Розовый снег

Розовый веер. Площадь похожая на веер. Алюминиевое холодное солнце. И розовый снег. Кто сказал что с возрастом мы прекращаем верить в новогоднее чудо? Кто? Мы сами себе и сказали. Доверительно так, почти по-детски нарочито взрослым поучительным тоном, снисходительно похлопывая по плечу, мешая в карманах правду с ложью в равной пропорции, которой позавидовал бы любой аптекарь с Молочной Горы. Мостовая с выдранными камнями. Они так похожи на пряники, особенно те что покрыты не ледяной красной коркой, но чудным розовым снегом, похожим на праздничную глазурь. Сахарную, сладкую, вкусную. Увы, но во рту уже ставший привычным привкус железа. Слюна горькая, вязкая, солёная — сглотнёшь и кажется будто выпил человеческой крови. А что если так и есть? Нет. Просто ел снег. Розовый снег… …Давным давно, в некотором царстве, в некотором государстве жила царица-императрица, может Ольга, может Марфа, может Екатерина, может Елизавета, не суть. Как и полагается владычице земной решила она осмотреть города своей державы, села на галеру и пустилась в путь по реке-богатырше Вольге. И вот незадача — сойдя на одной из пристаней уронила веер! Розовый? Пусть тоже будет розовый! И из него тут же выросла площадь! А вокруг неё собрался город; большой, красивый, далёкий от всех границ, скрытый в бору, путь до которого только водный. И вышли из бора звери и стали людьми — подданными царицы. И все присягнули ей на кресте и евангелии в вечной преданности. Императрице так понравилось это чудо что она, продолжив своё путешествие с севера на юг, с запада на восток, разбросала по всем берегам могучей реки, проистекающей из сердца её державы до самого Агарьского моря, все свои веера какие были. И выросли сотни городов. И вышли звери. И присягнули. И так Рутения вновь стала Гардарикой, как звалась в древности, когда вдоль рек были одни города и варяги и руги с северных краёв гостили там, путешествуя от Ругиланда до Царьграда, дивясь силе и крепости местных жителей… Вот кто просил эту императрицу переносить столицу в эти края — чьи жители когда-то были зверьми? Кто? Поручик Михайловского гвардейского полка Миндалёв не хотел отвечать на этот вопрос. Он вообще не хотел сейчас ни на что отвечать. Лишь копя под языком горькую слюну, смешивал её с злобой и утробным беспомощным рыком. Ведь он тоже был зверем, давшим присягу этому вееру императрицы. Розовый снег. Что они наделали со своей Родиной? Что она сама наделала с собой? Коробка строя уже не щетинится штыками. Не перед кем. Уставшие устоявшие оловянные солдатики. На лицах какое-то исступлённое непонимание — что вообще происходит? Только рядовые? Даже офицеры, даром что гвардейцы. Нет. К такому их жизнь вряд ли готовила. Это не война, это куда страшнее. Шинели, погоны, всё такое глупое и непонятное теперь. Розовый снег лежит под ногами. Кто-то косится на опустевшие места в строю, кто-то незаметно от офицеров, разматывая оборванный грязный от пороха башлык, выжимает кровавые рукавицы. В середине строя вертится рядовой, потерявший головной убор с пробитой головой. Санитарной команде не удалось вытащить его из сомкнувшегося строя — так он и остался стоять бешено вращая глазами, пытаясь понять, то ли за что его познакомили с взлетевшей мостовой, то ли куда же всё-таки делась его папаха? Щедрое небо словно из жалости дарит ему новую шапку — из снега. Розового снега. — Маршал Рауль расстреливал свой народ из пушек прямой наводкой. Кайзер Каспар двенадцатью тысячами сабель у горла родных братьев пришёл к власти. Но они святые. А мы кто? — шепчет стоящий за поручиком дошедший до нервного тика подпоручик Рюмин. «А мы просто выполняем приказ…» — почти усмехается поручик Миндалёв и продолжает смотреть в глаза этому немому красноречивому непрекращающемуся кошмару. «Расскажи мне ещё одну сказку, Зима, расскажи и я усну вечным сном пока не поцелуют. Пожалуйста. Умоляю»… Не так страшна буря, как-то что после бури — обломки, огрызки и призраки прошлого. Внутри стихии легко привыкнуть. Внутри кита легко молиться. Когда в тебя летят камни и самодельные гранаты легко тупо орать «Первая шеренга! — Пли!» Всё просто. Зуб за зуб. Глаз за глаз. За веру. Царя. Отечество. За того солдатика с пробитой головой, за подорвавшегося мальчишку-горниста, за окровавленные сапоги и мокрые рукавицы. За родные бледные лица зелёного офицерства. За тех кто за спиной в здании Думы — думают. И за беспомощного мальчика чьё неудавшееся отречение вылилось в этот ад. И снег ещё не розовый, а белый. А красные лица бунтовщиков похожи на звериные морды, от чего ещё легче и проще. Что же потом? — Суп с котом… — шепчет поручик Миндалёв, намеренно соединяя последнее слов с «с». Скотом. Скотство. Самое обыкновенное и кровавое скотство. Империя из колыбели, из ковчега, вмиг превратилась в скотный двор, где на колбасу пустят всех, считая мясников. Потому что так захотелось. Безотходное производство в чёрной дымке иронии закатывающегося за горизонт алюминиего солнца проклятого века. «Я усну! А когда проснусь всё опять будет хорошо и понятно. Вот я закрою глаза и всё исчезнет, а потом открою — и все живы, не надо будет писать письма родным погибших при подавлении беспорядков…» Площадь похожа на веер. И уже почти не пахнет порохом. Уже без людей. Нет людей. Только звери. Живые и мёртвые. И снег — розовый снег. Мостовая разбита. Вокруг памятника царю Михаилу Первому словно стервятники кружит казачий патруль, пытающийся стянуть с посоха коленопреклонённого перед своим государем крестьянина-героя чёрный флаг. Адамова голова. Череп и кости. Надпись. «Чаю воскресение мертвыхъ и жизни будущаго века»… Какая ирония. Кто бы мог подумать что чёрным бекешам придётся снимать собственный девиз, который так ловко позаимствовала взбесившаяся толпа? Вот что они чувствуют? Бородатые, поджарые, красивые, с нагайками, на конях? Грех завидовать, но они не сделали ни единого выстрела в толпу. Только в воздух. Приказ шефа казачьего гвардейского полка — светлейшего князя Александра Царицкого. Михайловскому полку же досталась самая грязная работа — палить прямой наводкой, кланяясь гранатам и бомбам, а казачий и жандармский корпус просто разогнал толпу. Пехотное каре выглядит как свежий гроб старой идее о свободе выбора. И где справедливость? Где царь? «Царь во дворце. Как лицо ограниченное конституцией империи не может принимать такие решения. Справедливость на небе, потому что на земле её не заслужили», — сам себе молча отвечает поручик. Всё это так тупо и смешно. Ещё летом империей правил титан, богатырь подкравшийся к семидесяти годам бесшумно и незаметно для своих подданных. Святогор? Пусть Святогор. Ведь весь мир внимал и слушал, дышал и слышал. Везде было понимание и понятность. Мир и благоденствие. А потом скоро смерть. Революция. Конституция. Предательство. Неудавшееся отречение. Новое время. Так смешно. «Рыба гниёт с головы, да?» Нет. Рыба гниёт вся и если голова отваливается — остальное мясо просто идёт на дно, или же на корм падальщикам… Интересно что придумает на это Дума? — Отче наш, иже еси на небесех… — голос подпоручика Рюмина вытаскивает из сумасшествия бессмысленных размышлений. И вдруг всё становится понятным и простым. Ну да. Где-то всё это было. И мёртвый царь. И неспособная справится с переменами власть и юноша не умеющий, не знавший что делать. Смута? Может быть. Хотя скорее просто помутнение. Муть в чёрной воде истории, где даже с факелом скорее поймаешь ногу товарища чем жирного рака. И как народ от красных бантов летнего революционного угара дошёл до чёрных повязок приближающегося на санях по розовому снегу новолетия? «Сила действия равна силе противодействия…» Противно. И непонятно от чего. От глупости положения? От ситуации когда присяга из надгробного камня превращается в привязанный к шее? Когда крест уже не на груди, но на плечах и давит, вдавливает в землю всю роту, весь полк? В раскуроченную мостовую с этим проклятым розовым снегом. Что под ним? — Люди! Что же вы творите, люди! — разрывает немоту веера площади острый как меч голос. Строй вздрагивает, строй смотрит, строй видит — к памятнику в центре пробивается тощий дьячок в тонкой рясе с оборванной хорургвью в руках. «Спас Нерукотворный» — узнаёт изображение в голове отупевший, непонимающий, но свой голос. Кого спас? Зачем? Чтобы спустя тысячу с лихом лет солдаты на родной земле в столице истинной веры палили в свой народ, прущий напролом с иконами и церковными хорургвями, с гранатами и топорами? Чтобы делали залп за залпом как заведённые не обращая внимания на вопли и мольбу о пощаде? Стоило ли так страдать ради таких? Каких таких? Почему-то вспомнился молебен в честь принятия Конституции, ограничивавшей права царя и святейшего синода. Молодой новопоставленный полковой священник, вчерашний семинарист, вдохновенно распевал «Царю небесный» на шестой глас с таким довольный лицом, что было очевидно что унификация монархии завершена. Теперь и вправду только святая теократия, Дума, Патриарх и «Царю небесный», а что царь земной? — А царь Михаил фигура представительская, нужная лишь для продолжения сотрудничества с монархиями запада во главе с Верлинцами. Мы шагнули в новое время одной ногой, но вторая всё ещё в прошлом! — выводил мелодично на митинге после молебна единогласно избранный комиссар гвардии Шагов. Интересно, а где он сейчас со своими стриженными усами, значком демократа и розовыми практически девичьими губами? Целует ими розовые снег как полковник Суворов, которого расстреляли в упор провокаторы, или же прячется за развёрнутыми знамёнами? Кажется и двухглавые имперские орлы понимают в происходящем не больше оледеневших солдат. И только красные вываленные из клювов языки загнутые кверху показывают что они тоже вдоволь наелись снега. Розового снега. — … твою мать! Назад чернец! — рявкает казак, преграждая дорогу дьячку, сбивая с головы скуфью нагайкой. Но отчаянный не останавливается и прорывается к памятнику, где ловко закрепляет хорургвь рядом с чёрным флагом и хватаясь за постамент, за самые сапоги Михаила Первого, продолжает голосить, пугая лошадей казаков, разрезая площадь веера на равные секции, на живых и убитых, на солдат и народ. На участвующих и зевак. На тех кто верит и… — Завались уже, чёртов сын! Кому сказал — назад! — рычит всадник, промахиваясь мимо дьячка и сбивая оба полотнища прямо на раскуроченную мостовую, прямо в розовый снег. «Будут бить…» — внезапный звонкий голос разрушает оцепенение и внутреннее смирение с происходящим варварством. Что-то чёрное хочет передразнить — «Будут бить? И что? Не до смерти же! По твоему приказу только что столько народу положили, а ты только сейчас проснулся?» — Нет уж! К чёрту чёрта! Очнуться от морока никогда не поздно. Спасти хотя бы одну жизнь. Чтобы. Чтобы что? «А чтобы Его жертва была не напрасной! Мы не звери — мы люди!» — Отделение, приготовиться! — на всю площадь рявкает поручик Андрей Миндалёв, чем заглушает и брань казака, и испуганный вскрик дьячка, и гул толпы. По розовому снегу прокатывается талая покойницкая слеза. — Отделение, приготовиться! — тут же подхватывает командирское знамя подпоручик Рюмин, чем окончательно рушит хрупкую ясность происходящего. Безумие должно стать абсолютом. Потому что истинная вера и есть безумие для мира. Молодые унтеры роты Миндалёва начинают гавкать команды как сумасшедшие. Солдаты, подчинённое отделение, отмирают в одно мгновение, будто того и ждали. Словно это было последним желанием выбивших навечно из этого строя. А команды продолжают резать веер покрытый розовым снегом. Зеваки и отступившие бунтовщики, жандармские разъезды и казачий эскадрон ошалело следят за тем как одна из сторон пехотной коробки вновь принимает боевую изготовку. Винтовки Мозина взлетают вверх, опираясь прикладом на плечо, глядя прямо перед собой, в ожидании последней, самой главной команды. — Отставить! Отставить! Приказа не было! — визжит возникший справа комиссар Шагов, но похоже всем уже плевать. Отупевшие дикие лица внезапно принимают очень яркую человеческую осознанность. Застывшие у памятника казак и дьячок не двигаются, с ужасом догадываясь что они и есть цель воспрявших ото сна гвардейцев — от ощетинившейся шеренги отделяется одинокая фигурка поручика. — Стрелять только по-моему приказу! Прощай, будущий ротный! — напоследок, не оборачиваясь, бросает Рюмину Миндалёв и быстро перешагивает первого крупного похожего на медведя убитого горожанина с чёрной повязкой на рукаве тулупа. В одной руке топор, в другой у вечного бунтовщика икона. «Загадочная душа загадочного народа. Какие же мы идиоты!» — думает поручик и обнажает саблю, попутно занося над головой левую руку с именным пистолетом Сазана. — Стрелять только по моей команде! — ещё раз повторяет он уже так громко что на секунду вся площадь затухает в тишине. Затухает только для того чтобы через мгновение разорваться десятком противоречащих друг другу приказных возгласов, падающих на розовый снег смешной мишурой… — Вольно! Опустить оружие! Приказа не было! — Измена! Приготовиться стрелять по предателям! — Разомкнуть строй! Убрать штыки! — Сомкнуть строй! Примкнуть штыки! — Вольно! Обоймы в подсумки! — Готовсь! Перезарядить оружие! — Всем стоять! Никому не двигаться! — Измена! Схватить изменника! — последняя фраза комиссара Шагова уже не долетает до поручика, ведь он всего за какую-то минуту всеобщего замешательства безумной рысью по ковру из покойников пересекает половину кровавого веера и оказывается прямёхонько у памятника, прямёхонько у постамента у которого застыли казак и дьяк. Сапоги покрыты красной слякотью, башлык сбит, портупея от быстрого бега съехала в сторону, на золотых погонах розовый снег, а в глазах ужасная решимость. Поручик знал что выглядит сейчас страшно, что выглядит как зверь, но зверь не одинокий и чертовски человечный. С ним по усеянной убитыми площади прошла вся его рота. Мысленно. Да они остались на месте, но так и не подчинились ни одной из команд, кроме его. Они остались людьми. Остались ведь? Пожалуйста спаси их! Пощади тех и вообще просто прости! На разорванном чёрном транспаранте выведено белым: «Верните нам царя!» — Не убивайте! Молю! — вскрикивает дьячок, при сближении и тут же замолкает, увидев стеклянный взгляд Миндалёва. — Ваше оружие! Вы арестованы! Быстро! — орёт на казака гвардейский офицер и тут уж уже без разницы что там веер, что там звери и почти тысячелетняя история империи. Главное одно — человечность. — …ядь… — выдыхает всадник и быстро спешившись скоро отдаёт поручику саблю, карабин и нагайку. Так просто будто нашкодивший мальчишка, пойманный не за тем. Поручик кидает всю эту сбрую под ноги. В их сторону уже спешат другие казаки, жандармы и целое отделение гвардии. Не Миндалёвское. Другое. Но плевать. Ведь этот бородач-сквернослов в папахе тоже остался человеком. Увидел в глазах офицера свою смерть и решил не шутить с человеком который держит пистолет не дрожащей рукой. — Прочь… — хрипит поручик Андрей Миндалёв и, предвидя скорый конец этого глупого спектакля, который кончиться очень плохо для всех, убирает саблю в ножны. Пистолет — за пазуху чтобы не отобрали. Потом быстро снимает свою офицерскую папаху и склоняется над поверженной хорургвью. И как только этот хлипкий дьячок нёс её такую тяжёлую? «Что же ты плачешь, отче? Я не убийца — я дурак. И нас таких — целый полк. Целая страна…» — улыбается одними глазами плачущему испуганному дьякону поручик и протягивает ему древко на котором теперь спутавшиеся вместе и живой Спас и мёртвый Адам. — Господи благослови… — отвечает дьячок и опускается на колени, совсем как крестьянин-герой на постаменте перед своим царём. — Исповедую единое Крещение во оставление грехов. Чаю Воскресение мертвых и Жизни будущего века… — шепчет в ответ через безумный отчаянный оскал поручик Андрей Миндалёв и, перекрестившись, оборачивается к подоспевшему строю во главе с комиссаром гвардейского Михайловского полка. Ну наконец-то! Вполне себе человеческие испуганные шокированные лица! Ну и что, что взведённые винтовки, примкнутые штыки и полная боевая готовность? Ничего! Ненастоящее всё это! «А я настоящий! Настоящий дурак! Зато всё не зря!» — только и подумал, приветливо улыбаясь сослуживцам, поручик, отлично зная что будет дальше. Много в языке народов Гардарики иностранных слов, но кроме новомодных революций с конституциями, да гуманизьмами, есть вполне себе старинное и точное — трибунал… — Во время подавления бунта чернотысяцких на, ранее «Царской», ныне «Народной» центральной площади стольного града Ярославля… проявил слабость… нарушил приказ… изменил присяге… заступился за запрещённого дьякона Спасской церкви… Максима Царёва… члена радикальной новомонархисткой контрреволюционной организации «Чёрная тысяча»… незаконно арестовал и изъял оружие у сотника казачьего гвардейского полка Григория Бляхина… сдался без боя… именной пистолет сдать отказался… — тусклым голосом зачитывал с листа генерал гвардии Олег Христофорович Шипов. Вот о ком стоило бы подумать тогда на площади, ведь он всё то время пока шла бойня орал матом на всю министерскую кодлу под высокими потолками думы, пытаясь подтвердить своё право отдать приказ не стрелять в народ. Не получилось. По Конституции последнее слово не за старыми вояками, а за младореформаторами. За это тоже в своё время голосовали единогласно и армия и народ и расформированный синод. Но точно ни Миндалёв и Шипов. Видел он из окон этот позор? А то что было потом? А то что после этого потом? Видел. Судя по тому как быстро поручика выколупали из лап чрезвычайки — видел очень хорошо. Миндалёв был благодарен. Только так как может быть благодарен крестник своему крёстному и как солдат быть благодарен своему командиру. Отцу-командиру. Отцу который не предал и не бросил. Не оставил подыхать в каше розового снега, задыхаясь от собственной беспомощности и бесчеловечности. «Он не предал — а ты?» — сам себя спрашивал поручик и не отвечал. Ведь он предал не Олега Христафоровича, а всего лишь его ожидания, чаяния и надежды. Ведь старый ветеран Адамовой войны, Первой Отечественной, желал ему только хорошего в жизни и карьере, но нет. Всё коту под хвост… Да можно было промолчать, простоять, перетерпеть, пропустить, промотать, забыть. Но такое не забывается. Никогда… — Анрюш, ну вот зачем? — наконец сняв крохотные очки с смешного носа, и протерев слезившиеся глаза, тихо спросил генерал. Его кабинет с потолком выше неба был таким родным и тёплым. А тон таким семейным и фамильярным. Он предпочитал тет-а-теты всяким там диалогом под зорким взором адъютантов и штабистов с чрезвычистами. Это делало его любимцем всего полка, всей гвардии, но ненавистником всей штабной армии. Ну не может генерал гвардии быть хорошим! И умным и добрым тоже. И чтобы впереди на лихом коне. Нет. Всё это осталось в Первой Отечественной. А теперь новое время, нового Отечества, ведь да? — Меня учили что нельзя давать в обиду Божьих людей… — очень прямо и глупо ляпнул Миндалёв и тут же подхватил чай в стакане с красивым подстаканником со стола, ведь Олег Христафорович так стукнул по нему своим кулаком, что аж страшно. И тепло. Праведный гнев лучше холодного шипения офицера чрезвычайной комиссии, которому поручик правда отвечал с такой же прямой незамутнённостью. «Вы стреляли в бунтовщиков? — Стрелял! — Тогда зачем? — Захотелось…» — Он в запрете с революции! Он такой же священник как я Папа Рунский! — прорычал Шипов, нависая над столом и глядя прямо в глаза. Он был так похож на седоватого бурого медведя, обрядившегося в мундир с иконостасом орденов, что воспринимать его серьёзно как и весь произошедший кошмар не получалось. Да и разве есть что-то серьёзное в этих старорежимных баках, усах, бровях и причёске? Нет, настоящие генералы уже давно так не ходят! В моде чистые лица и раскуроченные покрытые розовым снегом площади городов империи… — На нём не написано. В рясе — значит священник. Тем более человек — безоружный! — как мальчишка начал оправдываться Миндалёв, улыбаясь затухающими глазами мертвеца. Это был глоток свежего воздуха родных степей и просторов перед началом конца. Ведь ничего ему за эти слова не будет и пистолет у него до сих пор не изъяли. Ведь что могут какие-то революционные порядки против чести и достоинства одного дурака который после бойни догадался о… — Этому «священнику» шьют «провокацию»! И промахнулся ты, батенька, очень даже оружный! Эти ищейки у него пистолет обнаружили и гранаты под рясой! — продолжил напрягать связки генерал и по всему, по каждому его жесту, каждой морщинке было понятно что это он так — для отстраски и дисциплины. Как отец, как батя — поорёт и перестанет. Да и причина крика была понятна. Ведь на месте поручика Миндалёва генерал Шипов бы поступил точно так же, а вернее даже ещё круче — развернул бы свой гвардейский корпус на Думу и повыбивал бы все стёкла! Толпу бы правда тоже разогнал, но крови бы было меньше… Кричал он сейчас не поэтому, а потому что… — Ты понимаешь что тебя могли убить, родной? Как Пашку Суворова, новопреставленного, Царствие Небесное, в спину изрешетить? — наконец раскрылся полностью Олег Христафорович и, отвернувшись, долго высморкавшись, не поворачиваясь, хрипя, рыча и вставляя малоцензурные междометия, продолжил: — Не сберёг я вас, соколики мои! Подставил! … Всех. И Шагова этого дурака, ну кто его просил держать площадь …? Каре эти идиотские … как при Березине! Зачем? Чтобы вас всех гранатами закидали? Нет … чтобы не одна жирная думская задница не уделалась от страха …! Гвардию как стенку … гады! Чтобы что? Чтобы Держава дожила до Рождества? Христос нам бы не помешал! Прости Господи меня грешного! Дурак он в Еварике дурак! Но всё же… Или чтобы этот молодой придурок Рюмин теперь с ротой тоже был на волосок от трибунала …? «Моя школа…» — только печально улыбнулся Миндалёв, отлично себе представляя, как весь полк окружает его роту и вчерашние друзья и братья неохотно направляют друг на друга оружие, как подпоручик Рюмин смотрит на комиссаров и капитанов с майорами и как заклятье повторяет: «У меня приказ! Стрелять только по приказу ротного поручика Андрея Кирилловича Миндалёва! Ему как офицеру на первой шеренге строя по уставу во время подавления беспорядков положена полнота командования подразделением, только он может отметить приказ…» Да уж. Неудобно. Хотя если уж самого виновника этого кровавого человечного праздника непослушания вытянули из допросной, то и остальных тоже спасут. Ведь Миндалёв соврал, это не его школа, а… — Воспитал на свою голову офицеров героев! Надо было запретить читать вам Евангелие и другие книги! Грамотный солдат что дурная баба — творит что хочет! Как вы все в августе не порезали всю эту революционную кодлу на ленточки для аксельбантов за Государя Михаила Александровича, понятия не имею… — наконец выдыхается генерал Шипов и поворачиваясь, не утирая слёз, смотрит Миндалёву прямо в глаза. Как отец. Как Христос с хорургви Спаса Нерукотворного — сурово, но с любовью. И глаза у него такие же большие и чёрные, а подглазины такие тёмные и страшные. И вопрос один — а сколько нам самим надо будет пострадать чтобы это искупить? — Поедешь в крепость в Картвитии под защиту святого Георгия! — произносит напоследок Олег Христофорович и всё-таки, не сдержавшись, обходит стол и заключает нелепого и помятого Андрея в свои крепкие медвежьи объятья. Кабинет до самого потолка оглашает хруст грешных офицерских костей. Розового снега нет больше ни на башлыке, ни на шинели, но сапоги всё ещё напоминают о бойне и морозе. За пазухой именной — подарок Шипова, не зря не сдал, отстоял, ведь и сам генерал тихо для взаимности произносит: — Чтобы я своих орлов дал сгноить и разжаловать? Дулю им на салазках! Как все виновники без вины поедешь в горы; исправляться и набираться ума, а с этими столичными прихвостнями я разберусь! Трибуналом стращать? Да я так сделаю что завтра весь полк скажет что ты этому казаку-дураку жизнь спас от опасного террориста, которого же и обезвредил, да! «И ведь поверят! И все зеваки скажут и толпа подтвердит! Они же из-за спин да штыков жандармов только и видели что бег и розовый снег!» — про себя сухо и горько рассмеялся Миндалёв, а Шипов подытожил: — Но тебе пока лучше скрыться от всего это кошмара! Пусть тебя в горах колесуют, чем здесь. Не прощаюсь и не прощу если не увижу ещё раз! — Слушаюсь. Будет исполнено. Честь имею! — вполне серьёзно отвечает поручик, на что получает генеральскую сентиментальную оплеуху — «Дурак ты!», ну а как не дурачиться? Безумие стало абсолютом. Торжество Истинной Веры на крови виновных и невиновных. Новый год он встретит на южной горной границе империи вдалеке от столиц, политиканов, балов и новых бунтов. А площадь будь она Царская, или Народная так и будет стоять, с памятником первому послесмутному царю, перед которым на колени встал крестьянин-герой в шапке из снега. Розового снега.