Хрустальные слёзы

--- В дверь тихо постучали — робко, почти неслышно, словно боясь потревожить тишину этих скорбных покоев. Гюльфем медленно подняла глаза, возвращаясь из тяжелого омута собственных мыслей. — Войди, — произнесла она негромко, но твёрдо. Дверь бесшумно скользнула в сторону, и на пороге появилась служанка, низко склонив голову в знак почтения. — Гюльфем-хатун, — голос девушки дрожал от волнения, — Хатидже-султан велела узнать, не пожелаете ли вы составить ей компанию за завтраком в саду. Она сказала, что будет ждать вас, даже если вы откажетесь. При этих словах что-то теплое шевельнулось в груди Гюльфем. Хатидже всегда отличалась этим мягким упрямством — не оставлять тех, кого любила, даже когда те сами хотели раствориться в печали. — Передай госпоже, — ответила Гюльфем, стараясь придать голосу тёплые нотки, которые так давно не срывались с её уст, — что я с радостью присоединюсь к ней. Пусть подождёт меня совсем немного. Служанка просияла, поклонилась вторично и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Гюльфем осталась одна. Она подошла к высокому окну, отодвинула тяжелую бархатную портьеру — ткань цвета запёкшейся крови, выцветшую на солнце — и вгляделась в дворцовый сад. Там, под сенью старых платанов, она когда-то проводила самые счастливые часы своей жизни. Сулейман держал на коленях маленького Мурада, а она, смеясь, бросала им лепестки роз. Казалось, тогда само время замерло, чтобы подарить им вечность. Воспоминания нахлынули жгучей волной, обожгли изнутри. Но Гюльфем решительно отогнала их, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. «Этот сон… Он был таким реальным. Слишком реальным». Она опустилась на мягкое сиденье перед тусклым зеркалом и прикрыла глаза. Образы сна всё ещё стояли перед ней: пустой, выцветший дворец; она сама — постаревшая, с потухшим карим взглядом; жизнь, сведённая к жалкому существованию из милости. Чужая рыжеволосая женщина, что пьёт из её чаши счастья, как из черепа побеждённого врага. «Нет, — мысль ударила острой, холодной решимостью. — Я не хочу этого. Я слишком молода, чтобы хоронить себя в трауре. Слишком жива, чтобы стать тенью. Я хочу быть счастлива рядом с моим повелителем. Я сделаю всё, чтобы он вновь вспомнил ту Гюльфем, которую когда-то — о, Аллах, как давно это было! — казалось, любил так искренне». Она крепче сжала край дивана, чувствуя под пальцами прохладу парчи. «Мужчины не умеют делить горе. Они бегут от него, как от чумы, прячутся в чужих объятиях, топят боль в вине и ласках. Но я не позволю ему забыть меня. Если такова цена жизни в этом дворце — пусть. Дворец больше не увидит прежнюю хрупкую и тихую Гюльфем. Я буду бороться. Раз уж из этих стен нет выхода — я поднимусь на самый верх. Этот мир вновь узнает, кто такая Гюльфем». Мысли о Хатидже-султан — о её верной подруге, единственной, кто не оставил её в эти чёрные месяцы, — согрели сердце, разогнали ледяную корку отчаяния. Хатидже приходила к ней каждый день, даже когда Гюльфем не хотела никого видеть. Приносила сладости, которые та не ела, шептала слова утешения, сама едва сдерживая слёзы над телом маленького Мурада. «Моя милая принцесса, — подумала Гюльфем с внезапной нежностью. — Она поможет мне вновь завоевать сердце её брата. Я уверена в этом». Собираясь на завтрак, Гюльфем перевела дыхание. В груди поднимался странный, почти забытый прилив решимости. Она встала и направилась к резному сундуку с нарядами, который так долго стоял нетронутым. Слишком долго она пряталась за тёмными тканями траура. Слишком долго её волосы — густые, цвета воронова крыла — были стянуты в узел без единого украшения. Сегодня всё изменится. Она выбрала шелковое платье цвета утреннего солнца — яркое, живое, льющееся, как жидкое золото. Оно символизировало новое начало. Затем — длинные серьги из горного хрусталя, подарок Сулеймана в те счастливые дни, когда каждый его взгляд казался обещанием вечности. Камни нежно зазвенели, коснувшись её шеи. Густые тёмные волосы она распустила лёгкими волнами по плечам, а на голову надела изящный ободок, аккуратно закрепив на нём расшитый серебром шёлковый платок — скромно, но со вкусом. Перед зеркалом Гюльфем задержалась на мгновение. В отражении стояла красивая, по-восточному томная женщина с огромными карими глазами, в которых, словно в омуте, угадывалась глубокая печаль. Но сквозь эту печаль уже пробивался новый свет — живой, горячий, опасный. «Пусть видят, — подумала она. — Пусть все видят, что Гюльфем не сломлена». С лёгким вздохом, пахнущим розовой водой, она развернулась и покинула покои, направляясь в сад. --- Хатидже ждала её среди кустов роз — тех самых, которые когда-то посадила сама Гюльфем, ещё наивной девушкой, только вошедшей в гарем. Эти цветы были частью её прошлого, её радости, её любви. Но сегодня, как ни странно, они стали символом возрождения. Утреннее солнце, ещё не жаркое, ласково освещало лицо султанши, подчёркивая её нежные, почти прозрачные черты. Хатидже сидела на низкой софе, перебирая лепестки, и что-то тихо напевала себе под нос — старую мелодию, которую они с Гюльфем любили когда-то. Увидев подругу, Гюльфем остановилась на мгновение, чувствуя, как сердце сжимается от благодарности. Затем она сделала шаг вперёд и склонилась в почтительном, но тёплом приветствии. — Госпожа моя, — произнесла она негромко. Хатидже тут же вскочила, шагнула к ней и взяла её за руки. Её пальцы были тёплыми, живыми — такими же, как и её улыбка. — Моя Гюльфем… — в голосе Хатидже звучала искренняя забота, даже боль. Она всматривалась в лицо подруги, словно пытаясь прочитать всё, что та не решалась сказать вслух. — Как же я рада видеть тебя. Не просто видеть — видеть живой. Твой голос… Я так скучала по нему. Как ты себя чувствуешь? Гюльфем опустила взгляд на мгновение, собираясь с мыслями. — Мне уже намного лучше, султанша, — ответила она, вкладывая в слова твёрдость, которой сама от себя не ожидала. — Я поняла… поняла, что жизнь продолжается. И нужно жить дальше. Ради себя. И ради тех, кого мы потеряли. Хатидже ничего не сказала — только сжала её ладони крепче. Но в этом безмолвном жесте было больше утешения, чем в тысяче слов. Подруги неспешно направились к накрытому столу. Воздух в саду был напоён ароматами свежих фруктов — сочных персиков, дынь, янтарного винограда, — пряных восточных сладостей и, конечно, лепестков роз. Всё это создавало удивительную атмосферу уюта и покоя, так не похожую на холодные, пропахшие скорбью коридоры гарема. Они сели на мягкие подушки. Хатидже собственноручно положила на тарелку Гюльфем самый спелый персик. — Ешь, — сказала она с мягкой настойчивостью. — Ты стала слишком бледной. Матушка сказала бы, что так можно и заболеть. Гюльфем слабо улыбнулась и подчинилась. Вкус персика — сладкий, медовый — казался почти неприличным после месяцев безвкусной, пресной еды. Они говорили о многом — обо всём, что накопилось за долгие месяцы скорби и молчания. Хатидже рассказывала о дворцовых новостях, о том, как Валиде бранит служанок, о новых тканях из Бурсы. Гюльфем слушала, кивала, иногда вставляла короткие замечания. Но в глубине её карих глаз всё это время жила одна мысль. Наконец, когда служанки отошли подальше, Гюльфем поставила чашку с шербетом на стол и медленно, словно собираясь с духом, заговорила: — Хатидже-султан… позволь мне рассказать тебе кое-что. Хатидже внимательно посмотрела на неё, отложила виноградную кисть. — Говори, моя хорошая. — Мне сегодня приснился сон, — голос Гюльфем дрогнул. — Такой страшный, такой… живой. Будто бы я навсегда осталась в этом дворце без права на счастье. Как тень. Как забытая старая вещь. В сердце шехзаде поселилась другая — рыжеволосая, дерзкая, — и он больше никогда не вспомнил обо мне. А я… я превратилась в ничто. Она замолчала на мгновение, сглатывая ком в горле. — Я боюсь, Хатидже. Боюсь, что этот сон станет явью. Я не хочу жалеть потом всю жизнь о том, что сдалась, не попытавшись. Я хочу напомнить ему о себе. Вновь завоевать его любовь. Скажи… — она подняла на подругу полные надежды и отчаяния глаза, — могу ли я рассчитывать на твою помощь? Хатидже долго молчала. Ветерок шевелил лёгкую ткань её платья. Затем она медленно накрыла ладонь Гюльфем своей. — Моя дорогая, — сказала она тихо, но твёрдо. В её голосе не было и тени осуждения. — Ты даже не представляешь, как я рада слышать эти слова. В последние месяцы я смотрела на тебя и боялась, что ты навсегда уйдёшь в свою скорбь. Что мы тебя потеряем. Она вздохнула, посмотрела куда-то в сторону дворцовых стен. — Я знаю, что говорит матушка. Что в гареме нет места любви. Что женщины здесь — лишь инструменты для продолжения рода. Но я не верю в это. Может быть, я наивна. Но мой брат… он достоин великого чувства. Он не может провести жизнь только с теми, кто смотрит на него с животным страхом или расчётливой лестью. Хатидже посмотрела прямо в глаза Гюльфем. — И если кто и способен подарить ему такое чувство — настоящее, живое, — так это ты. Я видела вас вместе. Я помню, как он смотрел на тебя. Так смотрят только на чудо. Гюльфем затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово. — Матушка, — продолжала Хатидже, — хоть и чтит законы гарема превыше всего, любит тебя как родную дочь. Ты всегда была почтительна, всегда знала своё место. Она не станет мешать. Более того… — Хатидже лукаво прищурилась, — я думаю, в глубине души она была бы даже рада, если бы брат вернулся к тебе. А не разбрасывался вниманием налево и направо. Она ободряюще сжала ладонь подруги. — Поэтому давай придумаем, как вновь обратить внимание моего брата на тебя. Не на ту Гюльфем, которая прячется в тёмных одеждах и избегает света. А на ту — живую, гордую, красивую. Какая ты есть на самом деле. Гюльфем слушала, и с каждым словом надежда — яркая, почти болезненная — разгоралась в её груди. Она посмотрела на подругу. Их взгляды встретились — и в них мелькнула искра понимания, решимости и тихого, почти детского заговорщичества. А потом обе девушки рассмеялись. Сначала тихо, неуверенно, а потом — всё громче и свободнее. Их смех разлетелся по солнечному саду, вспугнул голубей на крыше беседки, смешался с ароматом роз и мёда. В этот момент в сердце Гюльфем, пробив толщу льда и пепла, зародилась надежда. Хрупкая, как первый весенний росток. Но живая. «Любовь ещё возможна в моей жизни, — подумала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — И я готова бороться за неё. До последнего вздоха».