Методы сценического поцелуя

Антон его следующим утром ждал. Или днем. Три смены по двенадцать часов, выспаться — шесть, и три на дорогу. Антон почти ушел на лоджию, подобно Кондратию Федоровичу, писать стихи в ночи, но тут запищал электронный замок. Антон встрепенулся, в коридор выглянул, И точно! Макс, бухает на пол дорожную сумку, раскрывает руки. Антон за пару шагов рядом оказывается, обнимает, трется о нос — носом, щекой — к щеке, щетина колется, побриться Макс не успел. Пальто в измороси снять — тоже, на Антоне пижама, ну и плевать. Макс гладит по спине, хочется прижаться — теснее, вплавиться ближе, но если начнут — не остановятся, а Макс в душ точно хочет с дороги, и… — Я в душ, — от колкого бархата в голосе Антона до мурашек прошибает. — Быстро. В ванной вода шумит, Антон, плюхнувшись на кровать, скроллит инсталенту. И вдруг замирает. В красном свете силуэт хрупкого девичьего тела: острые соски, изгиб бедер и трогательная бедренная косточка. Дальше бы перелистнул, да ни профиль, ни губы на этой косточке ни с кем не спутаешь. И подпись. Антон листает карусель. Шум в ванной стихает, Антон бросает гаджет на кресло. Макс выходит из душа босиком, полотенце обернув вокруг бедер, поводит плечами, вырубает верхний свет и к кровати подходит, протянув руку, щелкает бра. Опирается коленом о кровать, ладонями — над плечами, нависает сверху перед тем, как поцеловать — у Тоши от этого глаза загораются. Поцеловать, бедрами притереться к бедрам. Тоша обычно тянется снизу вверх, телом, лицом и губами, целует — кадык, подбородок, губы, а Макс нарочно задирает голову. Тогда Антон шипит: поимей совесть! Поимею, но не совесть, фыркает Макс, но сегодня все по-другому. То есть Антон его обнимает, но мажет губами по подбородку, и все. — Что? — говорит Макс и ближе придвигается. Чтобы губами к губам, но поцелуй приходится на уголок рта. — Ты со съемок, — говорит Антон, будто это все объясняет. И то, что в душ с ним не пошел, и в гостиной не принялись целоваться всю дорогу до кровати, и… — Со съемок, и что? — Макс щурится, лицо Антона наполовину в тени. Сердце екает. — Ничего, — говорит Антон, спокойно говорит, но ладонями на плечи давит, отстраняет_ся. От Макса пахнет новым гелем — шоколадным молоком. — Отоспаться тебе надо. Он спокойно, правда, спокойно. Шагин знает, на съемочной площадке никто никаких оргазмов не испытывает. Вот только это уже четвертая сцена в сериале, а судя по первым трем, у партнерш нереальный кайф. А еще он, как никто другой, знает, как рядом с Максом плавит, когда тот в роль войдет. Войдет… Да блядь! — То есть вот так ты по мне соскучился, да? — роняет Макс, в углах рта залегает скорбная складка, стереть бы, ртом прижаться, но все силы уходят, чтобы сдержать бурлящий в груди кофейник, не обжечь кипятком. Спать — лучшее решение. Утро вечера… — А что с порога не развернул? — вторгается в поток мыслей Макс. — Спать? Выговаривать за работу — верх непрофессионализма, край, нельзя, но Макс бросает это: «не развернул», и внутри плещет несдержанным: — А ты что, так хочешь уйти? Обожгло. Макс вздрагивает и скатывается с Антона на другой край кровати. Садится. Никуда он не хочет, что за ерунда, он приехал с той же сумкой, с которой на съемках был, на одних энергетиках и кофе, а тут — Антон. Такой. — Когда соскучишься, с порога на меня запрыгиваешь, — колет Максим в ответ. — А тут не запрыгнул, ты сразу выводы делаешь? — парирует Антон, взъерошенный, злой. Да что случилось?! — Это неверные причина и следствие! Как у психолога твоего в сериале! А то, что я тебя здесь жду, здесь, в н а ш е й квартире, плохое доказательство? Шагин выпаливает это, балансируя на краю, и смотрит, смотрит. Несколько недель не виделись, у Антона съемки в Питере, у Макса — в Москве. У Макса щеки впалые, не так, как в «Кинастоне», но все равно. Щеки впалые, скулы острые и глаза огромные, весенняя Нева в ледоход. Антон готов обнять, повиниться, только вспышкой кадр мелькает — губы на бедренной косточке. Черт! — Так, — медленно говорит Макс. Вообще ему не очень хочется вот это все, но и просто сделать вид, что ничего не было и дальше, например, целовать Антона в бедро тоже ведь нельзя, поэтому он встает. Как-то неправильно выяснять отношения, сидя на той самой кровати, где вы с таким энтузиазмом… — При чем тут наша квартира, доказательства — чего, кстати? — и мой психолог? Точнее даже не мой, и сериал не мой, и… Кто бы сомневался, что Антон сразу подорвется? Кто угодно, только не Макс. Шагину не по нутру снизу вверх смотреть, как обычно любит, глаза сверкают, весь собирается. — Доказательства? Того, что я соскучился. А ты вот явно не скучал, судя по фоткам с площадки. Вся инста в них! Не вся, думает Макс, да и там пара кадров. А потом до него доходит. ОПЯТЬ? Он даже вслух это, кажется. Опять, опять Антон делает далеко идущие выводы по трем постановочным фоткам для продвижения с миллионом дурацких хэштегов. И, разумеется, все выводы о том, как Макс там… не работой занимается. — Антон, — говорит Макс, — Александрович, что за детский сад? Тебе на пальцах показать, как такие фотки делают и для чего? Я к тебе ехал не для того, чтобы в очередной раз… Если ты скучал по тому, как ревновать меня к каждому столбу, то нафиг оно надо вообще! Ах вот так? Нафиг надо?! Антон вскидывается, взвивается, на ноги вскакивает. — Да и правда, нафиг? — шипит он, яростно одергивая задравшуюся пижаму, а у Матвеева полотенце сползло, пресс открывает. Кубиками. И-де-аль-ный. — Это не столб, мой дорогой, это партнерша твоя очередная в сцене 18+! И не мое дело. А ты что бы, на меня спокойно смотрел, если б я так, а?! — Я на тебя спокойно никогда не смотрел. И не смотрю, — говорит Макс тише, признаваться в этом совсем не хочется, но его как кнутом по ребрам обжигает «и не мое дело» — Антон говорит это и гаснет, выцветает и скучнеет ресницами, зрачками и скулами, — в смысле, когда ты с кем-то ещё работаешь, не со мной. Но партнерши… Тош, ну ты же знаешь, как это работает, ты сам… умеешь. 18+ хорошо идет примерно всегда, а здесь и сценарно укладывается. Макс обходит кровать, и она словно в отместку больно пинает его под коленку. — Только не говори, что ревнуешь, — дергает уголком губ Антон, он бы, пожалуй, тарелку схватил, только они в гостиной. Поэтому с размаху — по шкафу, шипит сквозь зубы и рукой трясет. — Возможно, это я не такой уж профессионал, — негромко говорит он, вздрогнув, когда Максим приобнимает его за талию. — Так, чтобы смотреть потом было не стыдно. А уметь умею, но не делаю же. Хочется заорать: еще как делаешь! Только не с партнершами чаще, а… но орать прямо сейчас у Макса нет голоса, есть возможность ответить по-другому, чувствительнее и… и зачем? — Не ревную, — говорит Макс и не убирает рук, Антон дергает подбородком и рвано, шумно выдыхает, — просто смотреть не могу спокойно: себе забрать хочу. С площадки, а ещё со сцены, а ещё когда ты кофе покупаешь и улыбаешься девчонке за кассой, тоже хочу. А это из какой роли, мог бы сказать Антон. Не говорит, лицедейство они оба отличают, про-фес-си-о-наль-но. И дело даже не в том, что он все у Макса смотрел и все примерно помнит, а в том, что от интонаций и слов продирает до мурашек. Антон вздыхает прерывисто и прижимается плечом. — А я не могу, не могу, когда это все в багровых тонах и ты ей бедро целуешь. — Антон… Тошенька, Тош, — вырывается короткое, нежное, растерянное даже у Макса, он подталкивает обратно к постели, та не скрипит, выдыхает едва слышно, так же как и Макс — в шею, ворот мягкой серой домашней футболки, штаны… Штаны Макс тоже с него стягивает, тут же прижимается губами к внутренней стороне бедра. — Тош, у меня ты во всех тонах, во всех сценах, и во всех ракурсах. Только ты. Макс говорит, а у него в углу рта красное запеклось. Обязательно нужно было так натуралистично? Но спросить Антон не успевает, горячее дыхание на коже, под кожей, весь-Макс-давно-под-кожей. Антон всхлипывает сквозь зубы, и плечо сжимает, сдергивает полотенце — ты-у-меня-тоже. Возбуждение возвращается не просто быстро — рывком, рывком же словно подтаскивает Макса ближе, и он вжимается в теплую кожу губами, зубами, лицом и ещё кусает — до розового четкого следа, и его Антон — вот такой: ершистый, упрямый, тем… — Темпераментный, — шепчет Макс, подтягиваясь на руках и носом задирая на чужом животе футболку, у Антона встает мгновенно, как и у него самого, — пиздец по тебе соскучился… — А говоришь, я не… соскучился, — упрямо шепчет Антон и тут же снова всхлипывает, рот себе ладонью зажимает, это не загородный дом, хотя здесь бы звукоизоляцию то-же. И тянет, тянет ближе, губами по подбородку, скуле, губам, ладонями по талии, бедрам, кожей к коже. Так хочется, что трясет. — Ну что я могу умного сказать после 28 часов съемок почти нон-стопом, — смеется Макс и целует снова, в уголки упрямых тонких губ и ещё в кончик носа, и трется: медленно, жарко, жадно — бедрами, и ловит чужое всхлипывающее «Макс» своим языком. Ничего лучше не говорить, когда они оба обнаженные нервы, коротящие оголенные провода, нужно только дышать друг другом и ещё кожа к коже обязательно: от рубашки отлетает несколько пуговиц, но это ничего, у Макса таких набор, комплект, а вот Антон такой один и единственный. — Ничего… охх, — выдыхает Тоша и за смазкой тянется, по классике все, ну, почти, она под матрасом где-то. У Макса внутри разжимается, когда теплые ладони скулы обнимают, лоб прижимается ко лбу. — Поэтому рот занимай с порога, — Макс целует ещё и ещё, смазка давно открывается наощупь, не глядя, Антон на ощупь горячий весь, от губ до коленок у Макса под ребрами, внутри ещё, ох, блядь, жарче. — Тош, без резинки — можно? — Макс бы добрался, дежурный набор у них обязательно в наличии, где-то на полке, там ещё светящиеся есть, Макс купил по приколу, Антон не сильно заценил, но… Антон его держит коленями, гладким тесным и жарким вокруг пальцев, и оторваться решительно не… Никак. — Давай уже, что ты тянешь, — сквозь зубы, чтоб не в голос. — Тебя, — говорит Макс и тут же целует снова, быстро и жарко, и фыркает, потому что нетерпеливый и требовательный Тошенька это… — тяну. Но больше не буду, держи себя под коленками. Они редко, на самом деле… чтобы совсем без. Смазки бы ещё добавить, и пальцев было только два, не привычные четыре, но терпеть (тянуть) дальше и правда сил никаких нет, ни человеских, ни Максовых. Макс и не тянет: головкой входит медленно, а вот дальше… дальше и дольше ему плескает вдоль хребта кипятком, и он толкается почти бессознательно, почти на всю длину, и тут же замирает: — Блядь, Тош, ты… Как? Нормально? Макс толкается — и в глазах темнеет, личный… персональный космос, блядь. У Макса капли на ресницах, и Антон что-то сдавленно стонет и бедрами двигает, чтобы всего Макса — в себя. В себе. Макс наклоняется и ртом ловит этот шумный стон, этот шумный пиздец по имени Антон, и брать его вот так: глубоко, тесно, лицом к лицу, чтобы зрачки расширившиеся — за край постели, и напряженное горло, и… «Тош, Тош, Тоошенька» — вслух или нет, Макс уже не соображает. — Макс, Макс, Маааакс, кажется, они в унисон стонут, и Антон еще хрипло-бесстыдно-нежное: «Мой, мой, мой». Слово короткое, а в нём весь Тошенька — а ещё Макс. Конечно твой, а ты — мой, упрямый, самый нужный на свете, а ещё дурак, а ещё… Макс забывает, что хотел — мысленно или вслух — обязательно высказать Антону потом. Потом… не существует, пока они влепляются друг в друга телами и пока под ним вот так выгибается и крупно, жарко вздрагивает на каждом толчке. Никаких «продержаться подольше», никаких мыслей о ракурсе, позе, растрепавшихся волосах, Макс вгоняет член до яиц, до хлюпающего мокрого шлепка, и чувствует, как Антон сжимается сильнее, чаще, как ему тоже нуж-но, и прямо сейчас… — Тооош, давай, — Макс переносит вес на одну руку, освободившейся ладонью ведет вниз по чужому напряженному животу и накрывает мокрую, горячую головку, — давай вместе… Их обоих выламывает, выжимает до капли от оргазма. Тоша едва выговаривает, хрипло, часто дыша: — Не… выходи. Побудь так немного. «Склеимся», думает Макс. «Пускай», думает Макс и тщательно, медленно выцеловывает плечи Антона, собирает губами солоноватое и дрожащее упрямое «не отпущу» с губ и ресниц, Макс уже ни о чем не думает, просто не может, растекаясь телом по телу, жаром по жару, коленями и локтями упираясь в постель и прижимая к постели собой… «Я очень тебя…» — Ты вот говоришь, у меня партнерши по съемкам, — говорит Макс, когда оба отдышаться успевают. Лежат, обнимаются, разморенно сплетясь руками и ногами. Сейчас самое время раз и навсегда, ладно, до следующей сцены тему закрыть и отдохнуть вдвоем целых шестнадцать часов. — А у тебя партнеры. — И что? — моргает Антон. В смысле, это же коллеги, и он никогда ничего такого… — Вот! Улыбаешься всем, и ресницами своими этими… — Не понял? — Антон на Макса пялится, мистера «ресницы девичья мечта»! А что, густые, длинные, тестостерона много. — Не понял, мы что, мериться будем? Ресницами? Макс хохочет. — Тащи линейку! — Придурок! — добродушно, сыто ворчит Антон, выбирается из рук, встает. — Будет тебе линейка! Но если выиграю, то… — Что? — Макс приподнимается на локте, склоняет голову, открывая шею, так и тянет немедленно вернуться обратно. Укусить, след оставить. Позже, потом. — Узнаешь! — фыркает Антон. Внутри дрожит счастливое — со всеми партнершами, съемками, сценами 18+, Макс — его. И это взаимно.