыми к телу, почувствовал, как тут же облепил десяток щупалец, но боль от судороги с каждой секундой становилась сильнее, а сбросить моноласту, чтобы распрямить ногу, он не мог.       «Костюм, — мелькнула здравая мысль. — Костюм защитит».       От случайных кораллов, к которым притерся боком — может, и защищал. А может, клювы у этих тварей были острее тех осколков.       В руке, добавляясь к огненной волне боли, вспыхнул еще один очаг. И еще, и еще: твари цеплялись за него, облепляли и кусали. По кровотоку словно пробежал ледяной огонь, забивая даже боль от судороги. Добрался до головы, погружая сперва в разноцветные вспышки, а после — в целое море неонового, ядовито-голубого сияния. Сознание милосердно отключилось.

***

      «Аквариум» переговорной комнаты строили просторным специально. С обеих сторон: людей предполагалось много, а океаниды для своего танца требовали прилично места. Вот только, хоть на «сухую» сторону и набилась сейчас целая толпа, в воде столпотворения не намечалось. Там вообще покачивался, лениво шевеля хвостовым плавником, только один разумный — и это был не океанид.       С первого взгляда, впрочем, его отличали от океанид только постоянные обитатели базы да те, кто внимательно изучал отчеты единственного посла Земли на Океане.       У существа, следившего за собравшимися из-за стекла крупными, насмешливо прищуренными глазами, была плотная кожа, исчерченная не только светящимися полосками и пятнами, но и многочисленными белесыми шрамами. Было целое облако разноцветных волос, двигавшихся так, словно им сознательно управляли, узковатый, но довольно длинный двухсоставной хвостовой плавник и множество мелких, украшающих его руки от покатых плеч до запястий. Были длинные узкие кисти с тонкими полупрозрачными перепонками.       — Восхитительный костюм, Стеббинс, вы не отчитывались о том, что смогли создать такую хорошую адаптацию, — недовольно и брюзгливо поджал губы глава дипкорпуса, не отрывая взгляда от существа за стеклом.       Потому и не увидел, как директор лаборатории базы покачал головой и слегка отодвинулся.       — Сэр, полагаю, вы не успели ознакомиться со всеми документами? — осторожно уточнил кто-то из делегации.       — Неужели в последних отчетах можно было найти что-то, кроме уже набивших оскомину повторений и восхвалений аборигенов? — неприятно ухмыльнулся глава дипкорпуса. — Не думаю. Долго еще ждать? И к чему весь этот маскарад, разве я не приказывал послу Лемару отчитаться как можно быстрее?       — Сэр... Посол Лемар перед вами. Прибыл как можно скорее, как вы и пожелали.       Широкий жест, которым отвечавший указал на стекло, заставил плававшего там шевельнуться и затанцевать.       — Готов дать ответ — когда будут вопросы — премного рад видеть, — последовал перевод.       Кто-то в делегации хмыкнул: смещение приветствия в конец длинного танца было на грани вежливости. Перевод, кстати, был машинный. Размещенные по всему периметру аквариума камеры снимали трехмерную проекцию движений и передавали ее на анализатор-переводчик. Компьютер говорил приятным, но немного неестественным голосом самого посла, словно его не записывали, а синтезировали.       — Что это значит, Лемар? — желчно осведомился глава дипкорпуса.       На внутренней стороне бассейна по краю стекла пробежали субтитры, повторяющие его реплику.       — Простите — не понимаю — прошу разъяснения.       Вопреки серьезному ответу, по волосам и плавникам посла то и дело пробегала мелкая рябь, заставляя их почти пульсировать.       — Почему вы там, а не в своем кабинете, что это вообще за маскарад? Мне казалось, вы должны уже давно собрать вещи и быть готовым покинуть Океан обратным рейсом.       — Сэр... Вам точно стоит ознакомиться с бумагами, — влез все тот же человек, потому что Лемар за стеклом застыл, замер в полной неподвижности — только широко распахнутые глаза выдавали степень его шока. — Видите ли, это и есть его кабинет.       — Вы издеваетесь, Залман? — рявкнул глава дипкорпуса, разворачиваясь к говорившему, не замечая, что для посла все так же продолжают идти титры — кто-то из его помощников-техников счел, что это важно.       — Никак нет, сэр. Видите ли, именно в бумагах как раз и был отчет о несчастном случае, произошедшем с послом Лемаром больше года назад, — Залман, прибывший на базу с полгода назад, как раз чтобы принять дела у предыдущего посла, спокойно смотрел в глаза начальству. — Требуя от него улететь с Океана, вы предлагаете ему мучительное самоубийство.       Неоновая фигура за стеклом затанцевала, изгибаясь и раскрывая плавники, поводя ими, хвостом и даже волосами, которые, очевидно, именно что волосами и не были. Бесстрастный голос зазвучал из динамика, описывая тот самый несчастный случай.       — ...потерял сознание. Возможно кома — не могу сказать — не хватает знаний.       — Что?..       — Посол Лемар выжил лишь благодаря помощи океанидов, — почти механическим по безучастности голосом пояснил Залман, отвернувшись и глядя на вновь замершего, замолчавшего посла. — Сэр, вы читали последние отчеты о «панацее»? Их отправили буквально вчера, но вы должны были получить копию — они с пометкой «крайне важно».       Фигура за стеклом внезапно изогнулась и «взорвалась», распушив все плавники и волосы.       — Ха! Ха! Ха! Ха! — загремело из динамиков.       — Посол Лемар считает, что название препарата дано неверно, — не дрогнув ни единым мускулом, прокомментировал этот жуткий машинный смех Залман.       Глава дипкорпуса хватал ртом воздух, не находя слов. Потом резко развернулся на каблуках и пошел прочь, остальные, переглядываясь, потянулись за ним.       ...согласно накопленным в ходе исследований данным о препарате «панацея», его действие является не тем, что прогнозировалось изначально. Оздоровление при кратковременном приеме — лишь побочный эффект, тогда как основное действие препарата на человека вызывает перестройку организма, подверженного его влиянию, под окружающую среду. В экстремальным условиях эффект усиливается в десятки раз, позволяя...       Переговорный зал опустел. Только один человек обернулся на пороге и, увидев, что посол не спешит уплывать, вернулся к стеклу.       — Знаешь, — Залман задумчиво покачал головой, — может, оно и к лучшему. Я уверен, «панацее» еще найдут применение, и кто знает — может быть, люди поселятся и на Океане тоже. Представляешь, ты будешь не один там. Это ли не настоящее чудо?       Он прижал ладонь к стеклу, и с той стороны легла другая, между растопыренных пальцев которой натянулась перепонка. Лемар насмешливо улыбался, словно безо всяких танцев говоря: «То еще... чудо».